La découverte

Жан Жан путался. Уже давно. Он не понимал, что чувствует к команде, к Кэт, к Лайле, к Джереми, к Бармаглоту, к Коди, к тренеру Римману, и всё это слишком изводило его. Он не хотел говорить об этом со своим психотерапевтом, но кому он ещё мог рассказать о той буре, что была в нем? В Гнезде не было выходных, праздников, дней рождений. Гнездо было местом, где действовал четкий режим, и Моро до сих пор не привык к тому, что у него есть столько свободного времени. Выходные, новогодние каникулы, просто свободное время после занятий, а не тренировки каждый час. Можно сказать, что это было непривычно, но он стал привыкать, и, на самом деле, ему даже становилось лучше? В зеркале было сложно узнавать себя. Пропали синяки под глазами, постоянные синяки на теле, не было кровоподтеков около носа или же губ. Единственное, что напоминало ему о прошлом — римская тройка на его скуле, ведь даже волосы отросли, и теперь их никто не вырывал при очередном срыве кого-то японской крови. В доме тепло. За окном, конечно же, нет снега, но на двери весит рождественский венок, на кухне из магнитофона играет веселая музыка, Бармаглот отдыхает в уголке, сложив голову на лапах, пока собственные руки заняты готовкой. Девочки отвлекались на танцы, поцелуи и что-то такое, но всё равно не хватало чего-то, что дополняло бы картину. — Я вернулся! — Джереми запыхавшийся, с розовыми щеками и полным беспорядком на голове, а девочки сразу же бросаются к нему с объятиями. Вроде, сегодня у него был ужин с семьей, но Нокс пообещал, что вернется как раз к торжеству, и он успел. Время было только одиннадцать вечера. — Ты как раз вовремя. Мы уже всё приготовили, сейчас будем праздновать, — на столе уже оказываются все блюда, кажется, даже бутылки с шампанским, пока Кэт и Лайла куда-то отлучаются, и теперь блондин стоит рядом с ним, глядя на то, как в последний салат нарезают помидоры. Он просто стоял. Не трогал, не обнимал, не делал чего-то, что мог бы сделать, но где-то в груди всё равно так хорошо просто от того, что Джереми рядом. И всё празднование он также тут, можно сказать, под боком, говоря что-то своим громким голосом, радуясь чему-то и всё равно светясь. Жан бы хотел пересилить это желание коснуться или стать ещё ближе, но пока не делает этого, боясь или же своей реакции, или же реакции Нокса. Моро знал, что такое алкоголь, и не хотел иметь с ним ничего общего. Он помнил, как давился водкой Кевин, желая напиться, и все его проблемы забывались, но никак не решались. Никто не хотел делать что-то с этим, и проще было дать бедному ребенку желаемую бутылочку, чем понять всю суть проблемы, но сейчас, глядя на пустые бутылки из под шампанского, алкоголь не вызывал отвращения. Кажется, Кэт спала на плече Лайлы, или, может, просто закрыла глаза, пока вторая что-то шептала ей и нежно поглаживала по плечу после того, как они устроили тут целое караоке, а затем что-то вроде дискотеки с танцами, и, почему-то, именно почему-то Моро не был против этого. Ему хотелось видеть объятия девушек, их улыбки, их любовь, и, может, даже Нокс мог войти в эту картину.. Сейчас он сидел на полу, обнимаясь с Бармаглотом, и, хотя собака не была против, Жану казалось, что нужно прекратить это. Тарелки быстро убирают, все остатки еды тоже, и, как не хотелось это признавать, он наблюдал за тем, как девушки отправились вместе в душ, а его мысли плавно перетекали во что-то другое. Они просто мылись? Может, целовали друг друга, а может, между ними было что-то большее. Время уже перевалило за два часа, как минимум, но Нокс не спал, даже не планировал, и даже Бармаглот уходит от его касаний. Видимо, кто-то слишком активно касался его живота или же гладил, поэтому блондин садится на кровати, почесывая свой затылок с таким оскорбленным видом. — Даже он устал от моей тактильности.. — В чем проблема лечь спать, капитан? — Я слишком пьян, чтобы уснуть. Легкий смех рвется из груди Джереми, пока он потирает глаза, а после подходит ближе, но смотрит. Так долго, так непонятно, с такой ноткой игривости в коричневом оттенке его радужки, что приходится просто пододвинуться и уже после почувствовать, как матрас прогибается под ещё одним телом рядом с ним. — И тебе нравится то, что ты пьян, Джереми? — Да. Я чувствую легкость, возможность не думать о чем-то серьезном, и даже могу сказать что-то, о чем все после забудут. — И ещё еле держишься, чтобы не обнять подушку. Жан заметил, каким был капитан. Точно таким же, но другим. Чуть милым, чуть расслабленным, чуть более тактильным, и это не вызывало какого-то отторжения. Светлую голову кладут на свое плечо, пока ладонь лежит на плече старшего, чуть поглаживая кожу его плеча большим пальцем, и тут дыхание Нокса становится чуть более спокойным. Вроде, был слышен стук дверей, и, кстати, Кэт и Лайла уже давно ушли спать, но они до сих пор сидели. В комнату светила огромная Луна, которой Жан так любил любоваться именно в такие ночи, и в какой-то момент ему показалось, что Джереми заснул, но нет. Его ресницы, что были так близко, трепетали, но он не спал. Его руки были при себе, и он не позволял себе что-то сделать. — Je t'aime, Jean. Это был французский. Я люблю тебя, Жан. Это было сказано так тихо, что казалось, будто бы Джереми не произнес этого совсем, но он это сказал. Моро поворачивается, и блондин привстает, снова потирая свои глаза. — Нет. — Oui, Jean. Французский. Из уст Джереми это могло звучать неумело, может, немного неправильно, но иногда они могли даже перекинуться парой фраз дома, в раздевалке или же сразу после репетитора Джереми. Сейчас этот язык, свой, родной, заставлял снова теплеть что-то в груди. И сейчас на этом же языке ему признаются.. в любви? — Тебе пора спать. — Я тоже так думаю. И он всё равно ему улыбается. Жан не понимает, как Нокс так легко меняет домашнюю одежду на спальную, так легко желает ему хорошей ночи снова на французском, и как уже через несколько минут с его стороны раздается сопение, пока собственное сердце никак не войдет в привычный ритм. "Я люблю тебя". Было ли это правдой? По настоящему ли Джереми сказал это? Его фраза о том, что все забудут слова, сказанные в состоянии алкогольного опьянения, совсем не помогала, и тихий шепот, которым блондин сказал это, до сих пор звучит в голове, стоит даже попытаться заснуть. Прошла, уже, кажется, неделя, но Моро всё равно не мог понять, как ему принимать эту информацию. Как ему спать, находиться рядом с Джереми и просто существовать, зная, что эти слова могли быть сказаны просто так? Но ведь капитан никогда не шутил. Это был капитан. Жан мог бы легко поговорить с блондином, но не говорил. Почему? Боялся, что всё это окажется правдой, и он не сможет ответить на его чувства? Возможно. Говорить об этом с Лайлой или Кэт было бы также страшно, или, может, просто не хотелось, а к психотерапевту его чувства и чувства Нокса никак не относились. — Зачем ты на меня смотришь? Бармаглот, господи, зачем Кэт так поиздевалась над именем собаки, лежит рядом на своей кровати, медленно виляя хвостом, и, может, он всё понимал, хотя это казалось полным бредом. Чтобы собака читала его мысли и понимала его слова? Это просто смешно. — Ты думаешь, это была правда? Дворняга приподнимает голову, и Жан видит в её огромных темных глазах свое отражение, которое он узнает. Это был он, но другой Жан. Можно сказать, что-то вроде его версии, где у него всё налаживается. Или уже наладилось, но пока что ладонь ложится на макушку собаки, почесывая пятнистую шерсть. — Думаешь, у нас что-то получится? — казалось, что он сходит с ума. Разговаривать с собакой? Достаточно комично. Но всё же, сейчас Бармаглот переползает к нему на колени, желая ласки и простых поглаживаний, поэтому пальцы уже давно зарываются в его шерсть, а собственные мысли утекают куда-то вдаль. Входная дверь хлопает, но это точно не Кэт и Лайла. Они ушли на свидание, сказали, что будут поздно, и единственный, кто мог прийти — Джереми. Почему-то блондин не заходит в комнату даже ради того, чтобы переодеться, и после десяти минут полной тишины в доме, Моро выходит из комнаты, стараясь идти так тихо, как он только может, и, если честно, у него это получается. Джереми был.. совсем непривычным. Его пальцы барабанили по столешнице на кухне, пока во второй руке была кружка с кофе, который, наверное, уже давно остыл. Вместо привычной улыбки на его лице была хмурость, желваки то напрягались, то снова расслаблялись, а брови были сдвинуты к переносице. Точно. Вроде, он сегодня должен был быть с семьей. Что-то случилось? Жан, наверное, мог долго наблюдать его выражение лица, пытаясь найти там что-то новое, понять, каким настоящим лицом может обладать капитан, но кто-то его замечает, и теперь все морщины как по щелчку исчезают с чужого лица, но глаза такие же усталые. — Жан? Сколько ты тут уже стоишь? — какая-то неловкая улыбка остается на лице блондина, пока тот как-то слишком нервно поглаживает свою шею, и Моро может узнать в этом жесте попытку защититься, поэтому легко перехватывает подбородок юноши в свои руки, не давая ему отвернуться. — Всё в порядке? — Нокс сейчас не может кивнуть, и его "да" такое неуверенное и тихое, что в это слишком слабо верится самому, поэтому выбившуюся из общей картины светлую прядь заправляют за ухо, думая о том, что же делать с этими погасшими глазами, в которых вот-вот должна появиться влага. — Да. — Ты врешь. Джереми хлопает глазами, ведь сначала не понимает эту фразу на французском, а его взгляд становится больше виноватым, чем грустным, пока его улыбка настолько вымученная, что хочется стереть её с лица. Был ли это настоящий Джереми? — Может быть, да. Глаза в пол, руки теребят конец футболки.. Жан не хочет, чтобы он притворялся. Сейчас в доме кроме них никого нет, поэтому Нокса легко прижимают к себе, чтобы положить ладонь на его золотистые волосы и начать гладить их, в то время как вторая рука лежит на спине, а удивленный вдох рвется из чьей-то груди. — Жан.. Это происходит медленно. Сначала ладони Нокса просто оказываются на его спине, так осторожно и нежно, просто обнимая в ответ, но после, стоит им сжать ткань черной футболки, до ушей доносится тихий всхлип, и кто-то предпринимает попытки вырваться. — Жан, понимаешь.. — Расскажи мне, что с тобой. Я хочу это знать. Может, Джереми боялся осуждения, а может, просто не привык быть таким. И только сейчас, когда стоит почувствовать, что его футболка пропитывается слезами, стоит понять, что капитан не железный, хотя, наверное, это было видно уже давно, особенно в последние недели. Если понаблюдать за Джереми, чем и занимался француз, конечно же, случайно, каждое его выражение лица, что становилось усталым после разговора с командой, его улыбка, которая так часто сползала с лица по вечерам и эти горящие огнем глаза, что переставали гореть после насыщенного дня, давали понятие того, что кому-то нужна была разрядка, или же хотя бы отдых. — Мама.. сегодня.. Будет ужин в следующую пятницу. Я сказал, что у меня игра, но никто не вспомнил, что я капитан. Знаешь, мне просто обидно.. Пальцы старшего сжимаются на его футболке, готовясь практически порвать её, а следующий всхлип звучит громом посреди тишины их комнаты. Моро никогда не видел таким Джереми, никогда не знал, что ему, как и каждому человеку, нужно было время хотя бы наедине или же самый простой отдых был также необходим, но нужно было понять это раньше. Жан мог огрызаться сколько угодно. Он мог быть злым, нудным или недовольным сколько он захочет. У Кэт есть Лайла. У Лайлы есть Кэт. А кто был у Джереми? Семья, которой плевать на собственного сына? И он был капитаном команды. Это был его последний год, и Нокс просто не мог позволить себе дать слабину. Он должен был отвечать каждому в любое время, обсуждать что-то с тренерами и просто быть таким, каким он есть, и поэтому сейчас происходит.. это. — Тобой гордится команда. Тренера. Может, твоя мать не знает, какой ты есть на самом деле, но мы все дорожим тобой, и каждый в команде любит тебя таким, какой ты есть. Даже сейчас. Пальцы стирают слезы с чужих щек, когда блондин отстраняется, и его глаза, даже красные, даже в слезах и такие влажные всё равно светятся именно сейчас. Возможно, свои слова не были такими хорошими и правильный, но та самая улыбка, которая была только для него, снова появляется на чужих губах. — Спасибо, Жан. Я.. мне стало лучше. Может, из-за своей улыбки или же характера Нокс так легко мог прийти в себя, и его ладони быстро умывают лицо. Истерики будто бы и не было, если не считать мокрое пятно на собственной футболке и красные глаза блондина, но сейчас он улыбался также, как и всегда, и что-то внутри снова теплеет. — Ты уже гулял с Бармаглотом? Нет? Пойдем, он, наверное, соскучился по своим друзьям на игровой площадке. А ещё открылась новая выставка с разными культурами. Хочешь сходить? — Джереми. Быстрый говор капитана прерывают, и тот застывает. Моро не хотел бы признавать то, что кто-то дернулся в его руках, когда он обнял своими ладонями скулы Джереми и остановил его, а собственные губы оставляют след на таком теплом лбу напротив, и карие глаза снова сияют, и снова так ярко, что его снова слепит. — Спасибо. Но всё же, пойдем на выставку? Это был привычный Джереми. Может, чуть уставший, может, с красными глазами и немного помятый, но всё равно с такими светящимися глазами, улыбкой, что поражала каждого, и с такими мягкими губами, которые прижимаются к линии его челюсти. Жан был не против этого. Он понимал, что это не могло обозначать дружбу или же что-то такое, но всё же — они были партнерами, и, может, такая поддержка нормальна для них? Но, стоит обернуться, как глаза натыкаются на дворнягу, что сидит у двери и чуть виляет хвостом. Может, Бармаглот правда прав сейчас. Может, правила изменились даже для него, и, может, что-то получится. О том, как далеко зайдет "это" и во что это выльется Моро просто не хотел думать, и ощущать присутствие снова счастливого Джереми рядом, когда он носился с собакой по площадке было намного лучше, чем думать о чем-то ещё. Может, сейчас Жан испытывал такое же счастье, как капитан, особенно, когда их взгляды пересекались в лучах закатного солнца.