Тьма перед рассветом

Изуку упрямо продолжал разрабатывать свой план побега в одиночестве, чувствуя, как отчаяние окружающих давит на него. Он знал, что если он не начнет действовать, то может потерять все шансы на спасение. Он собирал информацию, изучал распорядок охранников и искал любые слабости в системе. Крылья крепчали, и хотя они все еще причиняли боль, в них также появилась сила. Он заметил, что с каждым днем его зрение становилось острее, а слух — более чутким. Он начал различать звуки, которые раньше были ему недоступны: тихие шаги охранников, шепот ученых за стенами, даже шуршание мышей в темных углах. Ему пришла в голову смелая идея – возможно, он мог использовать свои новые способности, чтобы сбежать. Он начал тренироваться в тайне, размахивая крыльями через боль, пробуя подниматься на несколько сантиметров от пола. Каждый успех приносил ему надежду, но и страх — что если его поймают? Однажды, когда он сидел в углу своей камеры, погруженный в мысли, к нему обратились двое новеньких. Они выглядели испуганными, но в их глазах горела искорка надежды, которую Изуку не видел у других. — Мы слышали, что ты планируешь побег, — сказал высокий мальчик с короткими волосами, — Мы хотим помочь. Изуку удивленно взглянул на них. Эти ребята только что пришли, и он не знал, какие у них причуды. — Вы уверены? — спросил он, стараясь не выдать своего сомнения, — Это опасно. — Мы знаем, — ответила девушка с длинными волосами, — Но мы не можем просто сидеть и ждать. Мы тоже не хотим оставаться здесь. Изуку почувствовал, как внутри него зарождается новая надежда. Возможно, эти двое могли стать теми, кто поможет ему осуществить план. — Хорошо, — сказал он, стараясь говорить уверенно, — Нам нужно быть осторожными. Я уже собрал некоторые сведения о распорядке охранников. Если мы будем действовать вместе, у нас есть шанс. Они начали обсуждать детали плана, и Изуку был поражен тем, как быстро новички схватывали информацию. Они делились своими идеями и предложениями, пока не обсудили все детали. Они оказались с полезными причудами. Ночью, когда свет ламп погас, а охранники стали менее внимательными, мальчик с причудой лезвиями подпиливал замки, пока Мидория снова проговаривал план действий. Он знал, что если они не предпримут попытку сбежать сейчас, то шанс на свободу может исчезнуть навсегда. — Твоя задача увести охранников как можно дальше от нас, твоя причуда идеально для этого подойдет. Уведи их в это помещение, — Изуку ткнул в криво начерченную карту когтем на полу, — Эта комната запирается снаружи. Как только это сделаешь — сразу же к нам. Девочка-хамелеон решительно кивнула, в эту же секунду отпиленный замок звонко упал на пол. — Пора. Первой выдвигается девочка, тут же сливаясь цветом со стеной, и пропадает из их поля зрения. Услышав удаляющиеся окрики охраны, они не стали больше медлить. Изуку с замиранием сердца наблюдал, как девочка исчезла в тени. Он знал, что каждая секунда на счету. Быстро закончив с замком, он тихо открыл дверь своей камеры и выглянул в коридор. Тишина вокруг казалась обманчивой, напряжение в воздухе ощущалось даже физически. — Давай, — шептал он себе под нос, стараясь собрать мысли, — Просто действуй. Осторожно, шаг за шагом, они прокрались в коридор, стараясь не издавать ни звука. Химический, едкий запах въедается в легкие, не давая дышать полной грудью. Изуку прислоняется к стене, пытаясь отдышаться. Легкие болели и горели после длительного бега, а горло саднило. Лампы над их головами мерцают и потрескивают, отбрасывая неровные тени на испещренные царапинами стены. Где-то вдали капает вода – медленно, будто отсчитывает секунды до чего-то неотвратимого. Ноги сами несли его вперед, и вскоре они оказались перед дверью с заржавевшими петлями. Слегка приоткрыв дверь, Изуку заглянул внутрь — комната была пустой, но из-за проникающего из коридора света он заметил, что в углу стояло несколько ящиков. Внутри могли быть вещи, которые им пригодятся. Быстро вскрыв один из ящиков, он наткнулся на старую форму якудза и несколько фонарей. Это пригодится, подумал он и, быстро переодевшись и нацепив их маску, взял фонарь. Второй маски не было, но притвориться, что он сопровождает мальчика не составило бы труда. Внезапно в коридоре послышались шаги. Изуку замер, прильнув к стене. Если их поймают сейчас, все будет потеряно. Шаги двигались в их сторону, и он внезапно хватает мальчика, как делали обычно охранники, и потащил его вперед. Изуку старался выглядеть уверенно, чтобы не вызвать подозрений, мальчик быстро смекнул, что к чему, и подыграл. Но в этот момент Мидория увидел, как девочка-хамелеон снова появилась в коридоре, ее лицо выражало решимость. Она сделала знак, что все идет по плану, оба мальчика облегченно выдохнули. — Вперед! — прошептал Изуку, и они, не теряя времени, выскользнули в коридор, полные надежды. Адреналин гудит в венах, не давая расслабиться и подгоняя дальше. Ватные ноги почти не слушались и путались, но, запинаясь, он продолжал бежать. Липкий страх и сковывающая тревога возрастали с каждой секундой. В конце коридора виднеется дверь. Выход. Мидория сразу же оживляется и прибавляет скорости. Появилась надежда, что они сбегут, что он спасет остальных. Он бежит дальше, но коридор не заканчивается. Стены будто смыкаются, а пол наклоняется. В ушах – гул, словно кто-то включил сирену прямо в мозг. Оказавшись у двери, он дергает ручку — не поддается. Изуку оборачивается, уже открыв рот, чтобы попросить у мальчика вновь спилить замок. Но сзади никого. Только сгущающаяся тьма, лампы одна за другой затухали, а воздух резко потяжелел. В панике он пытается осознать, что произошло. «Где они?» — проносится мысль, вызывая в груди холод. Мидория делает шаг назад, прислушиваясь к звукам, но слышит лишь свое дыхание и биение сердца. Внезапно в темноте раздается шорох, и он оборачивается, на мгновение застыв от страха. В этом мрачном коридоре, полном неизвестности, каждый звук кажется угрожающим. Приходит чувство, что за ним следят. Мидория решает, что не может оставаться здесь, но ноги словно приросли к полу. Сначала почувствовался просто сквозняк, пробирающийся под одежду — ледяной и пронизывающий, будто кто-то выжег все тепло и оставил только пустоту. Потом приходит осознание. Это не побег, это – эксперимент. Им позволили сбежать из клетки. Он понимает, что это конец, что дальше только тьма и боль без надежды. Что крики, которые он слышит – не чужие, а свои. Что двери, в которые он бьется, царапая их до крови, не откроются. Охранники, заметившие его, закричали, и Изуку, не раздумывая, бросился бежать в другую сторону. Сердце стучало в унисон с его шагами, а мысли метались между надеждой и паникой. Он обогнул угол и увидел лестницу, ведущую вниз в непроглядную тьму, и, не имея другого выбора, устремился по ней. Спускаясь, он вскоре понял, что лестница точно ведет не к спасению, а в нижние помещения лаборатории без другого выхода. Но иного выбора у него не было, он пробирался все ниже, свет тускнел, и воздух становился все более затхлым. Внезапно он наткнулся на тупик и понял, что оказался в ловушке. В воздухе витал запах химикатов, а на стенах, обитых металлом, холодный и бесчувственный, виднелись следы предыдущих испытаний, а в углах слабо мерцали лампочки, создавая зловещие тени. Он в отчаянии закрыл глаза, понимая, что их побег обернулся катастрофой. Каждый звук — шорох, треск ламп, отдаленные шаги охранников — превращается в угрожающее предзнаменование. В голове зреет паника, мысли метаются, и разум пытается найти способ спастись, но каждая попытка лишь усугубляет страх. Свет мигает, и окружающий мир искажается, словно в кошмаре. Каждый поворот кажется ловушкой, в котором прячется он. Казалось бы, простое движение — обернуться, чтобы проверить, что там, за спиной, становится невыносимым. Боязнь увидеть лицо преследователя проникает в душу, вызывая холодный пот на лбу. И в этот миг, когда страх достигает своего пика, возникает желание остановиться и сдаться, ведь в этом хаосе уже нет места для надежды. Тени, нависающие над ним, становятся все ближе, и Изуку обессилено замирает. Последнее, что он чувствует – холод иглы на своей шее. Потом только темнота. Изуку заперли в камере-изоляторе, находящейся в другой части лаборатории — маленькой, темной, без единого звука. Только капающая вода с потолка и собственное прерывистое дыхание. Его оставили без еды и сна на пару суток в наказание, остальных же он больше никогда не видел, он снова остался один. Тело противно ныло от усталости и просило хоть немного отдыха. Небольшая рана на плече, полученная собственными когтями в панике, тоже давала о себе знать и немного кровоточила, но он слишком устал, что бы ее перевязать. Да и не видел в этом смысла. Руки обхватывают хвост, пытаясь успокоиться, но рыдания начали вырываться из груди. Глаза уже мучительно болят, веки тяжелеют и смыкаются. Изуку дрожал, прижимаясь спиной к стене, его крыло — сломанное во время последнего «исправления» — неестественно торчало в сторону, а уши прижались к голове, улавливая каждый звук за дверью. Внезапно скрипнул замок, и дверь открылась. Тихо, но чуткие уши услышали это, Мидория напрягся, пытаясь разглядеть незваного гостя. Перед ним стояла девочка, явно младше его. Белая как снег кожа, красные глаза, маленький рог, торчащий из спутанных волос. Она выглядела еще более измученной, чем он. — Ты… давно здесь? — ее голос был хриплым, словно она давно не говорила. Изуку кивнул, не сводя с нее взгляда, — Меня зовут Эри, — она осторожно присела на корточки, будто боялась спугнуть его, — Ты… тоже не можешь убежать? Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь показал на ошейник на своей шее, который нацепили на него после попытки побега, он ослаблял его причуду. — Мне тоже его надели, — ее пальцы дрожали, когда она коснулась металлического обруча на своей шее. Потом спохватилась, — Я… принесла еды, — она протянула ему половину хлебной корки, спрятанной под рукавом, — Тебя ведь долго не кормили. Изуку хотел отказаться — он видел, как ее ребра выпирают под тонкой тканью простого платья. Но Эри уперлась, услышав урчание его живота. И он сдался, разломив корку пополам. Так продолжалось несколько ночей. Эри приходила тайком, рассказывала ему о том, что видела за день, о других подопытных. Изуку слушал, задавал вопросы, и в эти минуты боль от экспериментов притуплялась. Теперь, когда ночь окутывала лабораторию густой, давящей тишиной, а охранники засыпали на постах, легкий шорох у двери стал для Изуку лучшим звуком на свете. — Ты не спишь? — шепот, едва различимый. Изуку тут же приподнялся, несмотря на ноющую боль в сломанном крыле. — Нет, — он тоже прошептал, уши навострились, а хвост дернулся от нетерпения. Дверь бесшумно приоткрылась, и в щель проскользнула Эри. Она была бледнее обычного, а под глазами залегли темные круги, но улыбнулась, увидев его. — Сегодня… было тяжело, — призналась она, сжимая руки в рукавах слишком большого халата. Изуку молча подвинулся, давая ей место рядом. Они сидели плечом к плечу, не касаясь друг друга, но чувствуя тепло. — Расскажи что-нибудь, — попросила Эри. Изуку задумался. — Раньше я любил смотреть на звезды, — прошептал он, глаза устремляясь в потолок, где не было ничего, кроме холодного бетона, — Говорят, если загадать желание на падающую звезду, то оно сбудется. Эри тихо рассмеялась — звук, похожий на звон колокольчика. — Я никогда не видела звезд, — призналась она. Изуку посмотрел на нее. — Когда-нибудь я тебе покажу, — пообещал он. И в этот момент, в кромешной тьме их тюрьмы, это "когда-нибудь" звучало почти как "обязательно".

---

Он просыпается. Это его ежедневная ошибка, потому что проснуться – значит чувствовать. А чувствует он слишком много. Сквозь пелену в глазах Изуку видит свои руки, прикованные к столу, и лица в белых халатах, холодные и безразличные, фиксирующие каждую его судорогу в блокнот. Неожиданно электричество прожигает кожу, и тело взрывается изнутри невыносимой болью. Мидория пытается вырваться, но тело не слушается, пытается закричать, но голос уже пропал. Кости трещат, а зубы ломаются от стиснутых челюстей. Люди в халатах что-то говорят, но Изуку не слышит из-за гула в ушах. Сразу же после этого будто жидкий огонь вливается в его вену – и вдруг все тело горит. Тогда он понимает, что он не умрет, смерть это слишком милосердно, а здесь милосердия нет. Только белые стены, журнал наблюдений и он – живой, дрожащий кусок мяса, который еще долго будет чувствовать. Эксперимент "Психея" был разработан группой ученых, стремившихся понять и контролировать человеческое поведение. Их целью было создание идеального человека, свободного от эмоций, страхов и привязанностей, что может помочь сделать из человека идеальное живое оружие или щит. Проект начался с теории, что эмоции и страхи мешают человеку принимать рациональные решения. Ученые считали, что, если удастся подавить эти чувства, можно будет создать "человека-робота", способного выполнять любые задачи без колебаний. Они использовали множество методов. Изуку лежал, прикованный к столу, не осознавая происходящего после введенной инъекции. Голова кружилась, вызывая тошноту, он не ощущал свои конечности и не мог даже попытаться вырваться. Тревога разъедала изнутри, пока он не почувствовал опустошение. Голоса ученых звучали нечетко, будто из-под воды, сливались в пугающий непонятный шум. Ученые применяли различные наркотические вещества, чтобы изменить химический баланс в мозге. Это должно было снизить уровень тревожности и подавить эмоциональные реакции. Для формирования условных рефлексов использовались электрические импульсы. Подопытным внушали, что определенные эмоции приводят к боли, что в итоге должно было заставить их избегать эмоциональных реакций. Существовали также методы запугивания и манипуляции, которые использовались для создания состояния постоянного стресса. Это должно было привести к разрушению личности и подчинению воли. Хуже всего были уколы — новые препараты, которые затуманивали разум. Он чувствовал, как его эмоции растворяются, как страх и гнев превращаются в пустоту. Изуку сопротивлялся дольше всех, однако одной силы воли было недостаточно. Чем больше он давал отпор, тем жестче становились способы — сначала запирали в темной звукоизолированной камере, после лишали еды и воды, пока не потеряет сознание. Но самое жестокое для него было, когда заставляли смотреть как издеваются над другими детьми. Его привели в затемненную комнату с прозрачной стеной. По ту сторону сидел мальчик, чуть младше его, с перебинтованной рукой. — У него причуда регенерации, — равнодушно пояснил один из ученых, — Но сегодня мы проверим ее пределы. Изуку не сразу понял, что происходит. Пока ученые вводили мальчику какой-то препарат, он улыбался и шептал себе сквозь слезы: — Все хорошо, все хорошо…! А потом его тело начало разлагаться в считанные секунды, кожа пузырилась, мышцы отходили от костей, а мальчик кричал. Крылья Изуку резко расправились с такой силой, что сломали крепления, глаза загорелись яростным зеленым светом, он не мог позволить этому продолжаться. Неважно, что с ним сделали, неважно, кто он теперь. Он все еще Изуку Мидория, и он спасет их всех. — Пожалуйста, остановите! Я больше не могу! Изуку рванулся вперед, но его грубо удержали, он почувствовал резкую боль в шее — щелчок электрошока. Мышцы свело судорогой, и он рухнул на пол, беспомощно дергаясь. Крылья бессильно распластались по бетону, хвост подергивался в конвульсиях. Причуда регенерации не справилась, тело мальчика за стеклом обмякло и больше не шевелилось. — Их жизнь в твоих руках. Чем дольше сопротивляешься, тем больше умрет, — Чисаки говорил спокойно, но в его интонации чувствовалась холодная ярость, — Сдайся, и они больше не будут мучаться. Изуку разрывался. Его тошнило, сердце бешено колотилось, готовое пробить ребра, крылья нервно бились об пол. Следом привели в комнату девочку. Ей было лет десять. — Ее причуда — создание света. Но мы нашли способ перенаправлять энергию, — сказал ученый. — Мне страшно… кто-нибудь, подержите меня за руку, — девочка дрожала, но старалась не плакать. Но никто не подошел. Когда включили установку, ее тело вспыхнуло изнутри. Свет вырывался через глаза, рот, кожу, медленно сжигая ее тело изнутри. — Мне больно, больно, БОЛЬНО!!! — ее истошный крик эхом раздавался в голове Мидории. Изуку зажмурился, но его заставили смотреть. — Ты должен привыкнуть. Это — реальность нашего мира, — сказал Чисаки, грубо поворачивая отвернутую голову Мидории обратно к окну, — Сильные используют слабых. Ты будешь оружием или умрешь, как они. После этого его вновь заперли в абсолютной тишине — ни криков, ни стонов, ни даже собственного дыхания — только белая комната, свои мысли и зеркала, отражающие его искаженное отражение. — Так тебе будет проще… подумать обо всем, — сквозь динамики звучал голос Чисаки. Через час (два? три?) стены будто начали сдвигаться, сжимая и ломая его. Он закричал — но звука не было. А потом... Зеркала ожили — в них не он, а они. Мальчик, чья кожа слезала лоскутами. Девочка, светящаяся изнутри и сгорающая дотла из-за своей причуды. — Почему ты не помог? — шептали они его же голосом. — Ты мог спасти нас. — Но ты просто… смотрел. Изуку бился в истерике, царапал стены до крови, рвал на себе свежие швы от операций, но отражения не исчезали. Как и обвиняющие голоса в голове.

---

На следующий день его привели в комнату с экраном, на котором — его мама. Еще живая, она плакала, умоляла, звала его имя. — Где мой сын?! Верните мне Изуку! Человек в маске поднес к ее виску пистолет. — Она тебе больше не нужна, верно? — спросил Чисаки, — Любовь — это слабость. Изуку завопил, рвался вперед, крылья бились в панике, но цепи не поддавались. — Это вы… вы ее убили, — его голос был охрипшим из-за долгого молчания, но в нем было что-то опасное и дикое. Щелчок курка. Тело на экране с грохотом упало на пол. Тусклые зеленые глаза закатились и больше не смотрели в камеру, кровь медленно стекала от виска вниз по щеке. Изуку перестал дышать. Они убили ее, они все спланировали. Изуку был никому не нужен кроме своей матери, и они решили избавиться от нее ради опытов над беспричудным. Чтобы его точно никто не искал. “Она умерла из-за меня” — в голове пульсировала пугающая мысль. — Нет близких людей — нет слабостей. Больше нет смысла сопротивляться, — Изуку не мог уже слышать Чисаки, он продолжал смотреть на потухший экран, не осознавая в полной мере происходящего. Он потерял сознание через секунду. Проснулся уже привязанным к креслу. — Кто ты? — И-Изуку Мидория…, — удар током. — Нет. Ты — номер 9. — Нет! Я—! Снова удар. — У тебя нет имени. Нет прошлого. Ты — пустота. Они повторяли это часами. Днями. Неделями? Он потерял счет времени и в какой-то момент перестал отвечать. А потом… согласился, лишь бы это закончилось. — Я… номер 9. — Хороший мальчик, — Чисаки улыбнулся. Изуку в этот день получил двойную порцию еды, однако даже не притронулся к ней. Крики все еще стояли в ушах, даже когда все закончилось. Изуку содрогнулся, прижимаясь спиной к углу камеры. Его крыло, неправильно зажившее, неестественно вывернуто, а по рукам стекали тонкие струйки крови — следы игл и проводов. Он не помнил, как его вернули в камеру. Только боль, только страх. И тени, которые шевелились в углах, даже когда он зажмуривался. Шорох у двери. Изуку вздрогнул, не узнавая, когти впились в бетон пола. — Тихо… это я, — голос Эри. Но сегодня он не принес облегчения. Сегодня даже он звучал как угроза. Дверь приоткрылась, и в щель проскользнул силуэт, — Изуку?… Вспышка боли. Белый халат. Красные глаза. Они снова пришли за ним. — НЕТ! — он зарычал, отпрянув вглубь камеры, крылья распахнулись, — Пожалуйста, не трогайте. Эри замерла на пороге, ее глаза широко распахнулись. — Я… я не хотела…, — ее голос дрожал. Но Изуку не слышал, чувствовал только пульс в висках и ком в горле. Они снова будут его ломать. Эри медленно опустилась на колени, руки протянула вперед — пустые, без игл, без боли. — Смотри… я не причиню тебе вреда. Тишина. Только прерывистое дыхание Изуку. — Помнишь… звезды? — Эри говорила медленно, словно пробираясь через туман, — Ты обещал показать их мне. Звезды. Небо. Свобода. Он моргнул, слезы смешались с кровью на щеках. — Эри…? — его голос звучал хрипло, сломанно. Она кивнула, глаза блестели в полумраке от непролитых слез. — Я здесь. Изуку рухнул вперед, схватив ее рукав, цепляясь, как утопающий за соломинку. Эри не оттолкнула, аккуратно погладила его по волосам, тихо напевая — колыбельную, которую совсем недавно пел ей Мидория. И страх, казалось, немного отступил.

---

Боль стала его постоянной спутницей. Сначала Изуку думал, что это просто последствия экспериментов — ломота в костях, жжение в мышцах, тупая пульсация в висках. Но однажды утром он проснулся от того, что его крылья кровоточили. Зеленые перья, которые раньше переливались на свету, теперь выглядели тусклыми и больными, а некоторые перья даже почернели. Когда он попытался пошевелить ими, острая боль пронзила спину, будто кто-то вырывал их с корнем. — Что… что со мной? — прошептал он, с ужасом разглядывая выпавшие окровавленные перья. Но Чисаки только усмехнулся, наблюдая за ним. — Интересно. Значит, твое тело все же сопротивляется, — его голос звучал недовольно, — Но это неважно. Мы просто ускорим процесс. И ускорили. Новые инъекции, новые боли. Теперь каждое движение давалось Изуку с трудом. Его кошачьи уши, которые раньше чутко улавливали каждый звук, онемели. Хвост, когда-то гибкий и сильный, теперь волочился за ним, как мертвый груз. А крылья гнили заживо. Когда он впервые попытался отказаться от очередной инъекции, Чисаки применил против него свою причуду. — Ты забыл, кто здесь хозяин, — спокойно сказал он, касаясь его плеча. Изуку закричал. Он чувствовал, как его кости ломаются и срастаются заново, как мышцы разрываются и скручиваются в неестественных направлениях. — Почему ты так упрямишься? — Чисаки наклонился к нему, изучая искаженное болью лицо, — Ты же видел, что бывает с теми, кто не подчиняется. Изуку вспомнил мальчика с регенерацией. Девочку, которая светилась. Но вместо страха в его груди вспыхнула ярость. Ночью его тело отказало, он проснулся от того, что не мог пошевелить ни одной конечностью. Его перья отваливались, оставляя после себя кровавые раны, уши вовсе не слышали, а хвост не чувствовал прикосновений. Его причуды умирали. И вместе с ними, казалось, умирал и он сам. Но в тот момент, когда сознание уже начало уплывать, он услышал голос. Тот самый, который всегда поддерживал его, даже в самые темные времена — голос матери: «Изуку… мой мальчик… борись.» Чисаки вошел в камеру с новой дозой препарата. — Либо ты принимаешь это и становишься совершенным оружием… либо твое тело разорвет себя на части. Изуку поднял голову. Его глаза, тусклые от боли, внезапно вспыхнули зеленым огнем. — Нет, — прошептал он, — Я не хочу. Его никто не послушал, за него уже все решили заранее. Он помнил только руки, хватающие его, цепи на руках и острая игла у шеи. Боль исчезла. Вместо нее появилось онемение и ощущение пустоты.