Тьма перед рассветом

Больница казалась Изуку одновременно спасением и клеткой. Белые стены, запах лекарств, тихие голоса и шаги медсестер — все это было так далеко от того ада, в котором он провел последние несколько лет, но одновременно так похоже. Его тело изменилось. Крылья, уши, хвост — теперь это часть его. Первые дни после пробуждения были самыми тяжелыми. Изуку не реагировал на вопросы, не смотрел никому в глаза. — Его мышцы частично атрофированы, суставы ослаблены, — объяснял врач Айзаве, — Ему придется заново учиться двигаться, а его психическое состояние… еще сложнее. Он боится людей, — заключил врач. Каждое его утро начиналось с боли. Физиотерапия, упражнения, бесконечные уколы и проверки. Его крылья, хоть и были частью его теперь, все еще болели, места, где они соединялись с лопатками, были покрыты жуткими шрамами. Однажды утром, когда он пытался встать с кровати за стаканом воды без помощи, его ноги подкосились. Он рухнул на пол, а его крылья инстинктивно распахнулись, смягчив падение. — Черт… — прошептал он, сжимая кулаки и чувствуя себя жалким и беспомощным. Дверь открылась. Айзава, услышав шум, стоял на пороге, скрестив руки. Изуку испуганно попытался встать, но снова пошатнулся. Учитель подошел ближе, но все равно соблюдал дистанцию, присаживаясь на корточки перед ним. — Ребенок, не стоит себя так напрягать. Я могу помочь тебе встать? Изуку испуганно замер и сжался, ожидая какого-то наказания за слабость, но неуверенно кивнул, боясь отказать. Шота аккуратно подхватил его под локоть, поднимая с пола и усаживая обратно на койку. — Я не причиню тебе вреда, я не хочу, чтобы ты еще больше поранился, — его голос звучал устало, но терпеливо. Изуку не знал, что и думать, — Если тебе что-то нужно будет, то просто позови кого-нибудь. Здесь все хотят тебе помочь. Мидория долго молчал, но потом еле слышно пробормотал: — Воды… — он не поднял головы, ожидая реакции. Но мужчина не закричал, не избил, не наказал, а только молча протянул желаемое. И это было непривычно для него. Ночью больница хоть и была тихой, но для Изуку каждый звук казался оглушительным. Несколько лет в лаборатории обострили его чувства: уши улавливали шепот в коридоре, хвост нервно подергивался при резких движениях, а крылья… Он до сих пор не мог полностью их контролировать. Его тело болело, а душа была разбита, ночью его мучили кошмары, ночник уже не помогал. Он снова видел лабораторию, Чисаки, который с холодной улыбкой наблюдал, как его тело ломается и меняется. Он просыпался без крика, но его крылья вздымались в панике, а когти впивались в матрас. Айзава ушел еще утром, и сейчас рядом никого не было. Внезапно вспышка молнии озарила комнату, и последовавший за ней громовой удар заставляет его сжаться в углу, закутавшись в одеяло, как в кокон. Глаза дикие, дыхание сбивается — он снова там, в аду, где крики сливались с звуками инструментов. — Все в порядке, ты в безопасности, — мягкий голос Джиро у двери. Она помогала дежурить ночью, сменяя Бакуго и проверяя его состояние. Она видит его дрожащим, слышит его прерывистое дыхание. — Мидория… — она осторожно приближается, но он отшатывается, как загнанный зверь. Она понимает, что слова сейчас бесполезны, но есть еще кое-что. Джиро краснеет, она никогда не пела при других, только в душе, только для себя. Но сейчас… Она делает глубокий вдох и начинает. Тихий, нежный напев, мелодия, которую пела ей мама, когда она болела в детстве. Сначала он замирает, потом медленно поворачивает голову на звук. Его глаза, обычно пустые или полные ужаса, теперь с интересом смотрят на нее. Ее голос не идеален, он слегка дрожит, сбивается на высоких нотах. Но он настоящий. Теплый. Человеческий. Слеза непроизвольно скатывается по его щеке. Эта песня знакома, но откуда он ее знает? Изуку медленно успокаивается, пальцы постепенно разжимают одеяло, плечи опускаются, веки тяжелеют. Он не спит, ведь слишком глубоко въелся страх, продолжая вздрагивать от грома. Но когда Джиро замолкает, он осторожно тянется и хватает ее за рукав. Как ребенок, боящийся, что его оставят. Она не уходит.

---

Кацуки не собирался подслушивать. Он просто нес обед для Изуку, когда из-за его двери в палату донесся звук, сдавленный, обрывистый, но узнаваемый. Голос Изуку срывался на шепот, будто боялся собственных слов. Бакуго замер, почувствовал что-то колючее под ребрами – осознание. Изуку сам успокаивал себя пением. Без чужой помощи. "Он ведь… всегда так делал, да?" Он всегда спасал себя сам, когда было плохо. Не говорил матери, чтобы не расстраивать, а больше не у кого было просить помощи. Бакуго так и замер с подносом в руках, не осмеливаясь войти и прервать его. С тех пор Кацуки учится замечать моменты, когда Изуку тонет. Не в воде, конечно, а в собственной голове. Когда пальцы Мидории начинают дергаться, будто отбивают морзянку по столу. Когда его дыхание становится слишком ровным и неестественным или наоборот учащенным. Когда он внезапно замирает, а глаза становятся невидящими. Раньше Бакуго бы наорал, но теперь все по-другому. Он также сделал мысленно пометку – не трогать Изуку в эти моменты, иначе получишь когтями в лицо. Поэтому он искал другие способы заземлить его, дать понять, что он больше не один. Когда Мидория снова замер во время ужина, Бакуго не спрашивает, не трясет за плечи. Он напевает ту самую песню, без слов, просто мыча мотив. Ему остается надеяться, что никто не услышит этого, но когда это помогает – Изуку будто выныривает из мыслей, продолжая есть – то Бакуго готов опозориться хоть на весь мир.

---

Через две недели начались осложнения. Изуку сжался в углу комнаты, впиваясь когтями в свои предплечья, оставляя глубокие царапины. Когти на руках начали еще больше твердеть и удлиняться, что приносило невыносимую боль. — Опять не спишь? — спокойный голос Айзавы. Мидория резко втягивает голову в плечи, а крылья взметнулись, закрывая тело, как щит. “Его тело продолжает мутировать, мы не знаем, как это остановить” — Айзава мрачно вспоминает слова доктора. Его кожа горела. Каждый мускул, каждая кость будто рвались изнутри. Изуку царапал себя и рычал, как раненый зверь. Айзава позвал врачей, когда не смог сам остановить его. Мидория взвыл, когда игла шприца вошла в его шею, его глаза горели страхом, а зубы впиваются в руку медсестры. Однако его тело быстро обмякает, и он теряет сознание. Через еще неделю сломанные кости срослись, раны затянулись. Но когда Айзава неосмотрительно положил ему руку на плечо, Изуку вздрогнул, как от удара, и отшатнулся. Он почти не говорил, лишь затравленно опускал взгляд, будто у него навсегда отняли язык. — Мидория, тебе нужно поесть, — настаивал учитель, пододвигая тарелку. Изуку медленно брал еду, откусывал чуть-чуть и также медленно отодвигал остатки. Молча. Айзава расстроено вздыхал, но не собирался сдаваться. Учитель все это время фиксировал каждое движение и реакцию Мидории на определенные действия – вздрагивание при звуке шагов за дверью, неосознанное прикрывание головы, когда кто-то поднимал руку – и старался обеспечить ему максимальный комфорт. Изуку перевели в самую дальнюю палату, где было тише всего, а также старались, чтобы как можно меньше новых незнакомых людей заходило к нему. — Чисаки далеко отсюда, — неожиданно говорит Айзава. Первая новая реакция Изуку – сжатые кулаки, — Больше он тебя не тронет. Никто не тронет. Внезапно тишина раскололась безумным криком. — Я не могу! Они… они в моей голове, их голоса. Они говорят, что я вещь, что я оружие! — голос хриплый, наполненный отчаянием, напоминал скрип двери – надломленный, будто каждое слово резало ему горло. Шота сел напротив, не приближаясь слишком близко, и сказал только одно: — Докажи, что они ошибались. Изуку наконец посмотрел на него. В его глазах были недоверие и надежда. — Почему вы..? — его голос дрогнул, не дав договорить. — Потому что, ты не виноват в том, что они сделали, — тихо, но твердо ответил он. Айзава точно знал, что травмированному разуму нужно время и пространство. Он начал с малого – каждый вечер Шота приходил в палату Мидории и молча занимался своими делами. Писал отчеты, проверял работы студентов, иногда просто сидел, прикрыв глаза. В первый раз Изуку замер у стены, готовый в любой момент удрать в окно. На пятый раз стал расслабленнее, на десятый начал украдкой следить за учителем. — Ты не обязан со мной разговаривать, — как-то раз сказал Шота, не отрываясь от бумаг. — Но если захочешь, то я всегда выслушаю. Тем же временем Кацуки не отходил от окна палаты, выгнанный Айзавой из нее же. — Ты вообще спал? — неожиданно появившийся Киришима взволнованно спросил, принося очередной кофе. Темные синяки сами собой проложились под глазами Бакуго, делая его лицо болезненным. Неудивительно, что его друг так переживал. — Заткнись, — устало отмахнулся он. Он не мог уйти. Не после всего. Перед его глазами все еще стояла тревожная картина: замерший Изуку на кровати, цепляющийся за простыни. Но он больше не убегал, замечая Каччана среди зашедшего медперсонала. Мидория зажмуривается, когда медсестра дотрагивается до его рук, чтобы сменить старые бинты, но не отдергивается, хотя кидал настороженные взгляды и был напряжен. Он не спускает глаз с Бакуго, стараясь не думать о прикосновениях, что так его пугали. Когда все повязки были сняты перед Кацуки предстала не самая приятная картина – шрамы от хирургических вмешательств, побоев и не только, покрывающие большую часть тела. Но внезапное громкое завывание, когда медсестра случайно коснулась его больных крыльев, будет еще снится ему в кошмарах, как и глаза, в которых не осталось ничего от того глупого, доброго Деку, лишь животный ужас… В тот момент рука Мидории сама потянулась и схватила Бакуго за рукав, когда боль стала невыносимой. Кацуки не отдернулся, не отпрянул, он осторожно сжал его пальцы в ответ и держал его руку до конца. — Мне сломали крылья, когда я попытался сбежать… — тихо пояснил тогда Мидория, когда они снова остались вдвоем и Кацуки смотрел на него с немым вопросом. — Вероятно, они неправильно срослись… и теперь всегда болят. Каччану казалось, что его сердце остановилось на пару секунд. — Эти ублюдки… за все заплатят, — хладнокровно пообещал он ему и себе, хотя внутри бушевал вулкан эмоций. Изуку невесело улыбнулся.

---

Изуку проснулся от стука пластикового подноса с едой об тумбу. — Ешь, — грубо бросил Бакуго, но руки его двигались осторожно, пододвигая поднос поближе к кровати. Мидория посмотрел на ложку, потом на свои дрожащие руки, потом снова на ложку. Он упрямо схватил прибор, зачерпнул бульона, но пальцы все же дрогнули и выронили ложку, и теплый суп разлился по подносу. Он сжался и отвернулся из-за стыда за свою слабость, его крылья беспомощно сжались за спиной. Бакуго молчал, сжав зубы, поднял ложку с подноса. — Черт… ладно, — он сел на край кровати, зачерпнул новую порцию супа и поднес ко рту Изуку, а тот отпрянул, глаза полные ужаса, как будто Бакуго протянул ему нож. — Я… я сам. — Заткнись, — Кацуки не смотрел ему в лицо, но упрямо держа ложку точно перед его губами, — Просто ешь, идиот. Секунда тишины. Потом – робкий глоток. — Прости… — прошептал Изуку, когда тарелка опустела. Бакуго со звоном швырнул ложку в пустую тарелку, положил свою руку ладонью кверху перед Мидорией, словно спрашивая разрешения коснуться. Тот неуверенно, но все же коснулся дрожащими пальцами чужой кожи, почти невесомо. — Ты так же кормил меня, когда мы были сопляками, тогда я сломал себе обе руки. Теперь моя очередь тебе помогать. Изуку не ответил, но его рука перестала дрожать. Блондин отложил посуду на прикроватную тумбочку и протянул вторую руку, приглашая: — Попробуешь пройтись? Мидория сжал чужие ладони почти до побеления, уши нервно дернулись. Он попробовал встать, но ноги подогнулись. — Я не могу, — голос Изуку тихий. Его ноги, ослабленные комой, отказывались слушаться. — Можешь, — твердо, не терпя возражений, сказал он. И когда Мидория все же поднялся на дрожащие ноги, Бакуго держал крепко настолько, чтобы не упал, но не настолько, чтобы почувствовал себя беспомощным. Не успев сделать и шага, он плюхается обратно на кровать. — Завтра попробуем снова, — Кацуки попытался успокоить поникшего Изуку, — Сейчас не стоит тебе слишком сильно напрягаться. Он никак на это не ответил. Помимо всего этого, новые черты Изуку доставляли проблемы. — Опять разодрал подушку? — Бакуго, заметив обрывки ткани, поднял их с пола. — Я не хотел, просто во сне… — Мидория прижал уши, сгорбившись. — Хрен с ней, я новую тебе притащу, — он выбросил остатки от старой наволочки и глянул на пристыженного Мидорию, — Не забивай себе голову этим дерьмом. Кусок тряпки явно не стоит этого. Но Изуку не поднимал головы, будто все еще был в лаборатории, в ожидании наказания. Бакуго вздохнул и внезапно опрокинул стоящую вазу на тумбе. Та с грохотом разлетелась на осколки, заставляя Изуку подпрыгнуть и непонимающе уставиться на блондина. — Видишь? Я тоже все ломаю. Только ты случайно, а я потому что могу. Но меня все равно никто не накажет и не побьет, — он вышел за совком и веником, чтобы убрать осколки, давая Мидории обдумать.

---

Восстановление шло медленнее обычного, но он уже мог ходить, хоть и с поддержкой, но это уже был прогресс. — Мидория, сосредоточься, — говорил физиотерапевт, но Изуку не мог. Его взгляд зацепился за яркий свет лампы, слишком резкий, слишком похожий на те операционные прожекторы. Пальцы сжали седушку стула. "Не сейчас… не сейчас…" Но тело уже реагировало само: крылья напряглись, готовясь защитить его, хвост взъерошился. — Мидория? Все в порядке? Он не ответил, вылетая из кабинета. Бакуго застал его в коридоре, дрожащего. — Изуку? Что за… — Не подходи! — он резко отпрянул, не узнав его сразу. Кацуки замер. Он давно не видел Деку таким испуганным – глаза дикие, зрачки узкие, как у кошки, крылья частично закрыли его, словно щит. — Ладно, ладно, не бойся, — пробормотал Бакуго, недовольно махнул испуганному физиотерапевту, мол, свали. Медленно опустился на корточки, чтобы не казаться выше. — Это я. Каччан. Изуку моргнул, дыхание постепенно выравнивалось. — Я… я. Прости. — Не извиняйся, — резко сказал Бакуго, но без злости. — Что случилось? — его вопрос звучал необычно нежно и спокойно, вызвав небольшой диссонанс у другого парня. Дыхание Изуку все еще было бешеным, а воздуха будто не хватало. Его грудная клетка быстро вздымалась и опускалась. Бакуго, взяв его за рукав больничной рубашки (помня наставления Айзавы – не прикасаться напрямую), потянул его на улицу к ближайшей скамейке, усаживая. — Иногда… я снова там, — тихо сказал Изуку, когда паника поутихла, но голос предательски дрогнул, сигнализируя о скорых слезах. Мидория упрямо удерживал их. Бакуго стиснул зубы от досады, его переполняло неизвестное до этого чувство – злость за кого-то, и беспомощность – он не знал, как может помочь ему. Всю жизнь Кацуки решал все проблемы с помощью кулаков и взрывов, сейчас же это явно не поможет, а сделает в сто крат хуже. — Я любого взорву, кто попытается навредить тебе, — Каччан выбрал успокаивать по-своему. Это оказалось действенным способом, Изуку хмыкнул – почти смех. Только вот… он не думал, что Изуку когда-то покалечит себя сам. Все случилось ночью из-за сломанного ночника. Резкий треск, вспышка света и кромешная тьма. Внезапно он уже глубоко впился когтями в руку Бакуго, сидящего у его кровати, даже не осознавая, как очутился за его спиной. — Болван, это я! — Кацуки не оттолкнул его, несмотря на пронзившую руку боль, знал, что будет хуже. Он включил основной свет, но когда Изуку увидел кровь на своих пальцах… Его зрачки сузились в точки. — Нет! Стой, что ты… Но Мидория уже схватил свою же окровавленную руку и с диким хрустом переломал запястье об тумбочку. Точно, как его учили: "Навредил, испортил, разбил — накажи себя. Быстро, жестоко. Пока они не сделали хуже." Бакуго в ужасе схватил его за плечи: — Ты не там! Ты слышишь?! Это я, еб… Изуку застыл, глядя сквозь него пустым взглядом, не осознавая, что произошло. На крики прибежала медсестра. — Он сделал это сам? — спросила она, накладывая гипс. Бакуго кивнул, стиснув зубы. На его предплечье краснели четыре глубокие царапины, на которые он не обращал никакого внимания. А Изуку смиренно сидел на койке и смотрел в пол, как прокаженный. — Они били его за каждую ошибку, — пробормотал Кацуки, чувствуя накатывающий ужас от осознания. — Теперь он делает это за них. Когда они вновь остались одни в палате, блондин решил нарушить молчание: — Слушай сюда, — он взял себя за запястье, совсем как недавно Мидория, — Если еще раз так сделаешь, то я сломаю себе руку тоже, за то, что не защитил тебя, хотя пообещал. — Н-не надо, — Изуку задрожал, перехватывая чужую руку, боясь, что он действительно это сделает. — Тогда договор: ты больше не калечишь себя, тогда и я себя не буду, — он прижался лбом к его ладони, согревая чужую холодную кожу. — Все, что ты сделаешь – это моя проблема, и решаем мы ее вместе. Понял? В палате воцарилась тишина, нарушаемая только тихими всхлипываниями Изуку. Бакуго, не зная, как утешить его, просто сидел рядом, сжимая его руку и чувствуя, как его собственное сердце разбивается от боли за него. — Я не могу больше, — тихо. Так тихо, что Бакуго еле расслышал. — Че? — Я устал, — голос Изуку сломался, — Устал бояться. Устал не помнить. Устал… быть обузой. — Да? И что, сдаешься? Изуку вздрогнул. — Я… — Ты устал? Отлично. Значит, будешь отдыхать, — Кацуки грубо накрыл его плечи одеялом. — А завтра начнешь снова. Изуку затрясло, но не от холода. — А если… если я не смогу? Бакуго взглянул на него – не зло, не с раздражением. — Тогда будешь лежать. А я приду и вытащу тебя за шкирку. Пауза. — …Спасибо. — Заткнись. Но рука на его плече не была грубой. Мидория поднял голову и встретил взгляд красных глаз, в котором читалась искренность и решимость. Изуку почувствовал, как в его сердце пробиваются первые ростки надежды. Он уснул быстро, а тот остался рядом. Потому что «я устал» — это еще не конец.

---

Бакуго принес Изуку очередную тетрадь с анализом героев, ту самую, которую когда-то почти сжег. — Читай, болван. Может, мозги заработают. Изуку взял ее дрожащими руками, кошачьи уши нервно подрагивали. — Спасибо, Каччан. Бакуго скрипнул зубами. Он ненавидел этот голос. Не прежний – восторженный, звонкий, а этот робкий, словно Изуку все еще ждет удара. — Ты очень мягок с ним, — сказал однажды Айзава после того, как Бакуго терпеливо объяснял Изуку основы боевых стоек, те, что они проходили еще на первом курсе. — Отвалите, — буркнул Бакуго, но внутри кипел. Потому что знал правду: он не герой. Сначала издевался, а теперь обманывает Мидорию о том, что они были друзьями. Избивал, а теперь пытался втереться в доверие. Он и сам не знал, что им двигало: совесть или же желание вновь подружиться с ним? Или все вместе? А может жалость? Утром он, погруженный в свои невеселые мысли, вел себя с Изуку злее обычного, сам того не замечая. Принес завтрак с максимально недовольным лицом, почти швыряя поднос ему на колени, благо тарелка с рисом не опрокинулась. Тяжко вздыхал, когда Мидория ронял ложку, но никак не комментировал. От него так и разило пассивной агрессией. — Ешь, — Бакуго бросил очищенный фрукт на кровать перед ним, — Витамины и всякое дерьмо. Изуку осторожно потянулся, медленно оторвал дольку. Его нос сморщился от кислого вкуса. — Не нравится? — Нормально, все хорошо! — Мидория округлил глаза, боясь, что тот разозлится. Бакуго отвернулся, закусив губу. — Давай сменим твои повязки, — он постарался сказать это мягче, но Изуку все равно напрягся, но не воспротивился. — Почему ты так много времени проводишь со мной? — ему было искренне интересно знать это. Может, его заставляли? Или что им двигало? Кацуки намеренно затянул бинт сильнее. — Ага, щас, специально для тебя стараюсь, — зашипел он. — Просто я единственный, кого ты не пытаешься поцарапать. Изуку задумался. После долгого молчания не смог не спросить: — Мы же… друзья, да? Кацуки остановился. — Нет, — Бакуго резко встал, закончив перевязку. Он вышел, хлопнув дверью. Потому что друзья не лгут, не предают, не ломают. Мидория вздрогнул, опустив уши и прижавшись спиной к стене, и начал грызть коготь, обдумывая произошедшее. "Нет." Это слово Бакуго звучало в его голове снова и снова. Резкое. Окончательное. Его хвост беспомощно обвился вокруг лодыжки. «Так мы не друзья? Я что-то сделал не так? Что-то плохое?» Он закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в единое целое, пытаясь вспомнить. Но воспоминания давно распались на куски, как стеклянные осколки. — Может, я просто не был достаточно хорош? — прошептал он себе, чувствуя, как в груди сжимается боль. — Может, я всегда был для него обузой? Особенно сейчас. Мидория покачал головой, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Но в его сердце все равно оставалась пустота, и каждый уголок комнаты казался наполненным невыносимым напряжением. — Айзава пришел тебя проведать, ты… — Кацуки вернулся, на этот раз тихо прикрывая дверь. — Я все испортил? — перебил Изуку. Его голос звучал слишком хрупко, — Раньше. Я… сделал что-то ужасное? Бакуго замер. Конечно, блять, он будет винить себя. Кацуки же знал его большую часть жизни, как он мог допустить, чтобы Изуку подумал о таком? Он почувствовал себя ужасно, видя его сгорбленные плечи и прижатые уши к голове. Правда горела в горле. Но он не мог сказать ее, по крайней мере, не всю. — Нет. Мидория опустил голову сильнее, его хвост все еще обвивался вокруг ноги, словно искал поддержку. Он чувствовал, как всепоглощающая неуверенность давит на него, и каждый миг ожидания становился все тяжелее. — Я чувствую это! Ты смотришь на меня, как на… на… — Изуку не смог подобрать сравнение для этого чувства. Бакуго молча шагнул вперед. — Ты… злишься на меня? — спросил Мидория, осторожно глянув на блондина. — Нет, я злюсь на себя, — он горько засмеялся. — Я не твой друг. Я просто… пытаюсь загладить дерьмо, которое натворил. Изуку дотронулся до его руки. — Почему? — Изуку не уточнял. Ему не нужно было. — Разве это важно? — Да, — Изуку сжал край своей больничной рубашки, — Ты… теперь всегда рядом. Но раньше я тебе не нравился? Почему все изменилось? — Потому что… я виноват перед тобой, — искры слетели с его ладоней от досады. Изуку смотрел на него. Не испуганно, не зло. Просто ждал продолжения. Кацуки прошептал: — Ты должен ненавидеть меня. Должен был сдаться. Должен был… — он не договорил "умереть". — Я не помню всего. Но… — он положил руку на свою грудь, где когда-то билось сердце, полное восхищения человеком перед ним, — Даже если бы помнил… я бы все равно простил тебя. Бакуго сжал его пальцы – слишком сильно, но Изуку не отдернул руку. — Ты идиот. — Да.