Тьма перед рассветом

— Сегодня ты начнешь обучение, — голос Чисаки звучал спокойно, почти ласково. Перед Изуку поставили клетку. Внутри — маленький белый кролик с красными глазами, дрожащий и прижимающийся к прутьям. Клетка открылась. Маленький кролик замер, ноздри трепетали, глаза смотрели на Изуку с безмолвным доверием. — Убей его, — Чисаки положил ему в ладонь холодный металл. Изуку застыл. Руки дрожали так сильно, что ствол пистолета подпрыгивал, целясь то в пол, то в потолок. — Я… я не буду — Ты думаешь, у тебя есть выбор? — Чисаки вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребенка. Щелчок пальцев, и в комнату вошли двое охранников. Один схватил Изуку за волосы, другой приставил нож к его горлу. — Либо он, либо ты, — Чисаки наклонился к его уху, — Выбирай, номер 9. Охранник сзади резко дернул его за крыло, хрящ хрустнул, обжигающая боль пронзила спину. Изуку вскрикнул, упав на колени. — Ты думаешь, у тебя есть право отказываться? — Кай наклонился, прижал дуло к виску кролика, — Он умрет в любом случае. Разница лишь в том, будешь ли ты полезен… или просто еще одна обуза. Слезы капали на пол. "Я не хочу. Я не хочу. Я не хочу." — Я не буду, убейте лучше меня, — его голос дрогнул, но он не собирался отступать. Чисаки недовольно цокнул. — Поступим тогда по-другому, — он подал сигнал охраннику, и в комнату завели девочку, явно младше Изуку, — Либо убиваешь кролика, либо мы убиваем ее, — он грубо дернул девочку за плечо, притягивая ее ближе к себе и наставляя на ее голову дуло, — И знай, я убью ее медленно и болезненно. Она крупно вздрогнула, когда холодный металл коснулся ее головы, ужас плескался в ее глазах. Палец на спусковом крючке. "Прости. Прости. Прости." Выстрел оглушил помещение. Теплые брызги на лице. Животное задергалось, но не умирало — выстрел оказался не смертельным. Алая нить крови растеклась по белой шерсти. Животное метнулось в сторону, задние лапы подкашивались, но оно продолжало биться — слепое от боли, скулящее, с пульсирующей раной. Изуку застыл. — Ч-что… Почему он не…? Чисаки развел руками. Кролик бился в углу, оставляя кровавые мазки на белом кафеле. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Изуку завыл. Это не был человеческий звук — что-то между рыданием и звериным воем. Он выстрелил во второй раз, но пуль больше не оказалось. Мидория наблюдал, как животное билось в агонии, он скреб свои руки, пытаясь стереть кровь, но она лишь размазывалась, забиваясь под ногти. — Добей его, — Чисаки протянул ему металлическую трубу. — Нет… нет, пожалуйста, я не могу, — он упал на колени, пистолет с грохотом выпал из его рук. — Ты сможешь, — лидер якудза схватил его за волосы, заставив смотреть, — Смотри. Смотри, как он страдает. Это твоя вина. Ты сделал ему больно. И теперь ты обязан это исправить. Кролик захлебывался кровью, издавая ужасные звуки. Изуку ошарашенно смотрел на его страдания, потом схватил трубу. Первый удар — промах. Труба звякнула об пол. Второй — попал по спине. Хруст. Визг. Третий… четвертый… Он не помнил, когда остановился. Когда поднял глаза — перед ним была лишь кровавая каша из меха и костей. Его вырвало прямо на останки. Чисаки погладил его по спине, как собаку. — Видишь? Ты справился. Следующее задание будет сложнее.

---

Той ночью скрип двери прозвучал слишком поздно. Изуку уже ждал, уши настороженно подрагивали в темноте, но вместо привычного легкого шороха шаги Эри были тяжелыми. Дверь открылась, и она буквально ввалилась внутрь, едва удерживаясь на ногах. — Эри?! Изуку вскочил, забыв о собственных ранах. При тусклом свете, пробивающемся из коридора, он разглядел разорванный рукав халата, кровавые полосы на ее запястьях — следы новых экспериментов, глаза, которые смотрели сквозь него, пустые, как после кошмара. — Они… заставили меня…, — ее голос прервался, руки дрожали, обхватывая себя, будто пытаясь собрать по кусочкам. Изуку подхватил ее, бережно усадив в угол на койке, прикрыв своим телом, крылья распахнулись с болезненным хрустом, создавая подобие укрытия. — Ты в безопасности… они не придут сейчас… Но Эри не успокаивалась. Ее дыхание срывалось, пальцы впились в его рубашку, слезы текли беззвучно. И тогда… Оно случилось само собой. Глубоко в груди Изуку что-то завибрировало — низкое, успокаивающие, как шум генератора. Мурчание. Эри вздрогнула, подняла на него глаза. Изуку и сам не понимал, откуда это взялось, но звук нарастал, наполняя камеру, окутывая их обоих. Дрожь Эри утихнула, а ее дыхание выровнялось, веки потяжелели у обоих. — Так… тепло, — она обмякла, голова упала ему на плечо. Изуку продолжал мурлыкать, осторожно прижимая ее к себе, пока ее дыхание не стало глубоким и ровным. Впервые за долгое время Эри уснула без кошмаров. А он сидел, охраняя ее сон, и чувствовал, как что-то внутри него менялось.

---

Следующие дни были похожи — его заводили в белую комнату, где на полу лежало оружие. Сначала был пистолет, потом сменили на нож. А в углу скулящее и напуганное животное. — Если не сделаешь это за две минуты – мы отрежем тебе палец, — охранник показал кусачки. Изуку уже не плакал, он просто бездумно взял нож. Щенок вилял хвостом. "Он думает, я поиграю с ним. Что вытащу его из этого страшного места." Первое движение — громкое скуление. Второе — хлюпающий звук. Кровь была теплая, пахло медью и чем-то молочным. Изуку стоял, глядя на свои руки, покрытые кровью невинного. "Я... что я сделал?" — Хороший мальчик, — охранник бросил ему тряпку, — Убери за собой. Он упал на колени и начал вытирать пол, стараясь не обращать внимания на изуродованное мертвое тело. Первым человеком был старик. — Он все равно умрет от рака через месяц, — Чисаки милосердно искал людей, которых бы Мидория убил с меньшим трудом. Изуку смотрел на старика. Тот молчал — его рот был завязан. Но глаза... глаза он не забудет никогда. В них стоял неописуемый ужас и что-то еще. Мидория отвел взгляд, не в силах больше смотреть на него. Нож вошел легко. Старик не закричал, просто вздохнул, как будто наконец снял тяжелый груз. Мальчик вздрагивает, но взгляд от хлеставшей крови из чужой груди не отрывает. Кровь стучит в висках, вызывая тошноту и головокружение. Смерть чувствуется морозом на загривке, спазмом мышц и пересохшим горлом. Смерть чувствуется явственно, четко, что кажется, будто она ведет костлявыми пальцами по позвоночнику, но, к сожалению, останавливается не на твоих плечах. Изуку рвал его тело еще пять минут после смерти, потому что если он остановится — ему придется осознать, что он натворил. Когда его оттащили, он лежал в луже крови и истерично смеялся. — Убейте меня, — он хватал Чисаки за рукав, стоя на коленях, — Пожалуйста. Я больше не могу. — Ты можешь, — Кай почти заботливо вытер ему лицо салфеткой от крови, — Ты сделаешь это еще сто, тысячу раз. И тогда… тогда, может быть, я позволю тебе умереть. С каждым днем задания становились сложнее. Сначала были преступники, смертельно больные. Потом невинные люди. Сначала — выстрел в голову. Потом холодное лезвие. Потом голыми руками. — Быстрее, — подгоняли его, — Ты тратишь слишком много времени. Разве герой так медлит? Ирония била током. Герой. Он должен был стать героем. А теперь… Его рвало после каждого такого урока. Он чувствует себя чужим куском пазла, который пытаются вставить в не свое место в незаконченной картине. Когда Изуку проходил мимо полированных металлических дверей в коридоре, он видел кого-то другого. Тот, кто смотрел на него из отражения, был покрыт шрамами. Его потемневшие крылья обломаны, кошачьи уши прижаты к голове, а в зеленых глазах… В глазах не осталось ничего.

---

Ему привели ребенка. Девочку лет пяти с косичками и платьем в горошек. — Убей ее, — сказал Чисаки. Изуку взял нож. Заглянул ей в глаза — пустые, как у мертвой рыбы. И рассмеялся. Смеялся так громко, что девочка заплакала. Смеялся, пока не начал задыхаться. Нож в его руке дрожал. "Как я… как я могу…" — Я… я герой, — хрипел он срывающимся голосом, захлебываясь собственным смехом, — Какой же я герой… Чисаки вздохнул и сам застрелил девочку. Пуля прошла навылет, брызги крови попали Изуку в лицо. Он перестал смеяться. — Зачем? — прошептал он. — Чтобы ты наконец понял, — Чисаки наклонился к его уху, — Герои – это сказки. Ты – реальность. И тогда Изуку повернул лезвие. К себе, не раздумывая. — Нет! — Чисаки рванулся вперед, слишком поздно осознав его действия, но было поздно. Сталь вошла под ребра легко, почти безболезненно, теплая кровь хлынула по пальцам. "Наконец-то… наконец-то все закончится" Но мир не померк навсегда. Боль пришла позже, когда его бросили на операционный стол, когда лампы ослепили глаза, когда в вену вонзилась игла. Очнулся он в клетке. Швы на животе, капельница с питательным раствором и привязанные конечности к койке, чтобы снова не навредил себе. Ему не дадут умереть так легко, и от этого хотелось разрыдаться, но слез будто бы уже не было. Слезы закончились и оставили после себя только давящую пустоту в груди. Хотелось вырвать ноющее сердце, но слабость во всем теле не позволит этого сделать.

---

Он сидел, прижавшись в углу камеры, и отчаянно скреб руки о бетон, пытаясь стереть с них липкое чувство. Но оно не исчезало. На его руки были надеты специальные перчатки, полностью блокирующие его когти, на лице – металлический намордник, из-за которого было трудно дышать. "Я монстр." Дверь скрипнула, Изуку вздрогнул, зарычал, отполз глубже в тень. — Изуку…? — голос Эри. Он не мог смотреть на нее, не сейчас. — Уйди, — его собственный голос звучал хрипло, чуждо. Но Эри вошла, не слушая его. — Я знаю, что произошло, — она стояла в луче света, ее белые волосы казались серебряными, — Это не твоя вина. Он засмеялся — горько, зло. — Это все из-за меня, — он хотел вонзить когти в собственные плечи, но перчатки не позволили. Боль все равно не перекрыла бы стыда, — Я… я не должен был… я… Эри присела перед ним, медленно, как перед раненым зверем. — Ты спас меня, — прошептала она. Изуку поднял глаза. — Когда…? — Ты не помнишь? Ты загородил меня собой, когда Чисаки пришел. Ты рычал на него, хотя знал, что он сделает тебе больно. — Она коснулась его ладони, — Вот какой ты на самом деле. Ее пальцы были теплыми, но его пугало, что он начал забывать некоторые моменты, последствия всех опытов дали о себе знать. Изуку беспомощно закрыл глаза, слезы прокатились по щекам. — Я боюсь… что однажды не смогу остановиться. Что наврежу тебе, что не вспомню тебя. Эри сжала его ладонь, не боясь острых когтей. — Тогда я остановлю тебя. И он понял, что верит ей.

---

”Кровь под когтями. Я скреб кожу, пытаясь ее счистить, но она не уходила. Никогда не уйдет. Я жив и это хуже, чем смерть. Смерть — это конец. А я… я остался. С пустотой вместо сердца, с холодом вместо слез. Я пытался уйти. Лезвие вошло так легко. Я думал, что наконец смогу закрыть глаза и не проснуться. Но они вернули меня. Зачем? Я больше не кричал. Не рвал на себе волосы. Не бился головой о стену. Я просто… смирился. Но иногда, по ночам, когда лампы в камере меркнут, я чувствую это — тихое, глухое, живое — ярость. Она копится где-то глубоко, под всеми этими слоями боли, страха и пустоты. Я мог бы сопротивляться сильнее. Я мог бы умереть лучше. Я мог бы… Я ненавижу себя за то, что выжил. Если я – оружие, то я направлю себя на него” Он ждал три месяца. Три месяца притворялся сломанным. Три месяца безропотно выполнял приказы. Три месяца заставлял себя не думать о мертвых глазах девочки в платье в горошек. И вот — момент. Чисаки стоял к нему спиной, изучая какие-то бумаги. Руки Изуку были все еще в специальных перчатках, чтобы не навредил себе или другим, поэтому он прятал лезвие под языком — осколок разбитой пробирки, неделю прижимаемый к небу, постоянно впивающийся в плоть. Рывок вперед, быстро, как никогда раньше. Крылья распахнулись, отталкивая и мешая охранникам схватить его. "Убью. Убью. Убью." Осколок вонзился Чисаки в шею. Но не глубоко, недостаточно. Теплая кровь брызнула на пальцы, но мужчина лишь вздрогнул… и улыбнулся. — Ах вот как? Разочаровываешь, — Чисаки даже не обернулся, — Я думал, ты подождешь хотя бы полгода. И тогда Изуку понял, что это была провокация. Охранники уже заломали его руки за спину, а крылья связали. — Накажите его как-нибудь по своему желанию, у меня нет на это времени, — Кай махнул рукой охранникам, снова поворачиваясь к столу, — Делайте что хотите, главное – не убивайте. Мужчины в масках переглянулись, хихикнув, и поволокли его по коридору. Перед ним металлический ящик размером с собачью будку. — Вот твой новый дом на неделю, псина, — его начали заталкивать в этот ящик, а когда крылья не вмещались – просто сломали их. Мидория даже не дернулся. Хлопок и дверца закрылась. Отверстий для воздуха было слишком мало, при каждом судорожном вздохе сломанные крылья задевали стенки, принося боль. Мышцы сводило, но он не мог пошевелиться, чтобы размять их. Раз в какое-то время на него выливали ледяную воду, чтобы не засыпал, от жажды приходилось унизительно слизывать воду со стенок и с себя. На седьмой день его выпустили, ввели какой-то препарат в спину, от чего вены горели, а зубы крошились от стиснутых челюстей, и бросили кусок мяса вне досягаемости его клетки — мясо замороженное, того самого кролика. Но живот сводило от недели голодания, Изуку пытался до него дотянуться, но коготь лишь дальше оттолкнул мясо. Охранники смеялись и пнули ему ногой кролика только тогда, когда Мидория начал грызть собственные запястья. Больше он не делал попыток убить его или сбежать. Ведь есть вещи гораздо хуже смерти, которые он больше не хотел испытывать на себе. Где-то под грудой осколков — искра. Маленькая. Слабая. Но когда охранник уронил ключ от его клетки… Изуку не поднял его. “Снова накажут, сломают еще сильнее.” Я сдаюсь. Эти слова так и не сорвались с губ. Они были не нужны, его тело сказало все за него: сломанные крылья беспомощно волочились по полу, хвост, когда-то пушистый, теперь представлял собой жалкий облезлый прут, а глаза… о, эти мертвые изумрудные глаза, в которых больше не осталось ни искры. Он чувствовал, как его сердце сжимается от боли, а в груди нарастает пустота. Это было похоже на черную дыру, поглощавшую все его чувства и надежды. Теперь мысли о спасении казались далекими и недосягаемыми. Чисаки медленно опустился перед ним на корточки, бережно, почти по-отечески взял его подбородок в руку. — Наконец-то ты понял. Неожиданно раскаленное железо впилось в плечо, выжигая знак организации. Дымящаяся плоть пахла отвратительно, но он никак не отреагировал, не сопротивлялся и не вздрогнул. В ту ночь он не спал. Мысли о том, как он потерял себя, заполняли его разум.

---

Их вывели вместе с Эри — впервые. Чисаки стоял перед ними, поправляя перчатки, его глаза скользнули по девочке с холодным интересом. — Образец номер 16 сегодня показывает ухудшение регенерации, — сказал он ровным тоном, будто обсуждал погоду, — Мы усилим стимуляцию. Изуку сжал кулаки, но ошейник на шее давил мертвым грузом — немое напоминание о его беспомощности. Эри не сопротивлялась, когда ее пристегнули к столу. Ее глаза нашли Изуку, тихий ужас в них сменился покорностью. Они включили аппарат. Сначала Эри только сжала зубы, ее пальцы впились в металл. Потом заскулила — тихо и беспомощно, как щенок. Скуление сменил крик, разорвавший тишину лаборатории. Изуку задрожал, его крылья попытались расправиться, но усиленные крепления не позволили, когти инстинктивно хотели удлиниться, но ошейник блокировал причуду. — Остановитесь! — его голос звучал хрипло, по-звериному дико. Чисаки даже не повернулся, только увеличил мощность. Эри выгнулась, ее рог треснул, а кожа покрылась кровавыми прожилками. И тогда что-то в Изуку разорвалось. Искры, дым, осколки металла — он даже не почувствовал, как перегрыз его зубами. В его голове билась лишь одна мысль – защитить, не смотря ни на что. Его тело двинулось само – крылья, когти, хвост, все слилось в единый порыв ярости. Он врезался в Чисаки, сбив его с ног, когтистая рука прижала его горло к полу. Из груди вырвалось утробное рычание. Глаза Чисаки впервые отразили страх. Эри лежала на столе, все еще дрожа. Изуку оторвался от Чисаки, подбежал к ней, разорвал ремни. — Я… я не могу заживить…, — она задыхалась, глаза мутные от боли. Он прижал ее к себе, замурлыкал — громче, отчаяннее, чем раньше. Тревожная сирена взрезала тишину, мигающий красный свет залил стены кровью. — Образец №9 вышел из-под контроля, — Кай поднялся с пола, поправляя смятый воротник. Его голос звучал спокойно, но в глазах забурлила ярость, сменяя секундный страх. Двери распахнулись, и охранники ворвались внутрь, стволы ружей направлены на Изуку. — Нет… НЕТ! — он отчаянно прижал Эри к себе, его крылья сомкнулись вокруг нее. Резкий удар электрошокера в спину — тело свело судорогой, но он не отпустил ее. — Заберите образец №16, — приказал Чисаки. Кто-то схватил Эри за плечо, дернув. — ИЗУКУ! — ее крик разорвал ему сердце. Он потянулся к ней, но новый разряд повалил его на колени. Они уносили ее. Ее пальцы — худые и бледные — скользнули в последний раз по его ладони и исчезли за дверью. Наказание было долгим. Когда ток закончился, его вновь бросили в изолятор — крошечную камеру без света, абсолютно пустую. Раздавался только тихий шепот Эри в его памяти: "Ты обещал показать мне звезды…" Изуку сжался в углу, втянул голову в плечи, как раненый зверь. Он подвел ее. Как и многих других здесь. — Они… сломают ее тоже, — прошептал Изуку в пустоту. Его когти царапнули бетон, оставляя кровавые полосы, — Я должен… я… И тогда из глубины души поднялось новое чувство. Не страх, не отчаяние. Ярость. Чистая и неудержимая.