Тьма перед рассветом

Через неделю, после занятий, Изуку стоял на пороге дома Айзавы, как тот и просил. Он постучал и неловко переминался с ноги на ногу, ожидая, когда ему откроют. Послышались шорох и шаги. Шота открыл дверь, и перед Мидорией предстал Айзава, который, казалось, только что проснулся. Его волосы были растрепаны, а на лице была видна уже привычная усталость. Он молча шагнул в сторону, позволяя ему войти. Внутри было тихо и уютно, и Изуку почувствовал, как его напряжение немного уходит. Он сделал шаг внутрь и закрыл за собой дверь. В комнате царил легкий беспорядок: разбросанные книги, листы бумаги с карандашами, пустые чашки. Но в целом было чисто. Айзава, не обращая внимания на это, направился к кухне и начал готовить себе кофе. — Садись, — произнес он, не оборачиваясь, — Как дела? Голоден? — Все хорошо. Немного, — Мидория присел, с удивлением разглядывая детские рисунки на столе. У учителя что, уже есть ребенок? Изуку решил пока отложить этот вопрос, оглядываясь вокруг. На стенах висели фотографии, запечатлевшие моменты из жизни Айзавы, и Изуку улыбнулся, увидев его с учениками на различных мероприятиях. Через несколько минут Айзава вернулся с двумя чашками чая и стопкой дымящихся блинов, садясь напротив. — Ешь. Ты похож на скелет, — недовольно пробурчал он. — Спасибо, — Мидория, закутанный в украденный у Бакуго шарф, осторожно потянулся к тарелке, — Но зачем вы меня позвали? Айзава вдруг протянул ему ключ. — Это от моей квартиры. Изуку удивленно уставился на ключ, не веря своим глазам. — Что? — спросил он, слегка смущаясь, — Но зачем мне ключ от твоей квартиры? — Чтобы ты знал, что всегда можешь прийти, когда тебе нужно, — ответил Шота, его голос был серьезным, но в то же время теплым, — И если тебе нужно поговорить или просто провести время в тишине, моя дверь всегда открыта. Пока Мидория пытался справиться с удивлением и накатившими теплыми чувствами, учитель снова его озадачил: — И еще ей не терпелось тебя увидеть. — Ей? — Изуку напрягся, не понимая, его кошачьи уши дернулись, улавливая звуки из коридора. Послышались шарканье и легкий детский смех. — Здесь… кто-то есть, — прошептал он, расправляя крылья на всякий случай. Тут он почуял что-то знакомое – почти скрытое за запахом лекарств и больницы. Мидория застыл, пытаясь понять откуда идет запах. Навострив уши, он услышал шаги. Айзава вздохнул и крикнул в коридор: — Хватит прятаться. Он уже все равно тебя слышит. Из темноты вышла маленькая фигурка. Белоснежные волосы. Красные глаза, широко раскрытых от волнения. И рог, едва заметный под челкой. — Изуку? — тихий девичий голосок дрогнул, когда они пересеклись взглядами. У него перехватило дыхание. Сердце его колотилось, как будто пыталось вырваться из груди, когда он увидел силуэт, знакомый до боли. «Нет. Не может быть.» Но перед ним стояла она. Эри. Изуку шагнул к ней, его сердце было готово пробить ребра. Он не знал, что сказать. Все эти месяцы, что он думал о ней, думал о том, что не смог защитить — а теперь она стояла перед ним, и он не знал, как реагировать. Человек, которого он считал потерянным навсегда, стоял перед ним, живой и реальный. В голове крутились мысли, как в бурном море: "Как? Почему? Где ты была?" Но вместо вопросов на губах возникла только одна фраза, вырвавшаяся из глубины души: — Ты… ты жива? — спросил он, стараясь скрыть свою тревогу, но его голос сорвался на шепот. Девочка замерла, сжимая в руках исписанный каракулями листок. Эри подняла взгляд и улыбнулась, хотя ее улыбка была немного грустной. — Я в порядке. Мне сказали… что ты тоже теперь живешь с мистером Айзавой, я давно хотела увидеть тебя. И тогда все внутри Изуку перевернулось. Его сердце разрывалось от боли и радости одновременно. Он шагнул к ней, и слезы начали катиться по ее щекам. И в этот миг все сомнения исчезли – он обнял ее, крепко, как будто боялся снова потерять. — Я думал… я думал… — бормотал он, не в силах сдержать дрожь в голосе. Эри ответила на объятие, пальцами вцепившись в его рубашку. — Меня прятали! Потому что мой рог… он снова растет. Но мистер Айзава сказал, что теперь мы будем следить за ним. Вместе, — ее ладони сжимали его так крепко, будто пытаясь его успокоить. Изуку не сдержался – слезы, которые он долго сдерживал, теперь катились по щекам, словно дождь, смывающий все горести и страхи. — Прости… я не смог тебя найти тогда… — Зато теперь ты нашел! — она впервые засмеялась, и этот звук разбил остатки его стен. Она подняла взгляд, и в ее красных глазах сверкали слезы, но лицо озарила улыбка. Каждый взгляд, каждая капля слезы были полны воспоминаний – о том, как они искали друг друга в темноте, о том, как каждый день был испытанием, о том, как они мечтали об этом моменте. Эри вдруг сунула ему мятый рисунок: — Смотри, это мы! Ты, я, мистер Айзава и… злой блондин. Мы вместе, поэтому не нужно… больше плакать. На кривом детском рисунке узнаваемо красовались: Айзава, Изуку с огромными крыльями, сама Эри и Бакуго с дымом из ушей. Изуку, смахнув слезы, рассмеялся – впервые за очень долгое время. Шота покосился на рисунок: — Я не настолько лохматый, — с притворным недовольством проговорил он, но это лишь вызвало новую порцию смешков. — Значит… теперь мы…? — Мидория не решался договорить. — Да. Семья. Если не возражаете, — спокойно ответил Айзава, хотя внутри бушевали эмоции – радость за этих двух детей, что наконец нашли друг друга. Эри вскочила и вновь обняла Изуку за шею: — Я всегда хотела старшего брата! Время близилось к вечеру. Гостиную освещал только свет настольной лампы. Эри, уютно устроившись на коленях у Изуку, с любопытством перебирала его крылья, рассматривая перья, пока Шота занимался работой. — Такие мягкие… — прошептала она, уже засыпая. — Спи, Эри-чан, — Мидория улыбнулся, поправляя одеяло на ее плечах. Айзава, наблюдавший за этой сценой краем глаза, хрипло кашлянул: — Не балуй ее слишком. Когда Эри окончательно уснула, Изуку осторожно поднял глаза: — Айзава-сенсей, как она выжила? Я же видел, как она… Учитель замер, затем тяжело опустился в кресло напротив. — Потому что это была не она. Ты же знаешь, что Чисаки создавал клонов – несовершенных, нестабильных. Настоящую Эри он прятал глубже в лаборатории. Она была ему полезной, ему незачем было ею рисковать. Мидория почувствовал, как по спине пробежал холод: — То есть, та, что умерла… — Была лишь пустой оболочкой. Без личности. Без души, — Айзава устало потер переносицу, — Я нашел настоящую Эри позже. Она… не помнила ни тебя, ни Чисаки. Она, как и ты тогда, потеряла память. Во сне Эри вздрогнула при этом имени, ухватившись за перья Изуку. — Не надо… разбирать меня снова… Мидория прижал ее к себе, расправив крылья как щит. Шота отвернулся, но не успел скрыть вспышку ярости в глазах. — Она до сих пор кричит по ночам. — Почему вы сказали мне только сейчас? — Изуку осторожно поднял глаза, не переставая гладить спящую Эри по волосам, — Почему вы не сказали мне… сразу? Айзава замер с кружкой кофе в руках. На секунду в его глазах мелькнуло что-то, что Изуку раньше никогда не видел – стыд. — Она была привязана к аппаратам. Не говорила. Не узнавала людей. Она долгое время находилась в реанимации, к ней не пускали никого. Было неизвестно выживет ли она, поэтому мы не хотели, чтобы ты волновался. Прости. — Я… понимаю, — ледяной холод пробежал по спине Изуку, представив эту картину. — Первые дни она кричала, когда видела белые халаты, — Айзава поставил кружку так резко, что кофе расплескался, — Думаешь, я позволил бы тебе увидеть ее такой? После того, что ты сам пережил? Изуку машинально сжал край одеяла Эри – его когти прорезали ткань. Он понимал. Потому что сам просыпался с криками, когда ему снились лаборатории Чисаки, но от этого легче не становилось. Эри было страшно и больно, а он ничего не сделал. — Я мог бы помочь… — Она не помнила тебя, и ты сам был не в лучшем состоянии. И ты заслужил видеть ее счастливой. А не… — он не договорил, но Мидория понял – учитель защищал их обоих. Изуку вдруг почувствовал накатившуюся усталость и прикрыл глаза, продолжая аккуратно гладить Эри, чтобы не зацепить когтями. — Спасибо вам, — сонно пробормотал он. Айзава наблюдал, как Изуку, сбитый усталостью, постепенно клонится к спинке дивана. Его крылья, все еще прикрывающие Эри, медленно опускались, как теплое одеяло. — Тебе тоже нужно поспать, — прошептал он, но Мидория уже не слышал. Оба тихо посапывали – Изуку, крепко держа Эри, а та сжимала в кулачке его крыло. А кошка Шоты важным шагом подошла к спящим детям, обнюхала зеленые перья, и устроилась на свободном месте под крылом Изуку, довольно замурчав. — Предательница, — пробормотал он, но пальцы уже потянулись к телефону. Камера тихо щелкнула, и на экране застыли: Изуку с прижатыми ушами (во сне он выглядел совсем юным). Эри, утонувшая в зеленых крыльях. И кошка Айзавы, решившая погреться возле них. Он задумался на секунду, затем отправил Сущему Мику. И классу А. Без подписи. В это время где-то в общежитии Юэй раздался взрыв. — ЧТО ЗА ХРЕНЬ, СТАРИК?! — Кацуки буквально взорвался, когда он увидел фото. На другом конце коридора был слышен вскрик Мины, больше похожий на писк: — О БОЖЕ, ЭТО СЛИШКОМ МИЛО! Бакуго замолчал, рассматривая изображение. И сохранил фото себе в галерею.

---

Вернувшись в общежитие, Изуку вздрагивает посреди ночи, его крылья беспорядочно бьют по подушке, когти впиваются в матрас. Его время от времени мучили кошмары, особенно тогда, когда он оставался один. В ушах еще звенит детский плач из воспоминаний – плач тех, кто не выжил в лабораториях Чисаки. Он не кричит. Не зовет на помощь. Просто встает и бредет по темному коридору, останавливаясь перед знакомой дверью. Стучит два раза. Дверь распахивается почти мгновенно – Бакуго уже не спит, будто ждал его. — Опять? — хрипло бросает он, но отступает, давая войти. Изуку проскальзывает на чужую кровать, сжимается под боком Кацуки, дрожа. — Я не могу больше, — шепчет он, пряча лицо в подушку, — Я снова их слышу. Бакуго поворачивается на бок, его яркие красные глаза сверкают в темноте. Он изучает Мидорию, пытаясь понять, что происходит в его голове. Он вдруг тыкает ему в лоб, привлекая его внимание: — Это не твоя вина. Повтори, — твердо требует он. — Н-не моя… — Увереннее, Изуку. — Не моя! — Вот и умница, — шепчет блондин и хватает его за плечи, прижимая к своей груди. Тишина окутывает их, и, несмотря на страх, Изуку начинает чувствовать себя немного спокойнее. Он знает, что с Каччаном ему нечего бояться. Изуку закрывает глаза, чувствуя успокаивающее тепло, исходящее от тела рядом, и это тепло становится его якорем в бурном море эмоций. Утром Мидория проснулся от потери этого тепла – Кацуки, как обычно, вставал раньше всех даже в выходной. Изуку приподнялся, с трудом держа глаза открытыми, но продолжать спать одному ему точно не хотелось. Он потянулся, стараясь избавиться от остаточных следов ночного кошмара, и, наконец, решился встать с постели. С трудом оторвавшись от одеяла, Изуку направился на общую кухню, где уже слышались звуки приготовления завтрака. — Каччан, — позвал он, стараясь сделать свой голос как можно более бодрым, — Ты уже встал? — Ага, — ответил Бакуго, не оборачиваясь. — Завтрак готовлю. Ты как всегда опоздал. — Но сегодня выходной! — попытался оправдаться он. — У героев нет выходных, балбес. — Могу помочь чем-нибудь? — предложил Изуку, подходя ближе. — Не надо, просто сядь и жди, — отрезал Бакуго, но в его тоне не было злости, только привычная настойчивость. Он обернулся, замечая взлохмаченные зеленые волосы после сна, и не смог сдержать смешка, — Ты выглядишь как будто только что из боя вышел, — усмехнулся он, возвращая внимание к плите. Мидория почувствовал, как его щеки слегка покраснели от смущения. Он провел рукой по волосам, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, но лишь усугубил ситуацию. Бакуго, продолжая готовить, бросил на него взгляд, полный добродушного насмешливого упрека: — Серьезно, Изуку, у тебя же скоро экзамен, поэтому ты должен научиться вставать пораньше. Утро – это время для героев, а не для зомби. — Я постараюсь, — ответил Мидория, стараясь не обращать внимания на его подколы, хотя улыбка все же тронула его губы. После завтрака Кацуки швыряет в Изуку пакет с белой одеждой – траурный цвет. — Одевайся. Мы выезжаем, — говорит он, таща Изуку обратно в комнату. — Куда…? — Мидория растерянно моргает, заглядывая в пакет. — К ним. Раз они не дают тебе покоя. Изуку сразу все понимает и замолкает. Улицы перед рассветом были пустынны. Бакуго вел его по кладбищу за городом – месту, где похоронили безымянных жертв экспериментов. Ветер срывает лепестки с хризантем, когда они идут между рядами. — Опознать всех не удалось, — Кацуки шел впереди, за руку ведя Мидорию, — Поэтому им поставили общий памятник. Холодная плита гласила: «Тем, кого не смогли спасти. Простите нас.» Изуку чувствовал, как его сердце сжимается от горечи, когда они подошли к памятнику. Холодный ветер обдувал их лица, и он невольно прижал руку Каччана чуть крепче, ища в прикосновении утешение. — Это так несправедливо, — тихо произнес он, глядя на надпись, — Они же… всего лишь дети. — Да, — ответил он, его голос был тихим, но полным решимости, — Но мы можем сделать так, чтобы это больше не повторилось. — Я… не смог остановить это раньше… Мидория сжал кулаки, его сердце разрывалось от чувства вины и беспомощности. Он смотрел на памятник, который возвышался перед ними, и в его голове крутились мысли о тех, кто не смогли спастись, о тех, кто страдал из-за безумия экспериментов. — Я должен был сделать больше, — прошептал он, его голос дрожал от эмоций, — Я должен был быть сильнее, быстрее… Ветер свистит между могилами, запутываясь в перьях Изуку. Кацуки шаркает подошвами по гравию, намеренно громко, чтобы разорвать эту давящую тишину. — Ты уже сделал достаточно, — сказал он, его голос был полон уверенности, — Ты сражался, ты рисковал собой. Ты не мог спасти всех, но это не делает тебя слабым. Мидория поднял голову, его глаза встретились с глазами Бакуго. Он искал в них утешение, и, хоть это было трудно, он чувствовал, что он действительно верит в него. — Я просто… не хочу, чтобы это повторилось, — произнес он, его голос стал более решительным. — Я не могу позволить, чтобы кто-то еще страдал из-за подобного. — И мы сделаем все возможное, чтобы это предотвратить, — твердо сказал он. — Станем героями вместе. Мидория оставляет рядом с могилой два цветка, поднимаясь на ноги. Вместе они идут в молчании дальше, останавливаясь перед скромной плитой, пальцы впиваются в букет до боли, когда он видит надпись. — Я не помню ее голоса… — разбито шепчет он. Маленькая могила на кладбище. Инко Мидория, любящей матери. Изуку вдруг завыл – по-звериному, разрывая тишину и падая на колени. Его крылья обвили камень, как в последнем объятии. — Прости… прости… прости… Кацуки стоял рядом, его сердце разрывалось от боли, когда он наблюдал, как Изуку погружается в свою скорбь. В такие моменты слова были бессильны. Изуку не поднимал головы, его слезы стекали по щекам, смешиваясь с землей. Его крылья раскрываются во всю ширь, заслоняясь от мира, будто пытаются обнять то, чего уже нет. Бакуго отворачивается, яростно трет кулаком по глазам: — Чертов ветер… Тишина, окутывающая кладбище, была прервана лишь всхлипываниями Изуку. Он прижимал голову к холодному камню, его крылья, словно живые, трепетали от боли и горя. — Я не смог… — произнес он, его голос дрожал, — Я не смог защитить тебя, мама… Бакуго сжал зубы, пытаясь сдержать собственные эмоции, но не выдержал слышать такой сломленный голос, сел рядом в немой поддержке, беря его за руку, словно передавая свою силу. Изуку поднял голову – его глаза были полны слез и боли. Дождь начинается внезапно. Бакуго ворчит, но распахивает куртку, прикрывая Мидорию (и его глупые чувствительные крылья): — Только попробуй простудиться, — пробурчал Кацуки, но в его голосе не было злости, только забота. Мидория прижимается к нему плечом, дождь усиливался, но даже в этом хаосе Изуку нашел немного утешения. Он вновь взглянул на Бакуго, его глаза блестели от слез и капель дождя. — Спасибо… что привел меня. Бакуго не отвечает. Но прижимает его ближе к себе, защищая от холодных капель дождя.

---

Бакуго снова проснулся ночью, на этот раз от странной вибрации рядом. — Че за… — он очнулся и увидел, что Мидория снова присоседился к нему во сне, как котенок к грелке, его хвост крепко обвился вокруг запястья Кацуки, когти впились в майку намертво. А из груди Мидории исходило тихое и довольное мурчание. — Ты… что, блять, мурлыкаешь?! — шепотом спросил он, удивившись. Изуку резко открыл глаза, мгновенно замолк, и его лицо залилось румянцем. — Повтори, — вдруг приказал блондин. — Нет! — Изуку! — НЕТ! — прошипел Мидория, в то время как его хвост предательски обвивался вокруг руки Кацуки. Тот хмыкнул на это, придумывая что-то. Когда шершавые пальцы Кацуки скользнули за кошачьим ухом, мурчание вновь непроизвольно вырвалось из его груди – тихое, смущенное и совершенно неконтролируемое. Бакуго застыл. Изуку побагровел, и уши предательски прижались к голове. — Э-это не я! — запинаясь, отпрыгнул он, задевая крыльями шкаф. — Ну уж точно не я! — Нет! То есть… Это… это неконтролируемая реакция! В лаборатории говорили, что это дефект и…! Кацуки подозрительно прищурился и перебил его: — Значит, ты всегда это умел? Изуку нырнул под стол, избегая вопроса. Но Бакуго вцепился в его воротник, притягивая его обратно и так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Эй, ты куда? — с вызовом произнес блондин, его голос был полон игривой агрессии. Он не мог сдержать улыбку, глядя на смущенное лицо Мидории, который, казалось, был готов провалиться сквозь землю. — Я… я не… — заикался он, его глаза расширились от неожиданности того, что его поймали. Бакуго не мог сдержать смех, который вырвался у него, когда он увидел, как Изуку пытается безуспешно оправдаться. Это было слишком мило, и в то же время забавно. — Отпусти! — воскликнул Изуку, но в его голосе не было настоящей злости. Скорее, это было похоже на смущение и легкое недовольство. — Не-а, — ответил блондин, его глаза блестели от озорства, — Мне нравится видеть тебя таким. Изуку не знал, что сказать. Он был в замешательстве, но в то же время его сердце билось быстрее от близости. — Ты теперь мой, — голос блондина был низким, почти рычанием, — Не нужно стыдиться себя. Клыки Мидории обнажились в полуулыбке, а хвост крепко обвился вокруг чужого запястья. — А ты мой донор, — он намеренно опустил взгляд на шею Каччана, желая испить крови оттуда. — Наглый комар, — Бакуго фыркнул… но это звучало почти как смех. Расстояние между их губами исчезло само собой. Не поцелуй, пока еще нет. Просто дыхание, просто прикосновение, смешанное с адреналином, кровью и чем-то новым, что они оба боялись назвать. Изуку, почувствовав тепло дыхания Бакуго, слегка дрогнул. В воздухе повисло напряжение, которое было одновременно игривым и опасным. Кацуки, не отводя взгляда от Мидории, почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он не ожидал, что ситуация примет такой поворот, но в глубине души ему это нравилось. Шея Каччана показалась сейчас особенно аппетитной. Изуку наклонился, проводя носом по ключице и выше, вдыхая запах карамели и крови, пульсирующей под кожей. Он приоткрыл рот, обнажая клыки и мягко касаясь шеи, кусая. Бакуго первым не выдержал. Он схватил Изуку за лицо, отстраняя его от своего горла, и притянул к себе – грубо, отчаянно, без разрешения. Их губы столкнулись, и это не был нежный поцелуй. Это было наконец-то, это было сражение: Изуку кусал его губу, словно метя территорию, обхватывая его крыльями, а Бакуго царапал его спину, оставляя красные полосы между перьями. Они дышали друг другом, как будто кислород больше не имел значения.