Меч, пронзающий зимний холод

В памяти Ли Цзюня осталось немало воспоминаний о лекаре Тан. В детстве он был полноват, потел даже в тени, и то и дело хворал — голова закружится, жар накроет — так что в лечебницу его водили чуть ли не каждую неделю. По его словам, Тан Сымин был человеком молчаливым, упрямым и прямолинейным до крайности — настоящий старомодный зануда. Если какой-нибудь мальчуган упрямо отказывался пить отвар, старый лекарь, хоть и не мог отчитать его вслух из уважения к знатному роду, всё равно так закатывал глаза — будто два медных колокола — что ребёнок тут же дрожал от страха. — А за все эти годы, — спросил Юнь Ифэн, — он не попадал в какие-нибудь переделки? Хоть раз ошибся в определении болезни? Или кого-то обидел? — Нет, — покачал головой Ли Цзюнь. — Мастерство у Тан Сымина — высшего ранга. Пусть и не творит чудес, но в лекарском деле он, пожалуй, один из лучших. А уж насчёт нрава… Ну что ж, он ведь врачует — раз спасает жизни, кто станет придавать значение паре резких слов? Ерунда всё это. Особенно славился Тан Сымин «искусством костеправства и иглоукалывания», а также тем, что «глубоко постиг врачевание женских и детских недугов». Поэтому и чиновники, мучающиеся от болей в пояснице, и генералы с ушибленными сухожилиями, и их жёны с детьми — все как один почитали старого лекаря и берегли его, как драгоценность. В праздники непременно посылали ему подарки — искренне, с теплотой. Юнь Ифэн задумался и спросил:   — А есть ли у него какое-нибудь особое умение? В том смысле, что если бы лекарь Тан вдруг покинул столицу, то нашлась бы болезнь, которую больше никто во всём дворце или за его пределами вылечить не смог бы — и началась бы неразбериха? Ли Цзюнь рассмеялся:   — До такого не дойдёт. В лечебнице полно других лекарей, кто-нибудь да заменит. Юнь Ифэн слегка нахмурился. Похоже, в самом деле нет здесь ничего подозрительного?   Но тут вспомнил ту жалкую лампу Ертэна — и не верилось, что тот стал бы тратить драгоценное масло на пустяки. — Не волнуйся, — увещевал Ли Цзюнь. — Седьмой брат всё подробно изложил в тайном письме. Когда Его Величество прочтёт, сам решит — посылать Тан Сымина в Яньчэн или нет. Тебе сейчас главное — поправляться. — Я как раз и боюсь, — вздохнул Юнь Ифэн, — что император изначально не захочет отпускать лекаря, но ради Его высочества уступит… А потом из-за этой уступки вырастет беда, которую уже не распутаешь. — Не будет беды, — утешал его Ли Цзюнь, поправляя одеяло. — Один-единственный лекарь — что он может натворить? Поверь хоть раз брату-императору и седьмому брату: они всё уладят. Позже Инь Чжу тоже нашла Цзи Яньжаня, чтобы поговорить о клане Гэтэн.   В последние годы честолюбие Ертэна замечали не только в Великой Лян — и другие племена давно наблюдали за ним. Пока существовали Ночные Волки, клану Гэтэн, быть может, и не было времени думать о большем. Но теперь, когда угроза устранена, что замыслил Ертэн дальше — от этого у Инь Чжу сердце сжималось тревогой. — Никто не хочет войны, — сказала она. — Ни я, ни вожди других племён. Все мечтают заключить союз с Великой Лян, чтобы пламя битв никогда больше не коснулось этих земель. Мир и покой — чего ещё желать? Сотню, а то и больше лет можно трудиться: закреплять барханы, прокладывать общие караванные пути, строить будущее. Кто-то готов был отдать жизнь за этот великий замысел… А кто-то уже мечтал не о пустоши и труде, а о дальних, богатых, цветущих краях. — Мы не раз садились за стол переговоров, — продолжала Инь Чжу, — ради мира. Но каждый раз Ертэн находил повод уклониться или уводил разговор в сторону.   А ещё ходят слухи, что он часто переписывается с государством Байша на севере.  Что стоит за этой перепиской — торговля, обмен вестями или нечто большее — каждый судит по-своему. Цзи Яньжань кивнул:   — Благодарю. Я подумаю, как быть. — Если… если вдруг всё же придётся сражаться, — тихо пообещала Инь Чжу, — клан Юньчжу встанет на вашу сторону. *** Через три дня войско, разделившись на отряды, покинуло пустоши. Поскольку письмо в столицу нужно сначала отправить, а потом ещё ждать, пока Тан Сымина доставят в Яньчэн, — на всё это уйдёт немало времени, — Ертэн временно вернулся в клан Гэтэн. Ли Цзюнь был этим крайне недоволен:   — Когда уж дело дошло, зачем мучить всех загадками? Почему не сказать сразу третье условие? Или обязательно выдерживать этот чинный порядок — раз, два, три? — Я-то не злюсь, — отозвался Юнь Ифэн из повозки, лениво перелистывая страницы книги, — а тебе, князю Пинлэ, зачем кипятиться? К тому же такие дела — не купля-продажа на базаре, где деньги вперёд, а товар потом. За всем этим столько изгибов и уловок, что прямых дорог на сотни ли не найти. Пока что будем шаг за шагом идти — и смотреть, что покажет путь. — Я ведь за тебя переживаю! — Ли Цзюнь устроился рядом и придвинулся ближе. — Чем скорее пойдёшь на поправку — тем лучше. Да и во дворце давно не было радости! Честно скажу — я уже выбрал ткань для свадебного одеяния: тысячеслойный парчовый шёлк «Облака на заре», сотня вышивальщиц будет трудиться над ним восемь месяцев не покладая рук… Раз заведя речь о роскоши и пирах, Ли Цзюнь мог говорить без умолку часами.   Юнь Ифэну всё равно было нечем заняться, так что он спокойно слушал — и развлечься, и почерпнуть кое-что новое. Шёлк, вышивка, ковры из западных даров, даже посуда для пира — всё с особым замыслом. Постепенно в воображении развернулась яркая картина: улицы забиты повозками и свадебной процессией, гремят фейерверки, дом принца Сяо — уже не тот строгий и пустоватый дворец, а роскошный чертог, сияющий в честь торжества. — Ну как? — сияя, спросил Ли Цзюнь. — Достойно? Юнь Ифэн прислонился к окну повозки. Эта свадьба, если вообще состоится, будет ещё очень не скоро… В груди заныло от чего-то сладко-горького.   — Отлично, — улыбнулся он. — Тогда я беру всё на себя! — Ли Цзюнь похлопал себя в грудь. — Обещаю: ты узнаешь, что значит настоящее великолепие императорского дома! Он чуть не сказал «устрою тебе пышную свадьбу», но вовремя спохватился. Мимо проскакал Цзян Линфэй, бросив с коня:   — Что это князь Пинлэ  всё бубнит без умолку? С самого выезда не замолкает! — Юнь-эр любит его слушать, — отозвался Цзи Яньжань. — Пусть развлекает, как рассказчик. А как насчёт Аби? Удалось что-нибудь узнать? — Да столько, что голова кругом, — ответил Цзян Линфэй. — Как это — «столько»? — нахмурился Цзи Яньжань. — Слишком много следов, будто их нарочно разбросали. Всё, что касается божества. Как в Лян тысячи народных сказок, так и в пустоши — свои легенды. В каждой второй обязательно есть дева-чаровница с голосом, будто ручей в лунную ночь, и лицом, от которого бледнеет сама луна. Голубые глаза? Да их полно! Бывают фиолетовые, а то и вовсе переливающиеся всеми цветами радуги. — Может, Аби просто бредит? — продолжал Цзян Линфэй. — К тому же род Юнь Ифэна уже подтверждён: Пу Чан и дочь Ляо — всё сходится. А татуировка на спине — железное доказательство. Зачем снова копать? — Юнь-эр волнуется — значит, я помогу ему разузнать, — Цзи Яньжань взглянул на повозку. — Да и Аби — человек Ертэна. Чем больше мы узнаем, тем лучше. Цзян Линфэй кивнул:   — Ладно, продолжу расследование. Как только появится что-то новое — сразу доложу. Войско шло на восток к восходящему солнцу, и наконец в один из рассветов величественно вступило в Яньчэн. Юнь Ифэн хотел было отправить Лин Синъэр обратно в Чуньлинь, но та тут же отказалась:   — Никуда я не поеду! Останусь на северо-западе. Как может глава целой секты допускать перед учениками такое унижение? Он прочистил горло. Между образом сурового и величественного предводителя секты и заботливого, чуть надоедливого отца он, в конце концов, выбрал второе — и мягко, с ласковой улыбкой спросил: — Ты всё ещё дуешься на Цин Юэ? — Да что вы! — возмутилась Лин Синъэр. — Я волнуюсь за вас, глава Юнь, и за сестрицу Аби! Пока Ертэн не выложит все три своих дурацких условия, я никуда не уйду! Юнь Ифэн с досадой прикрыл глаза: — Сколько раз тебе повторять? Барышня должна следить за речью. — А ещё, — упрямо добавила она, разминая ему плечи, — пока я рядом, может, удастся вытянуть из Аби побольше о её прошлом. Я точно чувствую: она как-то связана с вами! Юнь Ифэн лишь усмехнулся и больше ничего не сказал. Когда вернулся Цзи Яньжань, во дворик уже лился золотистый закат.   Во внутреннем зале горела жаровня с углями, и в покоях стояло приятное тепло. Юнь Ифэн возлежал на мягком ложе, вытянув ноги, укрытый пышной лисьей шубой. Рядом на низеньком столике дымилась чаша горячего чая, лежали сладости, фрукты и несколько томов книг. А за спиной его ловкими пальцами разминала шею и плечи красивая барышня. Вся картина изображала роскошного господина, что живёт в довольстве и беззаботности. — Ваше высочество! — тут же подала голос Лин Синъэр, будто дожидалась этого момента. — Глава Юнь сегодня снова переел пирожков с начинкой из финиковой пасты! — Кхм! — Юнь Ифэн поперхнулся. — Иди отдыхай, — Цзи Яньжань бросил ей в руку прозрачный, как роса, изумруд в оправе — «кошачий глаз». — Шпионка не должна трудиться даром. — Благодарю! — звонко ответила Лин Синъэр и, счастливо прыгнув, умчалась прочь. Цзи Яньжань передал Юнь Ифэну письмо: — Из секты Врат Дождя и Ветра. — Наверняка Цин Юэ скучает по своей младшей сестрёнке, — пробормотал Юнь Ифэн, распечатывая конверт. Но пробежав глазами строки, он нахмурился:   — В доме Цзян случилась беда? В письме говорилось, что Цзян Наньдоу уже несколько месяцев не показывался на людях. Дом Цзян объяснял это болезнью — мол, старший господин вынужден соблюдать постельный режим. Однако ходили и иные слухи: будто бы Цзян Наньдоу сошёл с ума от искажения ци во время практики внутреннего культивирования, и теперь его держат в подземелье на цепи, где он день и ночь бьётся в истерике и воет, как зверь. — Цзян-дагэ знает? — спросил Юнь Ифэн. — Линфэй ничего не говорил, — ответил Цзи Яньжань, забирая письмо, — но последние дни он стал мрачен. Видимо, уже в курсе.   В любом случае, болезнь или утрата рассудка — дело серьёзное. В доме Цзян и без того нет единства, а теперь, боюсь, начнётся настоящий раскол. Лучше ему скорее вернуться. — Не пойду, — раздался голос за дверью. Цзян Линфэй шагнул во двор. — Ты уже в курсе? — обернулся к нему Цзи Яньжань. — Да. Несколько дней назад слуга из дома тайком прислал письмо, — спокойно сказал Цзян Линфэй. — Пишет, что дядя впал в беспамятство от чрезмерной практики и просит меня как можно скорее вернуться. А вот остальные — тётушка, двоюродные братья, даже главные управляющие — словно забыли, что на северо-западе живёт третий молодой господин. — Им бы только, чтобы меня вовсе не существовало, — Цзян Линфэй налил себе чай, будто ему всё равно. — Если б я вернулся и заявил свои права на главенство в доме Цзян… где уж тогда этим ничтожествам? Юнь Ифэн внимательно посмотрел на него: — Место предводителя можно оставить. Но если с родным старшим случилась беда… вы правда не хотите даже взглянуть? Цзян Линфэй промолчал. На лбу собрались морщины — в глазах читалась тревога и досада. — Пока не думай о делах на северо-западе, — мягко сказал Цзи Яньжань, положив руку на его плечо. — Возвращайся домой. Береги себя — и постарайся вернуться скорее.