Меч, пронзающий зимний холод

Вино было из личных запасов У Сысы— насыщенное, крепкое и жгущее горло. Оно не обладало той лёгкой, чистой сладостью, что нравилась Юнь Ифэну, но в самый раз, чтобы развеять его тоску, подобную облакам.   Цзи Яньжань поднял грубую глиняную чашу и, запрокинув голову, осушил её одним глотком.   Весь Вансинчэн уже погрузился в глубокий сон.   Бодрствовали в ту ночь лишь колокола, звенящие в монастыре за городской чертой,   ночной сторож, бредущий по узким переулкам с бамбуковой палочкой в руке,   насекомые, шелестящие в траве и чёрный кот, сидящий на изогнутом карнизе крыши. Он выгнул спину, подчиняясь весеннему зову природы, и мяукал всё громче и настойчивее. Юнь Ифэн бросил в него маленький камешек.   Кот прижал хвост и, взмахнув им, мгновенно исчез за черепицей, будто его и не было. Кувшин уже опустел, а опьянения всё не было. — А в Цзянху? — спросил Цзи Яньжань. — Нет ли чего занимательного? — Много чего, — ответил Юнь Ифэн, глядя на него. — Школа Хэншань,  Долина Сяоюэ, Банда Сяншуй, Зал Люцзян, Дворец Байхуа… Ваше высочество желает услышать о какой из них? — О секте Врат Дождя и Ветра, — сказал Цзи Яньжань. — О тебе. — Обо мне? — Юнь Ифэн задумался. Рассказать-то он, конечно, хотел — ведь собеседник явно был не в духе и нуждался в утешении. Но, перебрав в уме всё детство — бедное, одинокое и полное лишений, — он так и не смог отыскать ни единого весёлого эпизода. Любая история вышла бы не утешением, а скорее жалобой, похожей на попытку выманивать у собеседника чудодейственный кровавый линчжи. В конце концов он спросил: — Ваше высочество видели птиц сяньняо?    Цзи Яньжань покачал головой.    — Это белая птица, огромная, летает очень высоко. В детстве я думал, что она может вырасти до размеров целой горы — как Кунь и Пэн из древних сказаний. *** Примечание переводчика.  Сяньняо (霰鸟) — это град, снежная крупа, мелкие ледяные крупинки, падающие перед снегом. — Слово «сяньняо» не является реальным названием птицы в китайской мифологии — это авторское художественное изобретение.  — Однако оно намеренно ассоциируется с чем-то чистым, высоким, почти небесным — белая птица, что парит в вышине, словно град падает с небес, но не касается земли. Кунь и Пэн.  Это отсылка к «Чжуан-цзы» (даосский философский трактат, IV в. до н.э.): Кунь (鲲) — гигантская рыба, живущая в Северном океане. Она превращается в Пэна (鹏) — мифическую птицу с крыльями, закрывающими небо, которая взмывает ввысь на девяносто тысяч ли и летит к Южному океану.  Это символ трансцендентности, свободы и величия, выходящего за пределы обыденного. *** Юнь Ифэн говорил неторопливо и с душой: о том, как сяньняо кружат в небе, о чёрных перьях на кончике хвоста, о звонком крике, что разносится на рассвете по безбрежному небосводу, — как охотятся, как вьют гнёзда, как высиживают птенцов… Он так живо описал белую птицу из воспоминаний, что даже вспомнил, какими мягкими были её перья, когда они падали с небес прямо ему в ладони. Цзи Яньжань слушал, погружаясь в дрему, опьянённый вином и голосом. Всю ночь ему снились белые птицы. Они парили над ясным, лазурным небом большими стаями, перекликаясь звонкими, протяжными голосами. А потом одна из них уронила вниз длинное, тонкое перо…   *** У Сысы собственноручно сварил похмельный отвар. Что именно он туда добавил — одному небу известно. Отвар вышел кислый, острый и горький одновременно, а посреди чаши плавали две сухие корки, похожие на облезлую кору с мёртвого дерева. Даже ложку опустишь — и то подумаешь: уж лучше бы помыл котёл, чем это пить. Цзи Яньжань лишь мельком взглянул на миску — и к головной боли прибавилась ещё и желудочная. У Сысы тут же бодро подбодрил:   — Сам глава Юнь выпил и сказал: «Отлично!» Цзи Яньжань не стал обращать внимания на эту уловку. Он умылся холодной водой — грубо, наспех — и заставил себя прийти в себя:   — Как там дела с Сюй Цюйи? — Всё выложил, — ответил У Сысы, ставя миску на стол. Он осторожно взглянул на выражение лица собеседника и только потом продолжил: — Тогда… действительно открыли шлюз раньше срока. Отец и сыновья Сюй когда-то служили стражами городских ворот в Муланьчэн. Потом началось перенаправление русла реки Байхэ, и императорский двор стал набирать рабочих. Их тоже пригнали на подмогу, а со временем они даже стали мелкими надзирателями. В ту роковую ночь, когда затопило деревню Ницзя, именно они собственноручно открыли шлюз. По плану вода должна была хлынуть вниз по течению девятого числа в час лошади (11:00—13:00), но отцу с сыном тайно вручили мешок серебра — и они перенесли выпуск на седьмое число, в час свиньи. (21:00—23:00)  — Кто дал им деньги? — спросил Цзи Яньжань. У Сысы вздохнул:   — Неизвестно. Человек в чёрном, с закрытым лицом. Отец и братья Сюй прекрасно понимали, чем грозит преждевременное открытие шлюза. Они знали, что внизу по течению ещё остались люди, не успевшие эвакуироваться. Но блеск белого серебра оказался сильнее разума. Жадность и злоба, что дремали в глубине человеческой души, проснулись, как тёмные звери, распахнули пасти и поглотили последние остатки совести. Подделав приказ сверху, они воспользовались служебным положением — и в ту же ночь на их руках навеки осталась кровь, которую уже не смыть.   Река хлынула вниз, сметая всё на своём пути — дома, жизни, надежды. А братья Сюй с отцом той же ночью скрылись. Зная местность как свои пять пальцев, они две недели прятались в густых лесах, пока не убедились, что за ними больше не охотятся. Затем присоединились к каравану и уехали на север, где осели в Вансинчэне, сменили имена и превратились в добродетельных, трудолюбивых богачей — щедрых благотворителей, о которых все говорили с уважением. В покоях повисла тяжёлая, давящая тишина. Лишь та уродливая миска с отваром упрямо шипела, выпуская струйки пара, будто пыталась напомнить о себе любой ценой. У Сысы осторожно напомнил:   — Прошло уже семнадцать лет. Разыскать того в чёрном, боюсь, будет нелегко. — Если шлюз открыли раньше срока, поддельный приказ мог обмануть разве что на пару часов, — возразил Цзи Яньжань. — Не больше.   Уже в ту же ночь чиновники должны были вскочить с постелей — даже не успев штаны надеть — и метаться, как ошпаренные, придумывая, как доложить наверх и как всё замять. Но этого не случилось.   Всё замяли. Тихо, быстро, без единого следа. Кто отдал приказ? Кто прикрыл дело?   Пока нет доказательств — никто не скажет наверняка. Цзи Яньжань сжал кулаки так, что на тыльной стороне ладоней проступили синие жилы. — Подождите, пока вернётся глава Юнь, — мягко посоветовал У Сысы. — Он, должно быть, уже выехал за город. Цзи Яньжань удивился:   — Так рано? — Да, — добавил У Сысы, — и ещё увёл с собой Фэйшуан Цзяо. Хотя, впрочем, не то чтобы умышленно. Просто как только серебристо-белый конь увидел главу Юнь, он тут же завозился, начал бить копытами по земле, будто наседка, снесшая яйцо, вытянул шею и упёрся, словно собирался вырваться из конюшни. А когда Юнь Ифэн подошёл к чёрному жеребцу и начал отвязывать поводья, Фэйшуан Цзяо обиделся — запрокинул голову и громко, раздражённо заржал. От этого крика все ослы и мулы во дворе задрожали от страха, а соседские куры до сих пор сидят на дереве — не решаются слезать. У Сысы сказал:   — Так что я и согласился. Цзи Яньжань схватился за виски:   — Когда он вернётся? — Если всё пойдёт гладко — дней через пятнадцать, — ответил У Сысы. — Глава Юнь отправился в Юэчжаочэн. Там живут несколько семей, переселившихся когда-то из деревни Ницзя. Возможно, удастся что-то разузнать. *** Фэйшуан Цзяо, всё это время простоявший в конюшне, давно изнывал от тоски. В груди у него зудело по безбрежным просторам северо-западных пустошей, где небо высоко, а земля — бескрайняя. И вот наконец его выпустили! Конь рвался вперёд так, что даже оставлял за собой призрачные следы — и всё равно ему было мало. Казалось, он готов вырастить крылья и умчаться в облака, чтобы лететь среди туч, будто дракон. Юнь Ифэн насторожился:   — Эй! Погоди, потише! Но Фэйшуан Цзяо уже взмыл вверх, озарённый утренним солнцем, и на краю отвесной скалы прочертил в воздухе ослепительную серебряную дугу. За ним клубилась пыль.   В ушах свистел ветер.   «Слишком быстро…» — с отчаянием подумал глава Юнь. Юэчжаочэн — городок небольшой.   Простолюдины, закончив дневные труды, под вечер возвращались домой — напевая короткие песенки, смеясь и перебрасываясь шутками. Увидев на улице белого, как снег, юношу с чертами лица, от которых захватывало дух, все обрадовались и засыпали его добрыми вопросами: кто он, чей родственник? — Я просто прохожий, — ответил Юнь Ифэн. — Дядя, можно у вас попросить глоток воды? — Конечно, заходи! — радушно рассмеялся средних лет мужчина. — Да не водой же одной угощать! Жена сегодня тушила копчёные свиные рёбрышки — останься, поужинай с нами. Из кухни, услышав голоса, тут же выглянули женщины. Увидев гостя — и вовсе не захотели отпускать. Одна заварила чай, другая — подогрела сладкий рисовый напиток, а третья уже положила в его миску круглый, сочный яичный блин. Кто-то проворный и вовсе, пока он ещё не доел, успел прибрать гостевые покои:   — В городе-то постоялого двора нет, а до следующей деревни далеко. Ночью по дороге — одни муки. Лучше переночуй у нас! — Молодой господин, женился уже? — спросила одна из тётушек. — Нет ещё. — Ах, как раз! — засияла она и тут же налила ему ещё тарелку супа. — Ешь побольше! У других-то такого вкусного копчёного мяса не сыскать. Юнь Ифэн удивился:   — Разве это не местный деликатес Юэчжаочэна? — Нет, — ответила тётушка. — Мы ведь не здешние. Это знаменитая копчёная ветчина из деревни Ницзя. Упоминание Ницзя развязало языки. Хозяева, люди разговорчивые и добродушные, охотно заговорили о перенаправлении реки Байхэ — вспоминали всё до мелочей. Особенно тепло отзывались о молодом господине Ляо:   — Такой вежливый, учтивый… Совсем не как другие чиновники — не грубил, не вымогал, а ходил от дома к дому, терпеливо всё объяснял. А старикам, у кого денег на переселение не хватало, сам из своего кармана добавлял. — А «грубили и вымогали» — это как именно? — спросил Юнь Ифэн. — Ох, да таких случаев — хоть отбавляй! — вздохнула тётушка. — Власти-то, конечно, строго запретили бить людей, да разве удержишь нанятых головорезов? У них в сердце — одна злоба.   Нам в Ницзя повезло, что молодой господин Ляо сам занимался переселением — видно, предки наши добрые дела творили, коли такое счастье привалило! А в других местах… Слышали, в деревне Шуйцзинкоу, например, тех, кто упирался и не хотел уезжать, так и вовсе жестоко гоняли: кого — мешком накроют да ногу переломают дубиной, кому — амбар с зерном подожгут, а то и вовсе ночью в дом пустят ядовитую змею. Представь: холодная, скользкая, уже обвивается вокруг шеи… Да от одного страха с ума сойдёшь! Хочешь — не хочешь? Придётся уезжать! Юнь Ифэн изумлённо поднял брови:   — В какой деревне такое творилось? — Ох, как же… — задумалась тётушка. — Кажется, в Шуйцзинкоу. Это родной дом сестры Ван. Её старшего брата там так измучили, что он даже положенное серебро забирать не стал — собрал пожитки и той же ночью сбежал в Пинаньчэн. Боится до сих пор: а вдруг из одеяла опять змея выскочит! — Понятно… — кивнул Юнь Ифэн. — Да, это и вправду страшно. Звёздный свет осыпал землю, окрасив травинки в серебристый оттенок.   Фэйшуан Цзяо громко заржал, его грива развевалась на ветру, а копыта, ударяя по земле, разбрызгивали хрустальные капли росы. Тётушка стояла у порога, заложив руки в рукава, и с сожалением смотрела вслед уезжающему гостю.   «Как же так — даже не заночевал…» Муж тихонько потянул её обратно в дом:   — Да брось ты мечтать! Такой изящный, благородный господин — разве для нашей племянницы? Лучше бы о старшем сыне старосты Сюй подумала — тот парень надёжный, при земле. *** В покоях повеяло сквозняком.  В Вансинчэне старина У зевнул, расправил одеяло — и не успел ещё лечь, как почувствовал за ухом леденящее дуновение. Совершенно спокойно он произнёс:   — Его высочество в соседних покоях. Линь Ин сидел на подоконнике:   — Я уже навестил его высочество, но он, похоже, не в духе. Что случилось? — Да много чего, — ответил У Сысы, махнув рукой, чтобы тот входил. — Тебя прислала матушка принца? — Да, — кивнул Линь Ин. — Так долго ни вы, ни его высочество в столицу не возвращается, и ни единого письма… Неужто Красный Ворон в самом деле воскрес из пепла? — К Красному Ворону это не имеет отношения, — вздохнул У Сысы, посылая слугу за чаем, — но и лучше от этого не стало. Дело долгое… Присаживайся. На стол с глухим «бух» опустился чайник размером с ведро. Линь Ин искренне заметил:   — Похоже, история и вправду небыстрая. *** В соседних покоях Цзи Яньжань не мог уснуть. В четырёх стенах стало душно — он перекинулся на крышу, улёгся на черепице, подложив руки под голову, и стал смотреть на звёзды. В груди тяжело клокотала тоска, перемешанная с раздражением. Прошлое, будто покрытое острыми шипами, впивалось в плоть — стоит только коснуться, как всё внутри сжимается от боли и судорог. А ещё он тревожился за здоровье Юнь Ифэна.   Пусть ученики секты Врат Дождя и Ветра и рассеяны по всей Поднебесной… но всё же… Глубокий вздох — и головная боль усилилась. И тревога тоже. *** Тем временем, в густом лесу, Юнь Ифэн сидел под деревом, окружённый бандой разбойников. Над его головой сверкали клинки и факелы, пламя отбрасывало дрожащие тени на землю. — Честное слово, я всего лишь бедный книжник, — умолял он, стараясь говорить как можно убедительнее. — Родителей нет, семьи нет — даже если свяжете, выкупать некому. Лучше милосердие проявите, господа, и отпустите невинного человека. Главарь плюнул под ноги и грубо рыкнул:   — Нет денег? Тогда продадим тебя! На лбу Юнь Ифэна выступила испарина. Он с трудом сдерживал всё усиливающуюся боль в груди, стараясь дышать ровно:   — Такой больной, как я, — лишь беда любому хозяину. Вы ж в этом деле работаете — честью дорожите? А вдруг покупатель с меня начнёт требовать обратно серебро… кхе-кхе… Не договорив, он резко наклонился вперёд и выплюнул на землю алый кровавый фонтан. Разбойники в ужасе отпрянули:   — Мы же ещё и пальцем не тронули! Из глубины леса донёсся лёгкий, насмешливый смех.