Наложник императора или?...

Ночное признание и боль

      Тишина в покоях императора была громче грома.       Цзян Чэн лежал на спине, уставившись в потолок, пока слова Лань Сиченя по маленьким кусочкам понимания дробили его грудь на части: «Я вскоре женюсь».       Ни объяснений. Ни имён. Ни даже намёка на то, что это значит для них. У Чэна в голове всё болезненно гудело, как рой назойливых мух... Нет, шершней, которые больно жалили. К глазам подходила предательская влага, но Цзян Чэн сильнее всего этого, но как же хочется сейчас обнять того, из-за кого это всё, хочется плакать в его плечо, получать объятья и быть желанным... "Что Цзян Чэн сделал не так?! Что за принцесска вскружила голову императору?! На ком он жениться?!", все эти вопросы клубились колючим облаком и вонзались во внутренности.       Говорят, что слова могут ранить сильнее ножа, общечь сильнее огня и утопить, задушить влюблённый разум, влюблённое сердце. Это как раз тот случай, ведь в Цзян Чэна, что только научился доверять, вонзили нож, острый "я вскоре женюсь", он истекал кровью, прямо сейчас, невидимая кровь уже залила бы кровать, залила бы его страдания.       Кот, обычно спавший между ними, в тот вечер исчез — будто почувствовал, что здесь теперь не место для него. Цзян Чэн не закричал. Не ударил. Даже не спросил "на ком?". Просто встал — холодный, как лезвие, — и вышел.       Лань Сичень не остановил его, просто не остановил, он ожидал такой реакции, но пока слишком рано... Огромный риск, или рано или поздно... Нельзя нарушить грань между этими двумя разными, но приносящими одинаковую боль словами.       После этих невидимых ножей время давило на обоих, сжимая будто в стальных щипцах и потихоньку разрывая.       В первый день Цзян Чэн заперся в своих покоях, разбив всё, что могло разбиться, он разбивал вазы, тарелки, чашки, своё сердце... Он тихо плакал, ломая себя, думая, что сделал не так!       На второй день он исчез из дворца — слуги нашли его пьяным в городском кабаке, с окровавленными кулаками (кто-то неудачно пошутил про «брошенных наложников»). Глаза Цзян Чэна были опухшие, но никто не мог определить, от выпивки или от рыданий, но каждой слуге было неимоверно жаль...       На третий день Лань Сичень приказал доставить его обратно, наложника и правда доставили, но он вновь заперся в комнате и загородил двери шкафами, он не принимал еду — когда слуги вломились в комнату, она была пуста. На столе лежали: Плащ из юньмэнского шёлка Кинжал с нефритовой рукоятью. Кот (тот сидел рядом и смотрел на дверь, как будто ждёт, что хозяин вернётся).       Лань Сичень нашёл Чэна на той самой скале у озера, где они когда-то спорили о «луне, которую нельзя поймать», ох это было так давно и так сладко... — Ты собрался бежать? — спросил он, но голос звучал слишком плоско для насмешки. — А тебе какая разница? — Цзян Чэн не обернулся. Ты же женишься.       Тишина. Император испугался, что нарушил хрупкий баланс между "поздно" и "рано", но отступать сейчас — худшая ошибка Лань Сичень достал свиток и бросил ему под ноги. — Прочти. И выслушай меня. Это был указ… О роспуске гарема. И ниже, мелким почерком: «Единственному, кто никогда не боялся меня — и единственному, кого я хочу видеть в своих покоях не по приказу, а по желанию. Если согласен — верни ленту. Кот скучает.»       Цзян Чэн поднял глаза, в них было отчаяние и надежда, может та самая грань между "рано" и "поздно". — Ты… — Я сказал: «женюсь». Не уточнил — на ком, — Лань Сичень сделал шаг вперёд. Но если ты предпочитаешь бежать — я не стану удерживать. Цзян Чэн посмотрел на свиток. Потом на императора. А потом… Достал из-за пазухи белую ленту (да, он забрал её с собой и развязал её узел, чтобы ветер унёс ткань в озеро) . — Глупости. Кот терпеть не может эту ленту. — пытался сказать Чэн с прежним спокойствием.       И когда Лань Сичень схватил его за руку, он оттолкнул. Он толкнул его со скалы в тот самый пруд (не волнуйтесь, он глубокий) и сам прыгнул туда же. Император с немым вскриком плюхнулся в холодную воду, под водой он видел ещё один всплеск, а когда вынырнул увидел своего жениха, который кажется смыл всю невидимую кровь, все ножи и боль этой холодной как лёд водой... — Это за то, что причинил мне боль, идиот! — слова звучали и правда зло. — Извини... Мне нужно было проверить наши чувства, себя и тебя... Я не придумал другого способа... Ты же знаешь, я идиот... — Сичень шептал тихо, но так искренне, что Цзян Чен воскрес...       Этой ночью постель в покоях императора снова была тёплой и уютной из-за двух тел, что обнимали друг друга, передавая всю любовь и невысказанные слова...       Ведь иногда настоящая любовь это не признания под луной, это умение прощать, приручать и ждать столько, сколько нужно... (Кот пришёл поздно ночью и снова устроился между двумя своими хозяевами, тихо замурлыкав) (P.S Всё ещё не конец)