Меч, пронзающий зимний холод

Суп, сваренный лично главой Юнь, пить нельзя — вовсе не потому, что невкусный, а потому что, выпив его, рискуешь, что седьмой брат устроит по всему Яньчэну охоту на твою голову. Не стоит оно того. Князь Пинлэ был полон меланхолии, но, не в силах отказать, вынужденно согласился на это безрассудное требование. Он остался у печки, предаваясь грустным размышлениям о весне и разлуке, и вспоминая Цзян Линфэя. Неизвестно, как обстоят дела в том великом и могучем доме — первой среди цзянху-кланов горной обители Цзян. В Данфэне мелкий снежок шёл вместе с дождём, и холод пронизывал всё до костей. Хотя у каждого дома на улице горели красные фонари, праздничного ликования не ощущалось. Горожане шептались: «На юге города неспокойно — в поместье клана Цзян готовится беда. Глава Цзян Наньдоу тяжело болен, а старейшины залов уже шевелятся — скоро начнётся мятеж». По улице, окутанной пеленой дождя и снега, шёл юноша под белым зонтом с узором зимней сливы. На нём был простые одежды цвета лунного света, черты лица — изысканны и чисты, как у прекрасного бессмертного. Подойдя к одному из особняков, он поднял глаза. Стражи тут же поклонились: — Девятый юный господин! Цзян Линчэнь передал зонт слуге, взял из рук служанки коробку с едой. Перед ним медленно отодвинули ширму — и открылся тёмный тайный ход. В подземных покоях Цзян Линфэй сидел в медитации, направляя ци по меридианам. Услышав шаги, он даже глаз не открыл. Дверь скрипнула. — Третий брат, пора есть, — сказал Цзян Линчэнь. — До каких пор ты собираешься меня держать взаперти? — спросил Цзян Линфэй, глядя на него. На запястьях и лодыжках блеснули серебряные кандалы. Несколько дней назад он очнулся после обморока — и обнаружил себя запертым в семейной темнице, ослабленным, с такой болью в груди, что даже вдохнуть — мука. И виновником оказался не старший брат, не четвёртый, не какой-нибудь коварный родич… а пятнадцатилетний девятый брат — Цзян Линчэнь. В памяти мелькнул образ: маленький мальчишка с сахарной хурмой в руках, тихий, низкорослый, никому не мешающий. Кто бы мог подумать, что через несколько лет этот ребёнок не только вымахает в росте, но и обрастёт коварством, достойным старого лиса! Цзян Линфэй потер виски: — Ты что, тоже хочешь стать главой клана? — Не только главой клана Цзян, — Цзян Линчэнь грубо впихнул ему в рот ложку риса. — Я хочу стать Верховным Главой Всех Воителей Поднебесной. Цзян Линфэй: — … Ну-ну. А волос на подбородке-то уже вырос? Но, независимо от того, вырос или нет, сейчас он действительно в плену у этого сорванца. Поэтому Цзян Линфэй подавил раздражение и постарался изобразить великодушного старшего брата: — Ну-ка, объясни: как ты один собрался объединить мир воителей цзянху? Даже с дядями не управишься. — Я — нет, — беззаботно ответил Цзян Линчэнь, продолжая кормить его. — А вот принц Сяо — вполне. — Кхе! — Цзян Линфэй поперхнулся. — Что ты задумал?! — Третий брат служит принцу Сяо верой и правдой, — спокойно сказал Цзян Линчэнь, кладя ложку. — Значит, принц обязан кое-что сделать и для клана Цзян. Сил одних мастеров уже недостаточно, чтобы сдержать тех старых лисов, что сидят над нами. Нужна поддержка двора — лишь она заставит их дрожать. Цзян Линфэй едва сдержал ругательство: — Ты думаешь, принц выступит за тебя, если я в заложниках?! — Кто сказал, что я собираюсь тебя шантажировать? — Цзян Линчэнь поднял в руке личную печать. — Я хочу, чтобы ты написал письмо принцу и попросил у него немного войск. Но если не захочешь — не беда. У меня уже есть твоя печать, а почерк у нас и так один в один. — Цзян Линчэнь! — процедил сквозь зубы Цзян Линфэй. — Одного письма недостаточно! Принц не поможет тебе! — Это ты так думаешь, — усмехнулся Цзян Линчэнь, наклонившись к его уху. — Сотни тысяч солдат по одному письму не дадут, конечно. Но кое-какие связи при дворе — да. Чтобы обеспечить спокойствие клану Цзян — более чем хватит. Ты для принца Сяо ценнее, чем тебе кажется. Сказав это, он развернулся и вышел, оставив Цзян Линфэя в бешенстве, от которого у него закружилась голова. Да что за чертовщина этот клан Цзян?! *** В нескольких сотнях ли к северу, в Яньчэне, падал густой, пышный снег — будто перья небесных гусей сыпались на землю. После полудня Ли Цзюнь, с перевязанной рукой, стоял у окна и, надувшись, декламировал: — Снег на Яньшань — величиной с циновку! Через полминуты забыл продолжение — и повторил с новой силой: — Величиной с циновку! Служанки тихонько хихикали: «Наш князь Пинлэ — душа нараспашку! Руку сломал в снегу — а всё равно стоит, стихи читает!» — и уговаривали его вернуться в покои. К тому же, глава Юнь прислал целебный бульон из чёрного петуха, самого что ни на есть питательного. Разумеется, не сам сварил. Во-первых — не умеет. Во-вторых — принц Сяо запретил. В-третьих — некогда: последние дни Юнь Ифэн проводил с Тан Сымином то в особняке генерала, то на постоялом дворе — наблюдал за лечением Аби. После нескольких приёмов отвара прежняя бледность ушла с лица наложницы. Лицо её порозовело, глаза засияли — словно цветок, распустившийся в пятом месяце. Ертэн был в восторге. Лин Синъэр тоже радовалась. Сидя у постели, она шептала: — Как только наступит весна, сестричка, сможешь гулять на свежем воздухе. А сейчас ещё слишком холодно. — Мне часто снится весна, — тихо сказала Аби. — И ещё многое… Лин Синъэр насторожилась: — Что именно? На этот раз Аби не запнулась. Воспоминания пришли чёткие: — Бескрайние степи, усыпанные жёлтыми цветами. Много людей — мужчин, женщин, стариков, детей. Все в ярких одеждах, в руках — белые трёхструнные лютни. — А… Святая Дева? — осторожно спросила Лин Синъэр. — Вспомнила, как её зовут? Аби нахмурилась, снова замолчала — будто того человека в памяти и не существовало. Служанка перепугалась: «Опять начнётся истерика!» — и мягко перевела разговор. Лин Синъэр тоже поняла, что поторопилась, и поспешила сменить тему. Но, вернувшись, сразу сообщила Юнь Ифэну: похоже, родина Аби — некое племя с белыми лютнями и пёстрыми одеждами. Мэй Чжусун, стоявший рядом, задумался: — Если уж говорить об этом… я кое-что слышал. Говорят, есть племя, где люди поют с утра до ночи. Они пасут стада, живут в далёкой долине, словно в раю. Никаких войн, никакой суеты — еда и одежда в изобилии, а ум — острее, чем у других кочевников. Где именно находится эта земля — никто не знает. — Напиши письмо У Эню и Гэгэну, — распорядился Юнь Ифэн. — Может, это им поможет. Лин Синъэр кивнула и побежала писать. Решила: как только Аби окрепнет — осторожно расспросит её снова. В зале воцарилась тишина. Мэй Чжусун, глядя, как Юнь Ифэн допивает лекарство, мягко спросил: — Вы и правда не скажете принцу? Этот яд… больше нельзя откладывать. — А что он сделает? — Юнь Ифэн поставил пустую чашу. — Кровавого линчжи не вырастит. Только отвлечётся, расстроится. Тан Сымин говорит: ещё месяц — и Аби выздоровеет. А Ертэн… не только держит у себя Чжоу Цзюсяо и Ян Боциня, но и открыто их защищает. Ясно, что он Великую Лян всерьёз не воспринимает. Принц терпит ради меня — но я не хочу, чтобы его снова вынуждали принимать третье условие. — Третье условие не названо, — утешал Мэй Чжусун. — Может, ещё можно договориться. — Ему нужно одно: земля и люди, — тихо сказал Юнь Ифэн. — Вы лучше меня знаете его амбиции. Мэй Чжусун хотел что-то добавить, но в дверях уже появился Цзи Яньжань — и старик вежливо поклонился, убирая лекарства. Юнь Ифэн помог принцу снять плащ и, обхватив ладонями его холодное лицо, спросил: — Почему так рано вернулся? — В лагере спокойно. Решил провести время с тобой, — Цзи Яньжань погладил его по спине. — Всю ночь кашлял. Лучше? — От жаровни в горле першит, — улыбнулся Юнь Ифэн. — Попью воды — пройдёт. Цзи Яньжань обнял его и вздохнул: — Тебя не удержишь. Жаровня жарит — кашляешь, мёрзнешь — не одеваешься, ни в жару, ни в стужу не угодишь… Превратил принца Сяо, привыкшего к широким жестам, в старину У, что каждый день следит: оделся ли ты, поел ли, выпил ли лекарство… А то и вовсе приходится уговаривать, как ребёнка. Но… радость в этом. Юнь Ифэн невозмутимо заметил: — Если принцу надоело — я пока молод и пригож, успею найти другого покровителя. — Ни за что, — Цзи Яньжань усадил его на колени. — Твоя молодость — моя. А когда станем стариками с белыми волосами — они тоже будут мои. От этих слов Юнь Ифэну стало больно в груди. Он спрятал лицо у него на плече, молча пережидая приступ слабости, и только потом спросил: — Как там дела у старшего брата Цзяна? Цин Юэ посылает письма, но не может подойти близко к поместью. Пишет: в Данфэне тишь да гладь, и в цзянху — спокойно. — Нет вестей — и то хорошо, — сказал Цзи Яньжань. — Линфэй никогда не стеснялся просить помощи у дворца Сяо. Если бы было плохо — уже бы писал, а не дожидался. Или, не дай бог, принц откажет — сам бы примчался, устроил скандал, плюхнулся бы на порог и не встал, пока не дадут войска. — В мире воителей цзянху говорят, что Цзян-дагэ достоин быть Верховным Главой, — улыбнулся Юнь Ифэн. — А вы его описываете, как деревенского буяна. — С таким-то безалаберным нравом он и родом Цзян управлять не хочет, не то что всем цзянху, — Цзи Яньжань похлопал его по плечу. — Ладно, хватит об этом. Ты же всю ночь кашлял. Давай ещё немного поспим. Юнь Ифэн как раз собирался сказать, что уже выспался и хочет прогуляться — но его уже подхватили на руки, и все слова застряли в горле. День был в самом разгаре. Солнце сияло. Цзи Яньжань, не выдержав, поймал его руки: — Спи нормально! — Ваше высочество… — Юнь Ифэн прильнул к его груди, многозначительно. — Не упускайте весеннего света. — Будет ещё много весны, — Цзи Яньжань укрыл его одеялом по самый нос. — А сейчас — спать. Ни шагу. Юнь Ифэн горько подумал: «Боюсь, не будет…» — Не смей думать глупости! — строго сказал Цзи Яньжань. Юнь Ифэн вытащил руку, обвил шею принца и нежно поцеловал его. Тем временем князь Пинлэ, прихрамывая и держа под мышкой доску для вэйци, уже поднимался по лестнице — хотел поиграть с главой Юнь. Но слуга остановил его у двери: — Простите, Ваша светлость… принц Сяо и глава Юнь отдыхают. Боюсь, до ужина не поднимутся. Ли Цзюнь остолбенел. — Да как так-то?! Ещё день! Солнце светит! Так и дальше — день за днём… Недолго так жить! С перевязанной рукой, с доской под мышкой, князь Пинлэ вздохнул и зашагал прочь, в третий раз за день вспоминая Цзяна Линфэя. Через несколько дней Юнь Ифэн отправил ещё одно письмо в Данфэнь — узнать новости. А ещё через несколько — Тан Сымин доложил: — Болезнь Аби, «бабочковый истерический недуг», почти прошла. Лекарства больше не нужны. Достаточно питательных бульонов и покоя. — Благодарю вас, господин Тан, — сказал Цзи Яньжань. — Отдохните в особняке несколько дней. Как потеплеет — отправлю вас в столицу. — Благодарю, — поклонился Тан Сымин, но добавил: — Однако… есть нечто странное. Аби — не просто потеряла память. Во время осмотра она часто бормочет что-то себе под нос, и лицо её искажает боль. — Можно ли вылечить? — спросил Цзи Яньжань. — Не могу сказать, — вздохнул Тан Сымин. — Пульс в норме, болезни не вижу. Это уже не ко мне — ищите другого мастера. Ли Синъэр подтвердила: Аби становится всё тревожнее. Недавно вроде бы вспомнила племя с жёлтыми цветами и белыми лютнями — а через несколько дней, когда Лин Синъэр пришла, та лишь мягко улыбалась… слишком мягко, до жути. Ли Цзюнь поёжился: — Видите? Красавица на грани демона — плохой знак! Держитесь подальше! — Аби и так несчастна! — возмутилась Лин Синъэр, уперев руки в бока. — Если я от неё отвернусь — у неё не останется ни души! А в нашей секте Врат Дождя и Ветра никогда не бросают в беде! Цзи Яньжань спросил Юня Ифэна: — Ваша секта настолько благородна и бескорыстна? — Благороден и бескорыстхен — Цин Юэ, — поспешил отмахнуться Юнь Ифэн. — А я их всегда учил: сделали дело — бегите, и чтобы вас никто не поймал.