Бродяга

      В то воскресенье парнишка удобно устроился в глухом, узком проулке, издалека наблюдая за будущей встречей дяди Миши и его многочисленных «подопечных». Погода была прекрасной: тёплой, свежей, безветренной. Улицы были странно безлюдны. Казалось, что само время остановилось, наслаждаясь нежданно нагрянувшей весной.       Мальчик задумчиво скользил взглядом по округе, когда услышал низкий, скрипучий голос:       — Ты смотри, какая цаца. Светленький, миленький. Пойдём, малыш, с дядями…       Парень медленно обернулся и смерил незнакомца недовольным взглядом. За его спиной стояли две мощные, осклабленные фигуры с неприятными усмешками на лицах. От мужчин фонило агрессией и пахло чужаками.       — Вить, мне кажется, детка ещё не понял, что это не приглашение, — заржал второй и резко схватил мальчика за руку.       Тот лишь успел возмущённо пискнуть, как сильный удар в висок отключил зрение, погрузив в вязкую черноту небытия. Сознание возвращалось вспышками. Парень чувствовал, как его дёргают, тащат, в нос бил кислый запах немытого тела и перегара. Жёсткие руки щупали его тело, оставляя синяки и ссадины. Два хриплых голоса соревновались в «остроумии», мерзко хихикая и подначивая друг друга.       — Давно у нас не было такого хорошенького мальчика…       — А тебе есть разница? Дырка и дырка…       — Может, тебе и нет, а мне приятно с таким чистеньким, сладеньким, нетронутым…       — Эстет нашёлся…       — Что б ты понимал, придурок…       Голоса звучали издалека, будто сквозь вату. Мальчик не мог двинуть ни одной конечностью. К земле его прижимала непосильная тяжесть, почти перекрывшая кислород. Глаза не открывались, нос был забит нестерпимым смрадом. Грубые руки шарили по его обмякшему телу, путаясь в застёжках. Сил сопротивляться не было. Сосредоточиться не получалось. Сознание трепетало, грозя очередным провалом в липкое забытьё.       Глухие стуки ударов и сдавленный визг показались приятной музыкой, а хлынувший в лёгкие воздух — живительным эликсиром. Слабость ещё сковывала тело, но разум понемногу прояснялся. Проморгавшись, мальчик увидел в стороне два изломанных окровавленных тела и рядом — взволнованное лицо Михаила.       Невыразительный мужчина странным образом показался мальчику куда моложе и симпатичнее. При ближайшем рассмотрении оказалось, что дяде Мише едва ли исполнилось тридцать. Но седые пряди в тёмных волосах, осеребрившаяся щетина и ранние морщины старили его чуть ли не вдвое.       — Ты в порядке? — услышал мальчик низкий, глубокий голос.       — Вроде, — неуверенно прохрипел пострадавший.       Михаил помог парнишке подняться и, поддерживая шатающуюся фигурку за плечи, спросил:       — Куда тебя отвести?       — Никуда, — светло улыбнулся парень и слабо кивнул на остановку. — Беги, твой автобус сейчас уедет.       Мужчина неуверенно кинул взгляд на недовольного водителя, нетерпеливо жестикулирующего ему поторопиться.       — Иди, я справлюсь, — ободряюще кивнул парнишка.       И «дядя» Миша благополучно уехал. Дети расстроенно проводили взглядом скрывшееся за поворотом транспортное средство и уныло разбрелись, разбившись на небольшие компании. А мальчик незаметно встряхнулся, потянулся и лениво погладил один из крупных синяков на предплечье, который медленно светлел, словно стираемый прикосновением длинных, изящных пальцев.       Задумчивое выражение лица парня стало ещё более мрачным. Кинув взгляд на тела неудачливых насильников, он убедился, что в этот раз заслуженная кара настигла мерзавцев и без его участия. Михаил показал себя с ещё более интересной и интригующей стороны. Мальчик, немного подумав, решил изменить своим привычкам и в следующее воскресенье проводить мужчину до пункта назначения, чтобы выяснить, куда и зачем еженедельно отправляется любимый детьми Миша.       Время бежало незаметно, и эти дни пролетели, не запомнившись ничем. Разные лица, разные судьбы — и лишь свет в душе делал их примечательными для мальчика. На этой неделе он был особенно щедрым к достойным: одарил бездетную молодую женщину долгожданным чудом, умирающему от неизлечимой болезни отцу большого семейства даровал внезапную ремиссию, а дряхлой старухе — ещё несколько лет осмысленной жизни, чтобы она успела увидеть рождение и впервые шаги желанного внука.       Парень выполнял своё предназначение почти машинально, не проникаясь ни добротой, ни жестокостью незнакомцев, как бывало ранее. Все его мысли были поглощены молодым военным, пережившим, по ощущениям, немыслимые потрясения. Отстранённость мальчика растворилась в странном, почти тревожном желании поскорее увидеть и поближе познакомиться с таинственным мужчиной.       Вспоминая их последнюю встречу, парень с улыбкой представлял зелёно-карие глаза, россыпь редких веснушек на светлой коже, волевое лицо, в котором упрямство, смирение и сдержанная боль переплетались в единое целое.       Этот образ не выходил у него из головы. Он казался треснувшей маской — привычной, надетой по долгу или привычке, но всё время грозившей соскользнуть. Там, под слоем усталости, скрывалось что-то ещё. Что-то, что мальчик не мог пока назвать, но чувствовал кожей — тем самым чутьём, что помогало ему отличать добродетельных от проклятых.       Михаил ему понравился. Не как нравятся случайные попутчики или люди с хорошими манерами. Ему захотелось понять этого человека. Захотелось узнать, что за боль прячется в его взгляде. Почему он ходит туда, где память сильнее времени.       Мальчик хмурился, когда ловил себя на этих мыслях. Ему не было свойственно подобное внимание. Обычно он быстро понимал, кто перед ним, и ещё быстрее решал, что нужно сделать. С Михаилом всё было иначе. Хотелось наблюдать, всматриваться, ловить мельчайшие изменения во взгляде — и ждать прикосновения, осторожного, но твёрдого.       И что было особенно странно, ему вдруг захотелось, чтобы Михаил тоже его заметил. Не как одного из толпы, не как случайного мальчишку, попавшего в беду. А по-настоящему. Целиком. С насквозь прожигающим вниманием. С пониманием, с уважением, возможно, даже с интересом. Эта мысль была особенно опасной. Мальчик ощутил это сразу. Но, распробовав на «вкус», не оттолкнул. Это надо было обдумать.