Меч, пронзающий зимний холод

Тридцать с лишним лет назад Ди Угун в одиночку проник в лес Ламу. Тогда он, вооружившись лишь несколькими древними легендами и потрёпанной, возможно даже поддельной картой «Государства Цюэ», всё же сумел найти вход в подземный дворец — что уже само по себе свидетельствовало о необычайном таланте. — Но та карта… — с фальшивой улыбкой пробормотал Ди Угун, — её давным-давно и след простыл! Я и вовсе забыл, где она… Господин глава Юнь, не лучше ли будет отпустить меня? — Конечно, — легко ответил Юнь Ифэн. — Раз не хочешь помогать — ступай в уездную управу и сдавайся. Посидишь в темнице. Ди Угун аж подскочил: — Да я же грабил только секты шаолиня и ушана! — А секты — тоже подданные Великой Лян. Чем не повод для суда? — Юнь Ифэн бросил на него холодный взгляд. — Или ты хочешь собрать все школы Поднебесной и двинуться на север — свергать императора? — Да не надо на меня такие грехи вешать! — чуть не заплакал Ди Угун, украдкой взглянув на стоящего позади принца Сяо. — Ладно, ладно… Останусь! Останусь, честное слово! Юнь Ифэн остался доволен и лично отвёл его в соседние покои: — Му-гэ, я привёл тебе помощника. Их взгляды встретились — и в покоях повисла гробовая тишина. Ди Угун и представить не мог, что снова столкнётся лицом к лицу со старым знакомым с горы Пяосяо! Взглянув на бесстрастное лицо Му Чэнсюэ, он мгновенно всё понял: тот, похоже, тоже оказался здесь не по своей воле, а по милости того же господина главы Юня. «Ну всё, — подумал Ди Угун. — Если сам Первый Убийца Поднебесной сидит тут, прикованный к делу, то мне и вовсе не стоит мечтать о бегстве. Остаюсь в юго-западных землях. Работать». Цзи Яньжань развернул на столе карту. Юнь Ифэн подстриг фитиль лампы, сделав свет ярче: — Вы же наизусть знаете карту юго-запада. Что ищете? — Думаю о том, что было раньше, — ответил Цзи Яньжань. — Тридцать лет назад здесь бушевал хаос: чины чиновников продавали, народ бунтовал. Племя Ема тогда спряталось в горах именно из-за нищеты и гнёта — и превратилось в разбойников. — Я не разбираюсь в делах юго-запада, — сказал Юнь Ифэн, садясь рядом. — Но то, что Чжэгу разбогател за одну ночь — это загадка. Что вы думаете? Цзи Яньжань нахмурился, помолчал, затем осторожно произнёс: — В те годы генерал Лу подавлял мятежи на юго-западе. Двор прислал ему десятки тысяч серебряных слитков — и на войну, и на поселение беженцев… Возможно… Что Чжэгу и генерал Лу Гуаньюань были близки — известный факт. И что внезапное богатство Чжэгу совпало по времени с этим событием — тоже. Это было одновременно самым логичным и самым нелепым объяснением. Логичным — потому что совпадало по времени и связи. Нелепым — потому что… как мог Лу Гуаньюань — тот самый «небесный воин», что слыл честным, как нефрит, и заботился о солдатах, как о сыновьях, — пойти на такое? Украсть казённые средства? Тайны прошлого начинали раскрываться, но вместо ясности — только сильнее сгущался туман. — Не думаю, чтобы это было так, — сказал Юнь Ифэн. — Император был человеком осторожным. Даже на краю империи — такая сумма не могла исчезнуть бесследно. Да и потом ведь был случай с порезом запястья ради спасения барышни из рода Се… Император явно по-прежнему уважал генерала Лу. — Я просто вслух поразмышлял, — усмехнулся Цзи Яньжань. — Скоро рассвет. Пойдём, отдохнём. — Завтра схожу в управу, — сказал Юнь Ифэн, сворачивая карту. — Посмотрю, сохранились ли свитки о тех временах. И вы отдыхайте. Не переусердствуйте. Через окно проникал лёгкий ветерок — прохладный и свежий. Юнь Ифэн сел у ложа, макнул палец в мазь для успокоения нервов и стал мягко массировать ему виски. Его широкий рукав опустился, нежно заслоняя последние лучи заката. Цзи Яньжань закрыл глаза, думая лишь прикорнуть… но руки любимого оказались слишком ласковы. Он провалился в сон — глубокий и редкий в эти тревожные дни. Очнулся лишь к полудню. У двери уже дежурил оруженосец: — Глава Юнь ушёл в управу ещё на заре. Особенно велел: никому не тревожить Его Высочество. Даже петухов со двора унесли — дабы не кричали. Цзи Янжань: — … Подоспела и тётушка Юй с завтраком: — Вот ещё пирожки «Цяньцзэн Юйжун» — глава Юнь велел приготовить. Говорит, Его Высочество «перегрелся», еда должна быть лёгкой. Хоть умри от тоски по кисло-острому — есть нельзя! Она была одета в простые синие холщовые одежды — живая, проворная, как тысячи деревенских женщин по всей империи. Никаких признаков подвоха. Но исчезновение Лэй Саня и Фу-эр — свершившийся факт. Цзи Яньжань всё же насторожился: — Лэй Сань с женой, должно быть, уже осели в Дяньхуачэне. Тётушка, не хочешь ли к ним? — Конечно, хочу! — ответила она, убирая со стола. — Но Его Высочество с главой Юнь так ко мне добры… теперь в городе суматоха — лучше я останусь, хоть стряпать буду. Лэй Сань — хороший муж, за Фу-эр не тревожусь. Да и война… не будет войны. — Почему? — удивился Цзи Яньжань. — Армия же пришла. — Чем больше войск, тем меньше будет битвы, — уверенно сказала тётушка Юй. — В тех лесах и сотни воителей не спрячешь. Увидев десятки тысяч имперских солдат, разбойники либо сдадутся, либо спрячутся так, что ни один волк их не найдёт. Цзи Яньжань улыбнулся: — Тётушка, вы прозорливы. — Грамоте не обучена, зато люблю слушать сказителей, — отмахнулась она, вытирая руки о фартук. — «Тридцать шесть уловок» наизусть знаю! Ладно, бегу — в жаровне томится суп для молодого господина Му. На постоялом дворе жили немногие, но у каждого — свой вкус. И только она одна обо всех заботилась. Цзи Яньжань думал: главная задача — найти Лэй Саня. Но в этом море тревог и слухов — словно иголку в стоге сена искать. Хотя еда была проверена и яда не содержала, появилось новое беспокойство. Через два дня Цзи Яньжань нашёл предлог и приказал страже увезти тётушку Юй с младенцем в ближайшую деревню — «для безопасности». Но при этом — установить за ней тайное наблюдение. Любое подозрение — немедленно докладывать. Повара сменили на армейских стряпчих. Еда стала простой, грубой. Юнь Ифэн ел, жуя до боли в щеках, при этом листая пожелтевшие бухгалтерские книги. Дела по обустройству беженцев велись Лу Гуаньюанем десятилетия назад. За это время управа дважды переезжала, бумаги рассыпались, сгнили, сгорели… Но даже из найденных фрагментов было ясно: счёт чист. — Да не просто чист — святой! — воскликнул Юнь Ифэн. — Можно сказать, «небесный судья на земле»! Я прикинул: если каждая семья получила столько, сколько указано, то генерал Лу не только не присвоил ни монеты, но даже вытянул из военной казны, чтобы помочь бедным. А ведь тогда казна была пуста, все ведомства — как решето! То, что он пошёл на такое — достойно глубочайшего уважения. Значит, загадка возвращается к исходной точке: если богатство племени Ема не из древнего государства Цюэ и не от генерала Лу, то откуда оно взялось? *** В полумраке подземного дворца Се Ханьянь сказала: — Всё это — наследие твоего деда. Цзян Линфэй смотрел на свитки перед собой. Многие — редчайшие, единственные в своём роде. Но на спокойных пейзажах с орхидеями и горными вершинами — пятна крови: свежие, тёмные, бурые… Его дед — Се Цзиньлинь, тот самый гнусный предатель, бывший канцлер. — Зачем ты показываешь мне это? — спросил Цзян Линфэй. — Род Се не был, как твой отец, славным героем на поле брани, — сказала Се Ханьянь. — Но мы служили Великой Лян верой и правдой — десятилетиями. Просто… взлетели слишком высоко. Императору это не понравилось. А род императрицы  подлил масла в огонь. И тогда он нашёл предлог — «сговор с врагом» — и приказал казнить весь род Се. Эти кровавые свитки — и есть «доказательства» измены деда. Ты веришь? Верит ли хоть кто-нибудь, что он продал империю… ради нескольких картин? — Не верю, — тихо ответил Цзян Линфэй. — Вот именно! — глаза Се Ханьянь вспыхнули ненавистью. — Никто не верит. Но император Великой Лян — поверил. В тот год я выплакала все слёзы. Поняла: слёзы — бесполезны. Они лишь тревожат души отца и деда. Только кровь врагов может смыть позор с невинно убиенных. — А если разрушить династию Ли, — спросил Цзян Линфэй, сидя на ступенях, — успокоятся ли их души? Отец наверняка не хотел бы видеть, как огонь войны пожирает страну, как народ мрёт от голода. — Если бы ты тогда убил всех Ли, — холодно ответила Се Ханьянь, — и посадил другого на трон — империя давно жила бы в мире. Я предостерегала тебя: колебания ведут к большей цене. Если война всё же начнётся, если прольётся ещё больше крови — всё это будет на твоей совести.  Цзян Линфэй промолчал. — Я даже думала сотрудничать с принцем Сяо, — с горечью сказала Се Ханьянь, закрывая глаза. — Любой, лишь бы не сын той ревнивицы, лишь бы не из рода Ли… Я даже Цзи Яньжаня приняла бы. Но он отказался. Упустил шанс. Сам виноват. Цзян Линфэй тяжело вздохнул: — Каков твой план? — Армия Великой Лян уже у границ Юйличэна, — ответила Се Ханьянь. — Скажи, если бы твой отец был жив… стал бы он считать эти жалкие десятки тысяч воинов угрозой? *** Юнь Ифэн стоял на холме, разминая затёкшие плечи. Только что помог перенести десятки тюков мягких доспехов — всё тело ноет. Ветер трепал его белоснежные рукава и длинные волосы, а за спиной пылал закат, пробиваясь сквозь багровые облака. Повар, раздувая огонь, с благоговением подумал: «Ну всё, глава Юнь скоро вознесётся на небеса…» Воин  «А» толкнул сослуживца: — Ты чего глазеешь?! Воин «Б» обиженно: — Его Высочество тоже смотрит! Не барышня же на выданье… Редко увидишь в лагере такого, что и глаз не оторвать! Воин «А» скривился: — Его Высочество смотрит — и ты смотришь?! Он может подойти и взять его за руку! А ты попробуй — посмеешь?! Воин «Б»:  — … — Зачем опять в лагерь пришёл? — крикнул Цзи Яньжань. — Тут солнце печёт. Спускайся. — На постоялом дворе делать нечего, — отозвался Юнь Ифэн и прыгнул вниз. От прыжка земля дрогнула. «Неужели я незаметно овладел тысячей чжунь силы?!» — изумился он. Но Цзи Яньжань уже нахмурился и повернулся к лесу. Деревья там начали яростно колебаться.   А земля — всё сильнее дрожать. Слоны идут.