Меч, пронзающий зимний холод

Лу Гуанъюань от рождения был храбр и отважен. Уже в четырнадцать лет он возглавил армию и отвоевал у северных варваров реку Болань, став самым юным полководцем в истории Великой Империи Лян. В последующие более чем десять лет он, во главе своей элитной армии Сюань И, вёл бесчисленные походы — то на юг, то на север, истребляя разбойников и бандитов, очищая от зла десятки тысяч ли земель. Вся Поднебесная восхищалась им, и даже сам император-предок считал его небесным воином, ниспосланным свыше. Награды сыпались на него рекой — настолько щедро, что сокровищницы генеральского особняка ломились от даров. Говорили, что в самый пышный из дней церемоний подношений, обозы с драгоценностями тянулись на несколько ли. Раз уж сам Сын Неба так почитал его, историографы, разумеется, не осмеливались пренебрегать делом: каждое сражение они фиксировали с исключительной подробностью. В этих записях встречались и упоминания о Пу Чане. В отличие от Лу Гуанъюаня, этот передовой командир родился в глухой деревне, с детства не любил учиться и отличался грубоватым нравом. На поле боя он то и дело орал ругательства, да так громко, что, по слухам, однажды во время сражения с иноземцами за полмесяца вражеский лагерь так и не понял, победили они или нет, зато половина вражеских воинов успела выучить древнее лянское ругательство: «Ты, мать твою, сам смерти ищешь?!» Юнь Ифэн, опершись локтем на стол и подперев подбородок ладонью, внимательно читал записи. Хотя он до сих пор не знал, стоит ли считать этого человека своим отцом, но, по крайней мере, Пу Чан был ему старшим родственником, и Юнь Ифэн не хотел упустить ни единой детали прошлого. В записях упоминалось и о походе Лу Гуанъюаня и Пу Чана к южным границам. Тогда в районе лесов Гунцзяо восстали племена колдунов, наводя ужас на окрестные народы. Император отправил «Чернокрылых» усмирять мятеж, и бои длились целых два года. Юго-западные земли изобиловали густыми лесами и ядовитыми испарениями, да и враг, пользуясь знанием местности, расставил повсюду ловушки и механизмы. Лу Гуанъюаню пришлось сражаться в чрезвычайно тяжелых условиях, а Пу Чан даже попал в плен — лишь чудом сумев бежать и избежать неминуемой гибели. Особенно заинтересовала Юнь Ифэна одна запись об устройстве ловушек — она напомнила ему недавно найденный в тайном хранилище ящик с метательными механизмами. Он тут же вытащил его из шкафа и долго изучал. И действительно — в углу обнаружился выжженный клеймом знак, очень похожий на письмена юго-западных племён. — Глава Юнь! — раздался голос старшего евнуха Дэ Шэна, который как раз вошёл с подносом в руках. — Это суп от наложницы Хуэй. Она лично велела передать: пейте горячим, и повторила это несколько раз. Юнь Ифэн вежливо поблагодарил: — Трудитесь не покладая рук, господин Дэ Шэн. — Уже столько прочитали? — Евнух принялся прибирать на столе. — Отдохните немного. Императорский лекарь же предупреждал: нельзя переутомляться. — Чтение не утомляет, — ответил Юнь Ифэн, медленно потягивая горячий суп. — Только вот в этих документах подробно описаны лишь боевые действия, а обо всём остальном почти ничего нет. — У историографов есть свои правила: что можно записать, а что — нет, — добродушно улыбнулся евнух Дэ Шэн. — Если глава Юнь чего-то хочет узнать, я, пожалуй, кое-что ещё помню. Юнь Ифэн отложил ложку: — Господин Дэ Шэн, вы можете об этом рассказать? — Честно скажу, — ответил тот, — кое-что можно, а кое-что — только после того, как спросим у Его величества, разрешит ли он говорить. — У Пу Чана, кажется, была когда-то свадьба, — осторожно начал Юнь Ифэн. — Потом они развелись? — Не разводились. Его супруга умерла при родах. Оба — и мать, и ребёнок — ушли из жизни в самом цвету лет. После этого Пу Чан больше не женился. — А генерал Лу? — Юнь Ифэн нахмурился. — Что до Пу Чана — понятно: горе овдовевшего мужа, не захотелось больше связывать судьбу. Но Лу Гуанъюань к тому времени, когда пал под Чёрным Песчаным городом, уже приближался к тридцати, а всё ещё оставался холостяком. Это уж слишком странно. — Э-э… — Дэ Шэн замялся, явно смутившись. — Если нельзя говорить, я не стану настаивать, — тут же сказал Юнь Ифэн. — Да не то чтобы нельзя… За эти годы по свету столько слухов ходит, кое-что и так уже все знают, — заметил евнух. — Глава Юнь, будучи предводителем секты Врат Дождя и Ветра, мог бы легко разузнать всё сам. — Я никогда не интересовался подобным, — твёрдо ответил Юнь Ифэн. — Сначала просто не думал об этом. А позже, узнав о тайной карте Цзычуаня и Пу Чане, всё равно не стал бы вмешиваться: раз дело касается двора, секта Врат Дождя и Ветра никогда не вступает в это без крайней нужды. Таков наш закон. — Да-да, конечно, — кивнул Дэ Шэн. — Что до генерала Лу… На самом деле, это не такая уж тайна. У него когда-то была возлюбленная. Её звали Ханьянь — имя, полное туманной нежности, и сама она была точно такая же: томная, чувственная, одна из самых прекрасных женщин в столице. Но красота её была не только внешней: с детства она читала множество книг, обладала выдающимся литературным даром, умела владеть боевыми искусствами и превосходно разбиралась в механизмах и ловушках — многие мужчины перед ней краснели от стыда. Юнь Ифэн нахмурился: — Такая умная и прекрасная женщина… Казалось бы, идеальная пара для генерала Лу. Почему же они не сошлись? — Потому что родилась не в том доме, — вздохнул Дэ Шэн. — Она была дочерью бывшего советника Се Цзиньлиня. Юнь Ифэн изумился: — Того самого Се Цзиньлиня?.. Что был обвинён в измене, сговоре с врагами и резне мирных жителей, после чего весь его род был истреблён? Хотя дело было давнее — десятилетия назад, и секта Врат Дождя и Ветра всегда держалась в стороне от придворных интриг, — но о «подвигах» Се Цзиньлиня Юнь Ифэн кое-что слышал. В своё время тот был великим талантом из Цзяннани: трижды подряд занял первое место на экзаменах, на императорской аудиенции покорил всех блестящим умом, а во время церемонии с цветами в волосах, по улицам столицы за ним бегали толпы влюблённых барышень. Карьера его шла в гору — более двадцати лет он прочно занимал место советника. *** Примечание: 簪花 zānhuā — вплетание цветов в волосы 游街 yóujiē — водить по улицам Обычай в старом Китае: после гос. экзаменов первый по успехам три дня разъезжал по улицам с цветами в волосах, показывая себя народу. *** Но в старости этот знаменитый чиновник, видно, лишился рассудка: вдруг сблизился с вражескими заговорщиками, воспользовался своим положением, чтобы открыть границы, и позволил бандитам беспрепятственно пройти на юг. Те устроили кровавую бойню почти в десяти северо-западных городах. Народ стенал от горя, пустошь покрылась кровью на тысячи ли, и даже ветер стал алым от багряного тумана. — В шестнадцать лет генерал Лу уже обратился к императору с просьбой выдать за него Се Ханьянь, — продолжал Дэ Шэн. — Все тогда были уверены: дело решённое. Кто поспешнее — даже свадебные подарки готовить начали. Но Его величество всего парой фраз, мягко и незаметно, всё отложил. — В то время император уже смутно чувствовал, что в семье Се творится что-то неладное, — пояснил евнух. — Конечно, не мог одобрить такой брак. Но боялся спугнуть их, не стал говорить прямо, а вместо этого пустил слух, будто уже выбрал для генерала Лу принцессу Цзинсянь. Лу Гуанъюань, разумеется, услышал об этом. В ту же ночь, сквозь метель, он явился во дворец и открыто заявил о своих чувствах. А потом, видимо, испугавшись, что снова начнут сватать за принцессу, просто перестал вообще упоминать о женитьбе. Так Се Ханьянь и осталась незамужней. Через несколько лет император собрал все доказательства и внезапно ударил — род Се рухнул за одну ночь. Всех мужчин обезглавили, женщин сослали на Цюньчжоу. После этого союз между непобедимым генералом и дочерью изменника стал и вовсе невозможен. — А сама Се-сяоцзе… жива ли ещё? — спросил Юнь Ифэн. — Кто его знает… — вздохнул Дэ Шэн. — В тот день столько крови пролилось на улицах, что даже камни покраснели. Придворные дрожали от страха — кому было до одной слабой барышни? После этого о ней больше ни слуху ни духу. Юнь Ифэн тяжело вздохнул: — Жаль этих влюблённых. Такая печальная участь… Дождавшись, пока тот допьёт суп, Дэ Шэн собрал посуду и ушёл. Юнь Ифэн ещё долго сидел, размышляя об истории Лу Гуанъюаня и Се Ханьянь. Любовь, растоптанная из-за семейных уз и внешних обстоятельств… Настоящая трагедия. Чем дольше он думал, тем сильнее скучал по Цзи Яньжаню. Уставившись в окно, на дрожащие в свете заката тени деревьев, он провёл в задумчивости целых полчаса. *** Тем временем отряд наконец добрался до уезда Чжоу Юнлъэ. Цзян Линфэй огляделся и с горечью произнёс: — Ну и бедность, прямо беда. — Местность высокая и труднодоступная, дороги извилистые и узкие, пахотных земель почти нет, народу трудно передвигаться — оттого и бедны, — спокойно пояснил Цзи Яньжань. — Пусть пока отдохнут. — Мы с тобой сюда попали поневоле — ладно, — недоумевал Цзян Линфэй. — Но какого чёрта эти люди со съезда воителей выбрали именно эту глушь, когда вокруг столько богатых и цветущих земель? — Вот ты и не понимаешь, — Цзи Яньжань положил руку ему на плечо и рассказал ту самую историю, что ранее поведал Юнь Ифэн: как нового главу союза воителей кто-то принял за племянника. — Да смотри-ка на твою рожу! — проворчал Цзян Линфэй, скорчив гримасу, будто у него зуб заболел. — Нашёл себе информатора из мира Цзянху — ну и гордись! Цзи Яньжань слегка приподнял бровь — в глазах мелькнула искорка довольства. Люди тем временем разожгли костры у дороги и начали готовить ужин. Аромат еды разнёсся на несколько ли. Привлечённый запахом, к ним подошёл старый даос с редкой козлиной бородкой и в лохмотьях. Он представился как несчастный отшельник, который сорвался с горы, потерял кошель, и целый день ничего не ел. Умолял хоть немного похлебки, а если найдётся ещё и глоток вина — будет вдвойне благодарен. Цзи Яньжань усмехнулся и без промедления бросил ему свой поясной бурдюк с вином. Старик одним духом влил почти половину и с наслаждением выдохнул: — Вот это вино! Недурно! Цзян Линфэй, стоя рядом, поддразнил: — Вино так просто не пьют даром! Даос, не сочтёте ли за труд предсказать нам судьбу? Старый даос бросил на него мимолётный взгляд и произнёс: — Молодой герой, вас, кажется, ждёт беда. Цзян Линфэй безучастно ответил: — Это вино «Цися Юнь». Пятьдесят лянов серебром за бурдюк. Расплачивайтесь. — Правду говорю! — умоляюще взмолился старик. — Что бы вы ни задумали в этом походе — лучше бросьте всё сейчас же, а то только хуже будет. Цзян Линфэй ткнул пальцем в Цзи Яньжаня: — А он? Мы с ним действуем вместе. Если мне грозит беда, разве ему не то же самое? Даос долго и пристально вглядывался в Цзи Яньжаня, потом покачал головой: — Не вижу ясно… Не смею говорить. Остальные, разумеется, не восприняли это всерьёз — за спиной шептались и хихикали, мол, старик, глядя на благородную осанку и величавый вид принца, не осмелился нести чепуху, как обычно, и потому свалил на «не вижу», решив отделаться лишь от молодого господина Цзяна. Цзи Яньжань спросил: — Почему же «не смеешь говорить»? — Ладно уж, ладно… — вздохнул даос, стиснув зубы. — Раз уж вино было хорошее, рискну предупредить хоть разок. Цзи Яньжань кивнул — мол, слушаю внимательно. Даос наклонился к нему и, почти шепча, прошептал на ухо: — Принц, в этом походе вам понадобится помощь одного человека, чтобы избежать беды и выйти из опасности целым. Цзян Линфэй нахмурился: — Вы знаете, кто мы такие? — Честно скажу, — ответил старик, — когда вы кричали «принц» на весь склон, я ещё на полдороге с горы услышал. Даже не глядя на вашу внешность — по одному лишь поведению и речам легко понять, кто из вас — истинная императорская кровь. Цзян Линфэй:  — … Цзи Яньжань снова спросил: — Кто же этот человек? Лицо даоса исказилось, будто его мучили муки совести: — Ваша судьба… Если скажу ещё — лет десять жизни потеряю! — После долгих колебаний он всё же осторожно и завуалированно произнёс: — «Искра в ледяном ветру, слабый свет в долгой ночи». Цзян Линфэй предупредил: — Если ещё будешь изображать духа из тумана — цена вина удвоится! Даос тут же вскочил, отряхнул рукава, повесил бурдюк себе на руку, почтительно сложил ладони в поклон и выкрикнул: — Прощайте! И пустился бежать, будто за ним гналась стая волков. Цзян Линфэй остался в недоумении, смешанном с усмешкой: — Эти шарлатаны из Цзянху становятся всё более бесцеремонными! — Господин Цзян, вы просто не в курсе, — заметил кто-то из отряда. — Теперь в этом ремесле одних сладких речей уже мало. Надо нагнать страху — мол, грозит беда, кровь прольётся. Кто поверит — сразу заплатит, чтобы снять напасть. Так за один раз и заработок удваивается! Остальные зашумели в согласии, и разговор перешёл на тему мошенников из мира Цзянху. Цзи Яньжаню всё это было неинтересно — он отошёл в сторону, забрался на высокое дерево и устроился на крепкой ветке. Левой рукой оперся на древесину, правой вытащил из-за пояса маленький кулон. Купил он его несколько дней назад в уезде Юнин. Камень, конечно, не из дорогих — если честно, сам принц Сяо не разбирался в ценности нефрита, но цвет показался ему мягким и тёплым, резьба — изящной, а сама фигурка — пухлый зайчик — такой милый, что он решил непременно подарить её Юнь Ифэну. Хоть бы у того уголки губ дрогнули в улыбке — и то радость. Солнце медленно опускалось за кроны деревьев, в горах уже мерцали первые звёзды и поднималась лёгкая дымка. Цзи Яньжань повесил кулон себе на пояс и невольно подумал: «Сердце рвётся домой, будто стрела». Больше поэтичных слов в голову не шло. Ну что поделаешь — когда нужно, понимаешь, как мало читал. Сентиментальные стихи — тоже самое.