Меч, пронзающий зимний холод

Клан Цзян занимал в мире воителей Цзянху чрезвычайно важное положение. Три главы залов, восемнадцать повелителей алтарей, сорок девять глав уделов — почти у каждого из них была своя сеть связей, подобная корням древнего древа, уходящим глубоко под землю: извилистым, сплетённым и неразрывным. Эти корни прочно связывали весь мир боевых искусств Центральных равнин. Стоило хоть одному звену оборваться — как неминуемо последовали бы серьёзные потрясения. В последние годы положение хоть как-то сохранялось благодаря Цзян Наньдоу. Но теперь с ним приключилась беда — и всякая мелкая зависть, всякий скрытый замысел, доселе лишь шевелившийся в тени, немедленно рванут наружу, воспользовавшись моментом. В иной большой лиге в такой ситуации, пожалуй, можно было бы положиться на Главу Союза Воителей Ли Цинхая: пусть он выступит, чтобы удержать равновесие. Но увы — речь шла именно о клане Цзян. Отношения же между Цзян Наньдоу и Ли Цинхаем были таковы, что их смело можно было назвать враждой заклятых соперников. Говорили даже: «Раз уж родился Чжоу Юй, зачем ещё Чжугэ Лян?» Как же после этого младшие Цзяны могли доверять этому Главе Союза? Скорее, его появление лишь ухудшит дело. *** Примечание переводчика.  «Раз уж родился Чжоу Юй, зачем ещё Чжугэ Лян?» Фраза — аллюзия на трагическое соперничество Чжоу Юя и Чжугэ Ляна из «Троецарствия».   Она выражает горечь, зависть и ощущение неизбежного конфликта между двумя равными гениями.  *** Цзи Яньжань сказал: — Если бы в клане Цзян нашёлся хоть один, кто мог бы выйти вперёд, я бы тебя не торопил. Но при нынешнем положении дел — спасти всё можешь только ты. Цзян Линфэй ещё больше нахмурился и вздохнул: — Ты хотел бы не рождаться в императорской семье, а я — в клане Цзян. Да мы с тобой и впрямь — два брата по несчастью. Юнь Ифэн, стоя рядом, утешал: — Говорят: у каждого дома своя неразрешимая сутра. А есть и такие, кому и монастыря не найти, чтобы сутру прочесть. Вот, например, я. — С принцем и твоей приёмной матерью рядом — разве мало тебе будет семейных забот? Будешь ещё знать горя в будущем, — усмехнулся Цзян Линфэй. — Ладно уж, тогда я вернусь в Даньфэн, посмотрю, что там да как. Разберусь с делами клана — и как можно скорее вернусь в Яньчэн. Когда Ли Цзюнь узнал об этом, было уже следующее утро. Он то вздыхал, то ворчал, прошёл по двору три-четыре круга, затем с понурой головой присел перед Юнь Ифэном: — Скажи-ка, почему молодой господин Цзян решил уехать и даже не предупредил меня? Ведь я твёрдо решил — пойду вслед за ним странствовать по миру воителей цзянху. При таком расстоянии мечтам не сбыться! Юнь Ифэн, зевая, придерживал щёку ладонью и жевал кислые абрикосовые цукаты: — Разве не договорились, что пойдёшь со мной в Цзянань выбирать дом? С чего вдруг опять заговорил о странствиях? Ли Цзюнь хихикнул: — Жизнь-то коротка! Надо попробовать всё — и горькое, и сладкое… Нет, вернее: и кислое, и сладкое! Всё хочется испытать! — Пока в клане Цзян не уладят дела, весь цзянху может погрузиться в хаос. Князь Пинлэ, отложи-ка свои «кисло-сладкие» мечты до следующего раза, — Юнь Ифэн встал. — Я устал. Пойду ещё посплю. — Опять спать? Обеда ещё не было! — Ли Цзюнь, увидев его шаткую походку, поспешил подхватить. — Да разве ты можешь вообще идти? Ноги не держат! Юнь Ифэн поглядел на него немного, затем невозмутимо произнёс: — Да. Ли Цзюнь:  — … «Я думал, вы всю ночь бодрствовали рядом с третьим молодым господином Цзяном, помогая ему строить планы и обсуждать великие дела цзянху».  Юнь Ифэн вежливо, но решительно выпроводил его и заперся изнутри. Лишь захлопнув дверь, он, наконец, глубоко выдохнул. Зимой одежду носят плотную — но, проведя рукой под слоем одежды, он обнаружил, что нижние одежды насквозь мокрые, будто их можно было выжать, словно тряпку. С трудом подавив бьющую в груди волну крови, он лёг на ложе и пролежал целых полчаса, прежде чем немного пришёл в себя. Как и говорил Мэй Чжусун, действие Цзилянь постепенно угасает: сначала — чудодейственное, потом — всё слабее и слабее, пока не станет простой водой. Похоже, настал именно тот час «воды». Но он не хотел говорить об этом Цзи Яньжаню: во-первых, не желал заставлять его чрезмерно тревожиться; во-вторых, боялся, что тот, охваченный заботой, потеряет ясность ума. Всё равно пока ещё можно держаться — стоит лишь побольше есть, побольше спать и поменьше бегать. Как богатый купец: лежать у печки, греться на солнце — и хватит. Уже почти подошёл двенадцатый лунный месяц, значит, нынче, вероятно, придётся встречать Новый год в Яньчэне. Хотя северо-запад и славен своими просторами и величием, которых не найдёшь в других краях, всё же он с тоской вспоминал обещанные им с принцем огни столицы в ночь Праздника Фонарей — пятнадцатого числа первого месяца. Толпы на мосту, загадки на фонарях, в небе — огненные цветы и серебряные деревья… «Год за годом…» — завернувшись в одеяло, с горькой тоской в сердце, он уснул. *** По большой дороге мчался конь — высокий, породистый, горячий, будто красная молния. Покинув Яньчэн, звать его Сяо Хун будет лишь третий молодой господин рода Цзян. Остальные путники, кто разбирался в конях, знали: этого скакуна зовут Чи Сяо — «Багряный Небосвод». Говорили, будто он — воплощение древнего знаменитого меча, и копыта его белы, словно иней на ледяном клинке. *** Примечание переводчика.  Чи Сяо 赤霄— один из десяти легендарных мечей древности, чьё имя означает «Багряный Небосвод»; считался оружием, способным рассекать небеса. *** Служка постоялого двора ахнул: — Ого! Да это же великолепный скакун! — Тогда корми его лучшим сеном, — бросил Цзян Линфэй, кидая ему мелкую серебрянную монету. — Потрудись. Такая щедрость немедленно развеселила служку. Он радостно заверил гостя и провёл его в лучшие покои. Правда, «лучший» здесь, в этой бедной глуши, явно уступал столичным — просто чуть чище других. Цзян Линфэй был неприхотлив: лишь плотно запер все окна и двери, вынул из походной сумки пилюлю и запил её тёплой водой. За окном небеса темнели, заходящее солнце катилось за гору, точно золотисто-красный желток, проглоченный чёрной тучей — и мгновенно исчезло. Служка зевнул и начал клевать носом, мечтая о чём-то приятном, как вдруг дверь распахнулась. Вместе с ледяным ветром в зал ворвался и голос — такой же холодный, как северный ветер, а по прилавку с гулким звоном покатился тяжёлый слиток серебра: — Одни лучшие покои. — Д-да, господин, прошу сюда! — служка протёр глаза и обрадовался: «Какой же сегодня счастливый день — один богатый гость за другим!» По дороге наверх он не удержался и искоса взглянул на странника: чёрные одежды, плащ с капюшоном, скрывающий глаза, видна лишь нижняя часть лица — бледные тонкие губы слегка сжаты, в уголках — едва уловимая усмешка. Одна рука прижата к груди, где-то под одеждой явно прячется живое существо. «Неужели ребёнок?» — удивился служка, но тут же заметил: слишком уж хрупок и мал. Хотел было спросить, но взгляд на холодящий душу клинок за спиной заставил проглотить все вопросы. — Господин, я сейчас принесу горячей воды. Когда служка вышел, Му Чэнсюэ щёлкнул пальцем. Снежный хорёк с глухим «бух» прыгнул на стол — чайник подскочил почти на пол чи.  Изящно. Небо за окном давно поглотила тьма. Приближался двенадцатый лунный месяц, мороз усиливался, постоялый двор был почти пуст. Когда ветер погасил жалкий фонарь у входа, место и вовсе стало похоже на притон разбойников. Новоприбывший путник, завернувшись в пропахшее плесенью одеяло, дрожал под ним, сдерживая в себе кашель. Ветер выл за окном, будто призраки воют, — спать он не смел. Еле дождавшись полуночи и уже начав клевать носом, вдруг услышал глухой стук прямо над собой. Сердце ёкнуло — вскочил, готов бежать! Но прислушавшись, понял — вновь лишь ветер завывал. С дрожью в коленях он снова залез под одеяло. Свеча на столе трепетала, бросая на стену мелькающие, причудливые тени. Цзян Линфэй сидел на краю ложа и холодно смотрел на стоявшего перед ним человека: — Кто хочет купить мою жизнь? — Не жизнь. Только покой, — ответил Му Чэнсюэ. Меч его оставался в ножнах; лишь ледяным ножнами он прижался к пульсу на шее Цзяна. На лбу Цзян Линфэя выступила холодная испарина, позвоночник напрягся, будто железный прут. Любое движение отзывалось такой болью, словно тело рвут на части. В детстве он перенёс тяжелейшее ранение — тогда едва не лишился жизни. С тех пор в определённые дни он обязан был принимать лекарства и проводить культивацию цигун, чтобы укротить старую рану. В этот период его ни в коем случае нельзя было беспокоить — это была его смертельная слабость, тщательно скрываемая годами. Даже Цзи Яньжань ничего не знал; лишь немногие — да и то только самые близкие — ведали не только о его тайне, но и о том, в какие именно дни он нуждался в лечении. Перед глазами Цзян Линфэя замелькали призрачные тени. Сжав зубы, он выдавил: — В клане Цзян ничего не случилось. — Были ли неприятности в клане Цзян — мне неведомо и безразлично, — ответил Му Чэнсюэ, ловко повернув запястье. — Но кто-то посчитал, что ты мешаешь. Горячая волна внутренней энергии ворвалась в кровь Цзян Линфэя. Тело его обмякло, и он без чувств рухнул на пол. *** Под конец двенадцатого лунного месяца в генеральский особняк города Яньчэн на северо-западе пришло письмо. — Это от старшего брата Цзяна, — сказал Юнь Ифэн, аккуратно распечатав конверт и прочитав. — Пишет, что с Цзян Наньдоу всё в порядке, но дела в клане ещё не улажены. Говорит, что, вероятно, вернётся лишь к пятому месяцу. Велит нам не тревожиться. — Прямиком до пятого месяца… Видимо, на этот раз действительно непросто, — сказал Цзи Яньжань, разламывая для него грецкий орех. — Напиши ему, спроси — нет ли чего, в чём мы могли бы помочь. Ещё днём брат-император прислал тайное донесение, доставленное «гонцом 800 ли»: императорская гвардия уже выдвинулась, чтобы сопровождать старого лекаря Тан Сымина на запад. Если повезёт — он прибудет самое раннее сразу после Нового года. *** Примечание переводчика.  В Древнем Китае «ли» — расстояние (~500 м). «Гонец 800 ли» — это не конкретный человек, а система экстренной доставки сообщений в Древнем и Императорском Китае, в первую очередь во времена династий Тан (618—907 гг.) и последующих. Как это работало (система ямской службы): По всем основным дорогам империи были расположены почтовые станции (驿站, yìzhàn) через каждые 15-25 км. Гонец с донесением, помеченным как "800 ли", приезжал на станцию, где передавал донесение другому, который выезжал немедленно. Таким образом, сообщение передавалось как эстафета: не один человек и одна лошадь преодолевали весь путь, а сменяющиеся гонцы и лошади на станциях. Это позволяло поддерживать высокую скорость без остановок. *** Юнь Ифэн глухо проворчал: — Как только заходит речь об Ертэне, у меня сразу голова болит. — Раз уж так свободен, лучше думай о своём муже, а не об этом Ертэне, — Цзи Яньжань зажал ему рот пальцами. — Двадцать восьмого лунного месяца по всему городу будут резать свиней и закалывать баранов. Пойдём посмотрим на веселье? — Да что там смотреть в резне свиней? — Юнь Ифэн закрыл глаза, совершенно не впечатлённый столь скромным развлечением. Последнее время он так много лежал, что кости стали словно ватные, тело мягкое, как пух — явно перестарался с «воспитанием жизни». Всё чаще клонило в сон; как бы сел — так и не вставал. Цзи Яньжань с досадой усмехнулся, подхватил его на руки и отнёс в покои. Пальцы его коснулись пояса завязанного в узел. Юнь Ифэн вздрогнул: — Ты что собираешься делать при дневном свете?! — Некоторые дела при дневном свете особенно приятны, — ответил Цзи Яньжань, стаскивая с него мягкие тёплые нижние одежды и обнажая тонкую, белую, как нефрит, талию. — Если ты и дальше не будешь выходить на улицу, совсем сгниёшь в доме. Юнь Ифэн предложил: — Раз уже разделись — давай просто поспим тут же. Цзи Яньжань сделал вид, что не слышал. Вместо этого он аккуратно, по одной детали, надел на него зимние одежды, закутав донельзя. Юнь Ифэн горестно вздохнул и хлопнул его по плечу: — Ты совершенно лишён поэзии, Ваше высочество, принц Сяо! — Оставим поэзию и эту одежду до вечера, — сказал Цзи Яньжань, притягивая его к себе и целуя в тонкую, белую шею. — Тогда я раздену тебя целиком. А сейчас — никаких попыток удрать. Юнь Ифэн:  — … Не только не удалось его соблазнить — так ещё и невесть как оказался должен целую ночь! Ему казалось, что он понёс убытки.   И всё это — ради того, чтобы в такой мороз ходить смотреть, как режут свиней?   Слёзы навернулись на глаза. Цзи Яньжань взял его за руку, и они вдвоём шли по улице — точно бессмертные влюблённые, сошедшие с облаков.   Правда, платки им вслед больше никто не бросал. Все девицы и барышни города были глубоко огорчены — они ещё не оправились от печали. Лишь некоторые, особенно стойкие, решили успеть до Нового года заглянуть в храм Юэлао и испросить себе новую любовную судьбу. Но едва они зажгли благовония, как перед ними вошли принц Сяо и глава секты Юнь — рука в руке, весело болтая. Сначала они постояли под деревом любви, потом купили табличку удачи в браке, вывели на ней строку и повесили на самую высокую ветвь. А что же написал глава секты Юнь? После их ухода один особо любопытный взгромоздился на лестницу и, встав на цыпочки, перевернул табличку. Солнце ярко осветило дерево и чернильные иероглифы, лёгкие и воздушные, будто ветерок, пробегающий сквозь облака: «До седых волос — не расстаться». — А храм Юэлао правда исполняет желания? — спросил Юнь Ифэн. — Конечно, исполняет, — ответил Цзи Яньжань, сжимая его пальцы. — Я ведь даже из своей личной казны пожертвовал храму на строительство колодца! Даже если только из вежливости — Юэлао обязан нас сберечь. Юнь Ифэн задумался: — У тебя есть личная казна? Цзи Яньжань:  — … Он спокойно произнёс: — Есть немного. По возвращении обязательно сдам в общую казну. Юнь Ифэн рассмеялся и пнул его ногой. Да, резня свиней и вправду ничем не примечательна, да и город, конечно, не сравнить с роскошью столицы. Но всё же прогулка вывела настроение из хандры. Амбары полны, мяса и вина заготовлено вдоволь. После разгрома племени Ночных Волков и уничтожения секты Красного Ворона двор выслал щедрые награды. В Яньчэне стояли тридцать тысяч солдат, ещё пятьдесят тысяч рассредоточены по всему северо-западу — итого восемьдесят тысяч воинов знаменитого Чёрного Драконьего полка. Наконец-то они могли спокойно отпраздновать Новый год вместе с народом. В канун Нового года фейерверки гремели чуть ли не полчаса. Во дворце генерала все собрались за столом провожать старый год. Лин Синъэр писала письмо Цин Юэ. Ли Цзюнь и Линь Ин на улице запускали петарды вместе с соседскими ребятишками. Мэй Чжусун напился и напевал обрывками народную пастушью песню. Так что варить пельмени осталось только Цзи Яньжаню и Юнь Ифэну. — Начинки слишком мало. — А много — не завернёшь. — … Что ж, есть их точно не стоило. Едва ли несколько штук даже сохранили форму — в кипятке всё рассыпалось в клёцки и клочья теста. — Ай-яй-яй… — вздохнул Юнь Ифэн с сожалением. — Ничего страшного, — Цзи Яньжань обнял его за плечи. — У этого принца полно серебра. В будущем тебе вовсе не придётся стоять у котла. Но некоторые вещи всё же нужно делать самому — другим не передать. За окном густо падал снег, а в постели было тепло, как в третьем месяце. Юнь Ифэн резко вдохнул и сжал запястье Цзи Яньжаня. Тот прижался лбом ко лбу: — Пельмени не умеешь лепить — ладно. Но и этого нельзя? Юнь Ифэн невозмутимо ответил: — Ты тоже их не умеешь лепить. — Поэтому и хочу тебя оплатить тебе это в постели, — парировал Цзи Яньжань. Юнь Ифэн:  — … Цзи Яньжань тихо рассмеялся: — Продолжим? Балдахины опустились, скрывая всю нежность и пламя этой ночи. *** Столица. Императорский дворец. После пира в честь знатных господ Ли Цзину спать не хотелось. Он отправился в императорский зал и просмотрел ещё несколько десятков меморандумов. Старший евнух Дэ Шэн долил ему горячего чая и с улыбкой сказал: — Ныне мир во всей Поднебесной. Почему же Ваше величество в такой праздник всё ещё трудится? — Мир — не так просто удержать, — ответил Ли Цзин, разминая плечи. — Как продвигается путь Тан Сымина? — Отлично, великолепно, — отозвался Дэ Шэн. — Столько гвардейцев его сопровождают! Ещё дней десять — и будет в Яньчэне. Он осторожно наблюдал за выражением лица императора и, убедившись, что тот спокоен, добавил с лёгкой улыбкой: — Ваше величество, пора отдыхать. Старый лекарь Тан Сымин осмотрел немало людей и слышал ещё больше. Часто бывая во дворах знати, он невольно становился свидетелем бесед всех этих знатных женщин, скучающих в покоях: «Муж сегодня рассказал…», «Слышала, в доме Ян…», «А в доме Се…». Вся столица знала, что он бывал в каждом из этих домов. Сейчас же внезапное требование Ертэна лично вызвать Тан Сымина явно не связано лишь с болезнью наложницы. Но раз сам император не стал возражать, старому евнуху уж точно не следовало вмешиваться. Он лишь поддержал этого истощённого заботами правителя и, шагая по тихо падающему снегу, проводил его в покои.