Меч, пронзающий зимний холод

В этом мире красивых белых птиц немало — журавли, цапли, а на южных землях ещё и величественные белые павлины: стоит им лишь распустить хвост и обернуться — будто на них мягко опустился целый сугроб пухового снега. Поэтам из десятков окрестных деревень не терпится соревноваться в сложении стихов в их честь. Но принц Сяо — человек особенный, он обо всём этом и не вспомнил, а только самодовольно улыбался, считая своё сравнение просто великолепным. Юнь Ифэн посмотрел на него немного, сказал: «Хм». И снова опустил голову, продолжая есть. Цзи Яньжань тоже продолжал подпирать щёку рукой и смотреть на него, попутно перекладывая в его тарелку креветок, которых сам не тронул, — заботился с исключительной внимательностью. Когда они вышли, в переулке поднялся ветер, в воздухе снова повисла влажная дождевая дымка, стало прохладно, и он заботливо спросил: — Выпьешь ещё чашечку горячего отвара из красных фиников? — Не буду, — ответил Юнь Ифэн. — Желе из османтуса? — Не буду. — Пастилу из хурмы? — Тоже нет. — Эй-эй, да погоди ты, не спеши так! — Цзи Яньжань припустил пару шагов, чтобы поравняться с ним. — Куда торопишься? Вечером же не надо в управу идти разбирать дела. Юнь Ифэн в ответ просто легко взмыл в воздух и грациозно приземлился на крышу. Прохожие внизу заметили лишь белую тень, промелькнувшую в небе, — не то дух, не то бессмертный, — и в изумлении задрали головы, но увидели только слегка покачивающиеся красные фонари да бездонную тьму ночного неба. *** У Сысы как раз потягивался на втором этаже постоялого двора, собираясь спуститься на кухню за горячей водой для чая, как вдруг прямо перед ним возник человек. — Пропустите, — сказал Юнь Ифэн. — Ай! — бодро откликнулся У Сысы, но тут же заметил, что выражение лица собеседника явно не сулит ничего хорошего. Он поспешно схватил его за рукав и осторожно осведомился: — Что, неужто снаружи что-то случилось? — Ничего, — Юнь Ифэн глубоко вздохнул и с невинным видом посмотрел на него. — Принц сказал, будто я ем, как гусь. У Сысы замер с открытым ртом: — Как кто? — Ах да, — перед тем, как захлопнуть дверь своих покоев, Юнь Ифэн добавил: — Ещё хотел мне креветок поднести. У Сысы почувствовал, как перед глазами потемнело. Юнь Ифэн резко захлопнул дверь — «бам!» Цзи Яньжань в это время легко взлетел на балку, плавно приземлился на пол, в руках у него был свежий пакет с пирожками с начинкой из красной фасоли: — А где глава Юнь? — Ушёл в покои, — мрачно ответил старина У. — Рассердился. Цзи Яньжань удивился: — Да с чего вдруг? Ты его чем-то задел? — Это я то?! — воскликнул У Сысы с отчаянием. — Ваше Высочество, как можно говорить, что Глава Юнь ест, как гусь?! Он что, клювом вас тыкал? Или за рукав хватал? Да и вообще — даже если он съел лишнюю миску риса, даже если ел чуть побыстрее, разве это повод называть его гусём?! И ладно бы просто сказали — так ведь ещё и креветок ему подносить вздумали! Да он же кредитор резиденции принца Сяо! Нельзя ли хоть немного сдержаться?! — Чем дальше говорил У Сысы, тем сильнее кружилась голова: раз уж началось с фразы «ест как гусь», то он, конечно, представил себе, как его господин бросает креветку в воздух, чтобы Юнь Ифэн её поймал — разве не так кормят гусей? Неужели в следующий раз он ещё и живую рыбу бросит? Цзи Яньжань немедленно принял серьёзный вид: — Да-да-да, хорошо-хорошо, ты абсолютно прав. Сейчас же пойду искренне извиняться. Он постучал в дверь дважды — никто не открыл. Тогда он ловко перелетел через окно с другой стороны. И, как и ожидалось, за столом сидел тот самый человек, покачивал в руке чашу чая и с явным злорадством смотрел на него. — Я так и знал, — Цзи Яньжань только руками развёл, подтащил стул и уселся рядом. — Давай договоримся: в следующий раз, если я опять ляпну что-то не то, гонись за мной и бей сколько влезет — только, пожалуйста, больше не втягивай в это старину У, ладно? Юнь Ифэн сам взял пирожок и откусил: — Подумаю. Цзи Яньжань пальцем смахнул с его щеки крошку: — Я имел в виду «как лебедь». *** Примечание: 鹅 é — гусь 天鹅 tiān’é — лебедь (дословно: "небесный гусь"). Типа, оговорочка у принца. Ну-ну o(≧▽≦)o *** — Ваше Высочество, ваша попытка исправиться запоздала на несколько улиц — уже не засчитывается, — Юнь Ифэн поставил чашу на стол. — Ладно, оставим это. Синъэр вернулась. Едва он договорил, как на лестнице действительно раздались лёгкие, быстрые шаги. Цзи Яньжань уже собрался похвалить его за чуткий слух, но вовремя вспомнил историю с гусём — и мудро решил прикусить язык. А то вдруг опять придётся платить штраф. Лин Синъэр всё это время тайно следила за Восемнадцатью Горными Усадьбами. Вскоре после ареста госпожи Юань старший господин Сюй поспешно сел в паланкин, прошмыгнул узкими переулками и с чёрного входа проник в управу. Он удалился в кабинет Чжан Гухэ и до сих пор оттуда не выходил. — Значит, просит заступничества? — спросил Юнь Ифэн. — Не совсем, — задумалась Лин Синъэр. — Да, он пришёл из-за дела Чжан Жуйжуй, но вовсе не пытался что-то скрыть. Напротив — пообещал лично отправиться в семью Чжанов, покаяться перед ними, обеспечить старикам безбедную старость, да ещё неоднократно умолял господина Чжана обнародовать все преступления Сюй Цюйвана. Мол, в роду Сюй нет такого бесчеловечного отродья. Ах да, ещё добавил, что раздаст половину семейного состояния на благотворительность. Что до просьбы заступиться — лишь вскользь обронил, дескать, пусть управа вспомнит, сколько лет семья Сюй строила мосты и мостила дороги, и отпустит госпожу Юань. Старший господин Сюй в кабинете управы рыдал так, что голос прерывался от слёз, седая голова поникла, спина сгорбилась, ноги дрожали, он едва мог усидеть на стуле — у любого, кто увидел бы эту картину, непременно сжалось бы сердце. Всего несколько десятков дней — и некогда благополучная семья превратилась в руины, на них налипло проклятие, безупречная репутация навсегда запятнана грязью. Словно огромное судно, в борту которого зияет трещина: мутная речная вода бурлит, «буль-буль», вырывая пузыри на поверхность, а все на борту в панике — и у каждого мокрые сапоги. Тучи уже сгустились над головой, но старик уже не думал ни о чести, ни о стыде — лишь изо всех сил старался залатать эту пробоину. — Господин наместник! — старший Сюй упал на колени и зарыдал. — Может, именно за то, что Цюйван совершил такое зверское деяние, Небеса и карают теперь весь наш род! Лин Синъэр, стоявшая под окном, тоже посочувствовала старику — так жалобно он рыдал. Она сказала Юнь Ифэну: — Господин Чжан ласково его утешал, но ровным счётом ничего не обещал — лишь велел вернуться домой, хорошенько отдохнуть и позаботиться о здоровье. — А ты что думаешь? — спросил Цзи Яньжань. — Я? — Юнь Ифэн вернулся из задумчивости. — Если в роду Сюй действительно только одно это убийство, то предложенные стариком меры компенсации — поистине исчерпывающе щедры, даже с оттенком добровольного наказания. Узнав об этом, народ, пожалуй, лишь плюнет в сторону Сюй Цюйвана, назвав его чудовищем, а сам род Сюй останется в глазах всех чистым, безупречным, первейшим благодетелем Поднебесной. Но что если дело не ограничивается одним лишь убийством? Не скрывается ли под этим лоснящимся фасадом ещё больше грязных тайн? А Чжан Жуйжуй — всего лишь самая ничтожная из них? Она словно нежный росток: на вид хрупкий и незаметный, но корни уходят глубоко в самую тёмную, безжизненную землю. Достаточно одному человеку хорошенько потянуть и встряхнуть — и на свет вырвутся ещё более мерзкие, запрятанные истории. Если так — тогда «искреннее раскаяние» старшего господина Сюй обретает совсем иной смысл: поспешно закончить дело, побыстрее заглушить шум и скандал. Жуткая детская песенка давно разнеслась по всем улицам и переулкам, а народные толки не умолкали ни на день: одни жалели семью Сюй, другие твердили — добро возвращается добром, зло — злом. Разве Небеса просто так посылают беду, словно стихийное бедствие? Восемь из десяти — именно из-за того, что род Сюй, разбогатев, наделал грязных дел, и теперь получает возмездие, уничтожающее весь род до последнего. Цзи Яньжань продолжил: — В такой момент, если управа обнародует преступления Сюй Цюйвана, народные толки о «возмездии за добро и зло» получат подтверждение. Как госпожа Юань свалила всю вину на Сюй Цюйвана, так и старший господин Сюй хочет поступить точно так же. Мёртвый не станет оправдываться — пусть спокойно выступит в роли щита для всего рода, примет на себя первый удар бури. Лин Синъэр причмокнула языком: — Да ведь это же первенец рода Сюй! Народ всегда относился к нему с глубочайшим почтением — живая вывеска Восемнадцати Горных Усадеб! А старший господин Сюй даже не просит для него пощады — напротив, торопит господина Чжана поскорее вывесить указ, чтобы весь народ бранил и плевал на Сюй Цюйвана. Если всё это ради сокрытия каких-то тайн, то что же они, в конце концов, натворили за эти годы? Да уж... Юнь Ифэн нахмурился, тоже задумавшись. Что же, в самом деле, натворил род Сюй за эти годы?.. *** На следующее утро Цзи Яньжань и Юнь Ифэн, ступая под мелким дождиком, вошли в управу. Чжан Гухэ как раз разминался во дворе — всю ночь он не сомкнул глаз, и теперь голова кружилась, мысли путались. — Бутылка? — Да, — ответил Цзи Яньжань. — Та фарфоровая бутылка из-под жидкости для растворения тел. Она здесь, в управе? Чжан Гухэ кивнул: — Разумеется, она хранится как улика — заперта в сундуке. Сейчас же прикажу принести. Белую фарфоровую бутылку выкопали вместе с костями из сухого колодца — на вид она оставалась целой. Юнь Ифэн, подложив под неё белую ткань, взял её в руки, долго рассматривал при свете свечи — и вдруг удивлённо воскликнул: — Это же... вещь из секты Красного Ворона?! Чжан Гухэ вздрогнул, поспешно подошёл ближе — и действительно, на потускневшем до неузнаваемости дне бутылки проступали тонкие рельефные линии, переплетённые в причудливый узор. Хотя рисунок выглядел странно, никаких явных знаков секты в нём не просматривалось. — Этот знак древний, мало кто его видел, да и бутылка сильно повреждена. Старший, вы не виноваты, — сказал Юнь Ифэн. — Просто никто и представить не мог, что род Сюй действительно связан с сектой Красного Ворона. Глава секты Врат Дождя и Ветра, конечно, обладал широкими познаниями — Чжан Гухэ не стал мешкать и немедленно вновь собрал суд. Госпожа Юань провела целую ночь в тесной темнице: крысы бегали, с потолка капало, силы и дух она совершенно истощила. Считала, что семья непременно пришлёт за ней с утра, ну а если не пришлют — хотя бы договорится с Чжан Гухэ, чтобы перевели в более приличное место. Но вместо этого её снова привели в зал суда — и опять спрашивали о том же, о чём вчера: откуда взялась эта жидкость для растворения тел? Госпожа Юань снова ответила: — Мой господин купил её где-то снаружи. Чжан Гухэ снова спросил: — У кого именно купил? — Откуда мне знать? — в голосе госпожи Юань прозвучала обида. — Они ведь вечно разъезжают по свету! Это же не редкость какая — разве нельзя купить где угодно? Цзи Яньжань обратился к Чжан Гухэ: — Значит, весьма вероятно, что именно после появления этой бутылки с жидкостью для растворения тел Сюй Цюйван и вступил в связь с сектой Красного Ворона. Госпожа Юань растерялась: — Какая ещё секта Красного Ворона? — На дне той самой бутылки — знак секты Красного Ворона. Неужели вы об этом не знали? — Цзи Яньжань пристально посмотрел на неё. — Ваш господин Сюй разъезжал по свету вдоль и поперёк — конечно, друзей много не бывает, но такие «друзья»... увы, жаль. Неудивительно, что одно убийство за другим — столько людей в роду Сюй, и все оказались принесены в жертву ни за что ни про что. — Не может быть! — пронзительно вскрикнула госпожа Юань. — Мой господин никогда никого не убивал! Цзи Яньжань холодно усмехнулся: — Кажется, вы позабыли, почему вообще оказались в этой управе. Госпожа Юань замерла, потом тихо пробормотала: — Кроме... кроме той девчонки. — Госпожа Юань, не стоит так нервничать, — вмешался Юнь Ифэн. — Смерть нескольких служанок и слуг, конечно, не велика беда. Но вот связь с еретической сектой — это уже совсем иное дело. Двор считает культ Красного Ворона большим злом, годами посылал людей по всей Великой Лян, увещевая народ, чтобы никто не сбился с пути, — казна на это была истощена наполовину! А ваш господин всё равно упорствует во тьме. Ли Цай сказал, что девочка из семьи Чжан умерла в луже собственной крови, вид был ужасен. Если бы это было просто изнасилование и убийство — зачем доводить её до такого состояния? Но если речь идёт о жертвоприношении Красному Ворону — тогда всё встаёт на свои места. — Не может быть... — Госпожа Юань дрожала всем телом, бормоча одно и то же: — Невозможно... В этот момент снаружи поспешно вошёл ещё один человек, склонился к уху Цзи Яньжаня и шепнул: — Ваше Высочество, из Восемнадцати Горных Усадеб прислали к господину Чжану — говорят, здоровье главной госпожи пошатнулось, хотят временно забрать её домой. — Господин наместник! — Госпожа Юань, словно ухватившись за соломинку, взмолилась. Но Чжан Гухэ покачал головой: — Раз замешана еретическая секта — как можно позволить кому-то просто уйти? Передайте старшему господину Сюй: пока это дело не будет полностью раскрыто, не только госпожа Юань не покинет управу, но и все обитатели Восемнадцати Горных Усадеб без разрешения управы не смеют переступить порог своих домов! — Господин наместник! — запричитала госпожа Юань. — Ранее управа уже обыскивала поместье — никаких следов Красного Ворона не нашли! — Ранее — это ранее, а теперь появились новые улики! — Цзи Яньжань нетерпеливо перебил её. — В прошлый раз тот талисман ещё можно было списать на клевету после смерти, а вот эту бутылку вы сами признали — её привёз главный управляющий Сюй извне, прямо в поместье! Как это можно оправдать?! От его гневного окрика госпожа Юань обмякла и рухнула на пол, в ушах у неё зазвенело. Увидев, как стражники, словно голодные волки, уже тащат её прочь — неведомо куда, — она забыла обо всём на свете и в отчаянии завопила сквозь слёзы: — Эту жидкость для растворения тел не мой господин покупал — это четвёртый брат, четвёртый брат собственноручно её принёс! Юнь Ифэн кашлянул: — Кхм. Цзи Яньжань усмехнулся: — О? Сюй Цюйи, значит? — Да, да, четвёртый брат, — дрожащим голосом подтвердила госпожа Юань. — Тогда, днём, он пришёл ко мне во двор, отыскал меня… и вручил эту бутылку с жидкостью для растворения тел. Сказал: не надо тащить труп девчонки наружу — достаточно этой жидкости, и от неё не останется и следа. Цзи Яньжань снова спросил: — Тогда почему раньше не сознавались? — Четвёртый брат… четвёртый брат много раз мне помогал, — голос госпожи Юань стал сухим, она уже смутно чувствовала, что, пожалуй, сболтнула лишнего — но исправить ничего было нельзя. Она лишь ползала по полу, рыдая и умоляя о пощаде. Ли Цай выдал госпожу Юань, госпожа Юань выдала Сюй Цюйи — этот способ допроса, словно выдёргивание репки, заставил даже Чжан Гухэ слегка побледнеть. Отдав приказ сначала увести госпожу Юань, он почтительно обратился к принцу Сяо: — Ваше Высочество, послать людей немедленно схватить Сюй Цюйи? — Зачем его хватать? — Цзи Яньжань покачал головой. — За то, что принёс бутылку с раствором — в Империи Великой Лян нет такого закона, чтобы сразу сажать за это в темницу. Чжан Гухэ недоумевал: — Но… Цзи Яньжань похлопал его по плечу: — Всё это — выдумка. Обыкновенная белая фарфоровая бутылка, никакого отношения к Красному Ворону не имеет. Госпожа Юань хоть и не глупа, да и за спиной у неё стоит весь род Сюй — если бы допросы проводились по правилам, день за днём, вряд ли она бы что-то выболтала. А вот если припугнуть, обмануть — куда действеннее. Разумеется, заранее об этом методе господину Чжану знать не полагалось — не то чтобы они боялись отказа, просто принц Сяо и Глава Юнь не хотели тратить время, ожидая, пока этот «ясный, как небо» судья будет колебаться. Проще всех вместе обмануть — так и правдоподобнее выйдет. Чжан Гухэ:  — … Сюй Цюйи сам вызвался помочь госпоже Юань избавиться от трупа, а та, несмотря на допросы на суде, стиснув зубы, отказывалась его выдавать. Обычно, когда речь заходит о подобных связях между свояченицей и деверем, в девяти случаях из десяти подразумевается… интимная близость. Но ведь Сюй Цюйи страдает мужским недугом — даже если бы хотел, сил бы не было. Какая же тайна связывает этих двоих в тени? Очевидно, это уже совсем другая история. Юнь Ифэн заметил: — Сюй Цюйи. Согласно детской песенке, ему полагается умереть в реке собственной крови. Сбудется ли — пока неизвестно, но по крайней мере в глазах того, кто сочинил песенку, преступление четвёртого сына рода Сюй — самое непростительное из всех.