Меч, пронзающий зимний холод

Случилось так, что в тот самый день, когда они прибыли в Яньчэн, на календаре стояло пятнадцатое число восьмого месяца — Праздник середины осени. Пограничные земли, разумеется, не сравнить с цветущим центром Поднебесной: здесь нет ни шумных базаров, ни пышных увеселений. Зато над городом вечно витает величавая, почти вечная строгость. Городские стены, сложенные из громадных чёрных камней, вздымаются к небесам, и, глядя на них, даже человек, далёкий от поэзии, невольно вспомнит знаменитые строки: «Дудка цянди сетует на иву», «Весенний ветер не доходит до ворот Юймэнь», или ещё — «Янтарный свет в нефритовой чаше, вино из винограда… Достаточно одного глотка — и ноги подкашиваются, и уже не разберёшь, где чужбина, а где родина». Высоко в небе парил ястреб, окутанный бескрайними ветрами пустоши, смело устремляясь к золотистой дымке заката. Вот такой город: с одиноким дымом над пустошью, с рекой, заливающейся в лучах заходящего солнца, весь год окутанный песчаными бурями, не богатый, не уютный, часто страдающий от нехватки воды. Да и дома здесь строят лишь на прочность: ведь война вспыхивает чуть ли не каждые несколько дней. Никаких резных деревянных дверей, как на юге, никаких прозрачных, тонких, как крылья цикады, занавесок из Шу — всего этого здесь не увидишь. Поэтому, гуляя по улицам, невольно замечаешь: повсюду чёрные, грубые строения, и взгляд не радуется. Но люди здесь — открытые душой и щедрые сердцем. Юнь Ифэн стоял у обочины, с любопытством наблюдая, как кто-то тянет лапшу, как вдруг в его руку сунули шампур жареной баранины на вертелах из веток красной ивы, щедро посыпанной зирой, сочной и шипящей от жира. Вместе с ним Ли Цзюнь тоже ощутил, что значит быть любимым народом: его окружили красивые барышни, запели, завели пляску, а в руки вложили корзину с яйцами и сладостями. Он был совершенно ошеломлён таким приёмом. Да, барышни Яньчэна — именно такие: прямые, смелые, умеют и петь, и плясать. Они не прячутся в глубине хижин, томно ожидая женихов. Если понравился парень — выходят на улицу и смотрят ему вслед. А если решили выйти замуж — шьют платок и бросают ему. Не важно, хороша ли вышивка: даже если вышла лишь кривая пара уточек — главное, чтобы чувства дошли. Юнь Ифэн сразу полюбил этот город. Разве что… если бы у Его высочества принца Сяо в руках не было столько платков, любовь была бы ещё сильнее. И в генеральском поместье тоже царило оживление. Линь Ин, получив известие о прибытии, с самого утра приготовил во дворе целые бочки вина, а во внутреннем дворе уже вертелась на вертеле целая жареная овца. Хозяева всех городских трактиров прислали угощения, чтобы почтить возвращение Его высочества принца Сяо! Гора блюд была такой высокой, что аромат разносился на несколько ли вокруг. Юнь Ифэн спрыгнул с коня и усмехнулся: — Не зря Его высочество всё твердил, что только на границе человек по-настоящему свободен. Теперь я это понял. Здесь не только небо широкое, но и нравы такие же — открытые, без притворства. Если однажды удастся вволю поскакать по пустоши и галечным равнинам, сердце, пожалуй, само взлетит к облакам, и захочется, как древним поэтам, распустить волосы и громко запеть: «На северо-западе — высокая башня, достигающая самих облаков!» — Мне очень радостно, что тебе здесь понравилось, — сказал Цзи Яньжань, беря его за руку и направляясь вместе с ним в генеральское поместье. Линь Ин уже спешил им навстречу с улыбкой: — Ваше высочество, вы так устали в пути! Всё уже готово: для младшего господина Линфэя — прежние покои, а для главы Юнь — самые тихие и уединённые. Ли Цзюнь огляделся по сторонам и, засунув руки в рукава, негромко кашлянул:   — Кхм! — Ах да, — поспешил добавить Линь Ин, — и для Его высочества князя Пинлэ тоже всё давно приготовлено. Правда, условия на северо-западе суровы, не то что у семьи Ян, где полы устилают жемчугом и парчой… Прошу простить нас за неудобства. «Какое отношение к этому имеет парча на полу?!» — мысленно возмутился Ли Цзюнь, еле сдерживаясь, чтобы не выругаться вслух. Он сквозь зубы процедил: — Зачем главе Юнь отдельные покои?! Линь Ин:  — …  Чтобы выяснить передвижения племени Гэтэн, он ещё на рассвете повёл людей обратно на северо-запад, а потому ничего не знал об «успехах» этих двоих в отношениях. Единственное, что у него было — письмо от старины У, полученное ещё тогда, когда Его высочество, судя по всему, пребывал в состоянии томительной и безнадёжной тоски по недостижимому. Казалось, будто всё безнадёжно… Как же так получилось, что всего через несколько месяцев дело вдруг дошло до того, что они уже спят под одним одеялом?! — Где это «тихое жилище»? — спросил Юнь Ифэн. — Глава Юнь шутит, — бойко отозвался Линь Ин. — В этом генеральском поместье шум стоит на все стороны, где уж тут найти покой! Лучше я пойду-ка на кухню, посмотрю, как там дела. — И, не дожидаясь ответа, развернулся и быстрым шагом ушёл, будто боялся, что его задержат. Цзян Линфэй тоже потянул за собой Ли Цзюня, слуги же, разумеется, мгновенно поняли намёк. И вот — только что шумный, полный голосов и смеха двор — в мгновение ока опустел, словно вымер. Остались лишь Цзи Яньжань и Юнь Ифэн. Те самые «тихие, прекрасные покои», которые Линь Ин и управляющий так тщательно выбирали, теперь, похоже, останутся нетронутыми — по крайней мере, пока. Покои, отведённые Его высочеству принцу Сяо, занимали центральное место в генеральском поместье. Во дворе не было ни цветов, ни деревьев — никаких украшений, никаких изысков. Внутри же обстановка была ещё проще: стол, стулья, шкаф да одна-единственная кровать — твёрдая, без занавесей, без излишеств. — Днём пришлют людей, — сказал Цзи Яньжань, — чтобы сделать постель мягче и удобнее для тебя. Юнь Ифэн кивнул: — Хорошо. Так он и согласился остаться. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Ведь даже барышни Яньчэна не стесняются прямо говорить о своих чувствах — а уж Юнь Ифэну, главе знаменитой секты Врат Дождя и Ветра, известному по всему Цзянху, стоило бы, казалось, уже давно прижать Его высочество к постели и поцеловать без промедления. То, что он этого не сделал, — уже само по себе проявление редкой сдержанности и изысканной вежливости. Вечером в честь приезда устроили пир прямо во дворе: жареный баран и «Жжённый клинок» — тот самый огненный клинок, название которого Юнь Ифэн раньше находил столь грубым. Напиток и вправду оказался жгучим, резким — будто по голове дубиной ударили: сначала оглушает, потом только через некоторое время приходишь в себя. — Хочешь переименовать его? — спросил Цзи Яньжань. — От такого грубого, жгучего вкуса не добьёшься поэтичности, — ответил Юнь Ифэн, прислонившись к его плечу и глядя на серебристую луну в чёрно-синем небе. — Здесь, на северо-западе, небо так близко, будто стоит лишь протянуть руку — и коснёшься его. Кто-то заиграл на хуцинь. Среди смеха и веселья прежняя скорбная мелодия утратила свою печаль, оставив лишь образы: ветер гнёт траву, повсюду пасутся стада. — Тебе не холодно? — тихо спросил Цзи Яньжань, беря его руку в свою. — На северо-западе днём жарко, а ночью — ледяной холод. Ты слишком легко одет. Юнь Ифэн закрыл глаза. В ушах звенел ветер и струны хуциня, в воздухе крепчал запах вина… Он уже начал пьянеть. Эта ночь была свободной, беззаботной, наполненной радостью. Все смеялись. Как же это прекрасно. Быть может, именно от такого спокойствия и душевного уюта сон оказался особенно глубоким. Юнь Ифэн проснулся лишь под утренним солнцем, и ему всё ещё казалось, что на губах теплится влажный поцелуй, а в ушах эхом звучат нежные слова. Так что главе Юнь пришлось долго сидеть на постели, размышляя: было ли это на самом деле или всё-таки приснилось? Когда Его высочество принц Сяо вошёл в покои, Юнь Ифэн как раз нахмуренно изучал подозрительное красное пятно на груди. — …   — Кхм. Глава Юнь спокойно заметил: — За такие поступки Его высочество могут отдать властям и арестовать как хулигана. Цзи Яньжань притянул его к себе и, не обращая внимания на протесты, оставил на шее целую цепочку влажных поцелуев: — Раз уж всё равно схватят — пусть хоть не зря. Юнь Ифэн, смеясь, отстранился: — Сегодня в лагерь пойдёшь? — Если устанешь — оставайся дома, отдохни, — ответил Цзи Яньжань. — В войсках сейчас перераспределение: повсюду суматоха, смотреть особо не на что. Вернусь пораньше, проведу вечер с тобой. Юнь Ифэн подумал немного: — Хорошо. После стольких дней пути ему действительно требовалось уединение, чтобы восстановить ци и привести внутреннюю энергию в порядок. Пусть Цзилинь и обладал чудодейственной силой, всё же это не было настоящим противоядием — а значит, нужно сохранять осознание себя как больного. После завтрака Цзи Яньжань вместе с Цзян Линфэем и Линь Ином покинул город. Ли Цзюнь остался один и, скучая до смерти, тайком пробрался во внутренний двор, постучал в окно и шепнул: — Пойдём прогуляемся по городу? — Нужно заниматься цигуном, — отозвался Юнь Ифэн. Ли Цзюнь с надеждой спросил: — Надолго? — На два часа. *** Примечание: 两个时辰 liǎng ge shí chen Тут имеются ввиду два больших часа, что равно четырём привычным нам. *** — Тогда я подожду. — … Его высочество князя Пинлэ поставил у крыльца маленький табурет и, скромно сложив руки, уселся прямо посреди двора. Он твёрдо решил: пока дело с семьёй Ян не будет улажено, никуда не пойдёт один — а то вдруг какой-нибудь дикарь похитит! Юнь Ифэну было не до него: он сосредоточился на практике, разгоняя застоявшуюся ци и рассеивая внутренние блокировки. Только выдохнув с облегчением и открыв глаза, он увидел, что Ли Цзюнь всё ещё сидит напротив — с выражением восхищения, изумления и «вот оно, настоящее цзянху!» на лице. — Может, всё-таки приляжешь? — осторожно предложил принц. — У тебя лицо побледнело. — Просто устал. Скоро пройдёт, — ответил Юнь Ифэн, поднимаясь и наливая себе воды. — Солнце уже садится. Пойдём, подышим свежим воздухом. — Ай! — радостно откликнулся Ли Цзюнь и тут же полез в шкаф выбирать одежду. При этом Юнь Ифэн вдруг понял: в этом мире, пожалуй, нет человека, у которого совсем нет талантов — а у князя Пинлэ "талант", похоже, заключался в том, что он унаследовал всю императорскую изысканность вкуса. — Ночью будет ветер, — пояснил Ли Цзюнь, — белое легко пачкается. Лучше надень вот это. Он выбрал газовый наряд нефритового цвета с поясом из простой парчи, к которому была подвешена нефритовая подвеска с серебряной кистью. Так облачённый, Юнь Ифэн выглядел настолько благородно и прекрасно, будто вырезан из нефрита и благоухающего дерева, что, когда они выехали верхом по улицам Яньчэна, в воздухе сразу же закружились ароматные платки — летели, как гусиные перья, как крупная соль. Даже Ли Цзюнь вдруг вспомнил строчку из стихотворения: «Снежинки на Яньшань велики, как циновки». На самом деле Юнь Ифэн надеялся, что местные красавицы, увидев его наряд, испугаются и пойдут искать себе других женихов. Но, увы, прошло всего полчаса с момента выхода из дома, а он не только не отпугнул соперниц — наоборот, сам стал причиной появления новых соперников у Его высочества принца Сяо. Что ж… недооценил ситуацию. В чайной Ли Цзюнь утешал его: — Потихоньку, потихоньку… Юнь Ифэн хлопнул ладонью по столу так, что тарелка с хрустящим арахисом разлетелась в разные стороны. Князь Пинлэ аж подскочил, поспешно поставил чашу и уже собрался продолжить утешения, как вдруг из угла раздался крик — и кто-то рухнул на пол. Юнь Ифэн холодно взглянул в ту сторону. — Ой, да это же Цзя Лао-эр! — воскликнул слуга чайной, подбегая и поднимая упавшего за шиворот. — Опять за своё? Опять карманы обшаривал? Услышав это, пожилой человек за соседним столиком нащупал свой кошелёк — и обнаружил, что тот исчез. Вор, поняв, что его раскусили, больше не стал изображать жертву, а просто швырнул кошелёк обратно на стол и, стиснув зубы от боли, хромая, покатился вниз по лестнице и скрылся. Слуга извинился перед стариком и даже скинул ему половину платы за чай, после чего снова занялся делами. Ли Цзюнь спросил: — Ты его так просто отпустил? — Кость запястья сломана — урок получен, — ответил Юнь Ифэн. — Чай здесь слишком горький. Пойдём в другое место. Но тут раздался голос позади: — Горечь чая — в том и дело. Её уравновешивают сладости: печенье-бабочки и медовые конфеты. Только такой горький чай и может сочетаться с такой сладостью. Это был тот самый старик, у которого украли кошелёк. Он добродушно улыбнулся: — Благодарю вас, молодой господин, за помощь. Иначе весь мой сегодняшний труд пошёл бы прахом. — Всего лишь пустяк, — отозвался Юнь Ифэн. Заметив у старика резкий акцент и глубокие черты лица — явно не похожие на черты жителя Великой Лян, — он, мысля по-военному, насторожился: а вдруг перед ним шпион? — и осторожно спросил: — Вы приехали в Яньчэн по торговым делам? — О, я не торговец! — махнул рукой старик. — Счётами не владею, только лечить умею. Услышав слово «лечить», Юнь Ифэн ещё не успел отреагировать, как Ли Цзюнь уже оживился: неужто перед ними небесный дар — великий целитель? Но тут же разочарование обрушилось на него, как ледяной дождь: — Несколько дней назад у господина Ма верблюдица не могла родить — звали помочь с приёмом. Ли Цзюнь тут же опустил голову и уныло уселся обратно.   А… лечит животных. Юнь Ифэн не придал этому эпизоду особого значения — лишь вечером, перед сном, в разговоре с Цзи Яньжанем упомянул мимоходом. — Это известный вор в городе, — сказал Цзи Яньжань. — Недавно только выпустили из темницы. Знаешь, кем он теперь себя называет? Учеником Ди Угуна. — Врёт, конечно, — фыркнул Юнь Ифэн, прислонившись к изголовью. — Ди Угун, хоть я его и не уважаю, всё же на голову выше этого проходимца. Услышь он, что у него такой «ученик» — нос скривится от злости. Цзи Яньжань усмехнулся, притянул его к себе, немного приласкал — и только потом сказал: — Сегодня, едва я прибыл в лагерь, племя Гэтэн прислало письмо. Юнь Ифэн тут же сел: — Уже так спешат? — Письмо от самого вождя Ертэна, — пояснил Цзи Яньжань. — Слова искренние: мол, его народ попал в беду и просит союза со мной. Подробности — при личной встрече. Завтра. Здесь, в генеральском поместье. — Ертэн сам придёт? — спросил Юнь Ифэн. Цзи Яньжань кивнул. Две стороны, годами враждовавшие, вдруг заговорили о союзе… Звучит слишком резко, почти неестественно. Либо Ертэн действительно в безвыходном положении, либо… у него иные замыслы. Но какие? Юнь Ифэн задумался и спросил: — А каков он? — Хитрый, коварный, с острым умом, — ответил Цзи Яньжань. — Много лет мечтает захватить десять северо-западных городов Великой Лян. Амбиций у него — не меньше, чем у императора. Значит, гость явно не с добрыми намерениями…   Юнь Ифэн нахмурился. Ему совсем не хотелось становиться очевидной слабостью Его высочества — такой, за которую любой может прийти с кровавым линчжи в руках и диктовать условия. А уж если это Ертэн — тем более. Чем больше он об этом думал, тем тревожнее и яснее становилось в голове. В темноте он ворочался чаще, чем лепёшка на сковороде. Цзи Яньжань прижал его к себе и наклонился, чтобы поцеловать. Юнь Ифэн слабо сопротивлялся, но всё же сказал: — Давай поговорим по-человечески… Не надо шарить руками. — А? — Цзи Яньжань прикусил ему мочку уха, а ладонь тем временем скользнула ниже. Свободные нижние одежды соскользнули, как вода, обнажив тело: белоснежную талию, стройные ноги… Под лунным светом кожа сияла, будто выточена из самого нежного нефрита. Юнь Ифэн честно признался: — Я всё ещё думаю об Ертэне. Может, отложим это на другой день? Сейчас как-то… не ко времени. Цзи Яньжань натянул одеяло, укрыв их обоих. Новые балдахины над кроватью продержались недолго — вскоре они тоже оказались на полу. Юнь Ифэн пнул его ногой: ему всё больше казалось, что завтрашние «переговоры» с племенем Гэтэн — лишь прикрытие, а на самом деле последует внезапное нападение. Наверняка Ертэн приведёт с собой несколько тысяч элитных воинов. А значит, эту ночь следовало провести в бдительности и трезвости ума, а не в слепой страсти. Он решительно протестовал — правда, только в мыслях. Телом же… пока протестовать было трудно. Через некоторое время Цзи Яньжань посмотрел на него с лёгкой усмешкой: — Поможешь мне? Юнь Ифэн холодно отказался. Такие вещи он не собирался ни объяснять, ни демонстрировать. Пусть Его высочество принц Сяо проявит свою природную любознательность и сам дорастёт до зрелости. «Конфуций сказал: если уснёшь — считай, ничего и не было», — думал Юнь Ифэн, закрывая глаза. Но ресницы его дрожали, будто крылья бабочки под дождём. За окном звёзды блестели, мокрые от росы.   Аромат стоял в воздухе всю ночь.