Obsessed

      В комнате было душно, хотя окно было открыто настежь — всё равно стоял какой-то спертый воздух, перемешанный с запахом жареного масла, моющего средства и перегретого ноутбука, который Сынмин не выключал уже третий час. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, с перекошенным выражением лица, как будто сам удивлялся, насколько раздражён, и как быстро у них сегодня всё пошло к чёрту.       — Я просто сказал, что тебе нужно помыть посуду! — Минхо в коридоре возился с пакетом, вынимал из него бутылку воды и какие-то продукты, — Я же не просил у тебя сделать что-то сложное!       — Ну ты сказал это так, будто я тут живу один и сам себя обслуживаю, — бросил Сынмин, не оборачиваясь, голос у него был глухой, не злой, но именно такой, каким говорят, когда хочется, чтобы второй извинился, но не слишком охотно, а с раскаянием, с осознанием, что был неправ.       — Я так сказал, потому что ты три дня ничего не делал по дому, — Минхо вошёл в комнату уже с бутылкой воды наполовину выпитой, и с таким видом, будто собирался сесть на диван, а потом внезапно передумал и плюхнулся на пол, прямо рядом, как-то по инерции, не рассчитав, насколько близко — и оказался почти на коленях у Сынмина, ладонью упираясь ему в бедро.       На долю секунды оба замерли.       Сынмин отстранился бы, но не успел — Минхо пошевелился, чтобы встать, и сел чуть плотнее, будто не заметил. Ладонь его осталась на ноге.       — Неудобно сел, — пробормотал он, скосив взгляд, и уже хотел подняться, как вдруг почувствовал, что-то не так — не под ладонью, а... ниже. Прямо под собой. Слишком определённо. Слишком явственно.       И Сынмин тоже это понял. Он сразу напрягся, чуть втянул подбородок, как будто собирался сказать что-то в своё оправдание, потом передумал, отвёл взгляд и только очень негромко выдохнул.       — Чёрт.. — сказал Минхо, уже не двигаясь, но не потому что испугался — просто что-то переклинило. Он даже не знал, что чувствует: смешное недоумение, лёгкий шок, странное чувство, будто он заглянул в замочную скважину туда, куда не должен был, но при этом... не хотел отводить глаза.       — Я не специально, — тихо сказал Сынмин, не смотря на него, — я просто... ты... ты когда рядом, я...       Он не договорил. И не нужно было. Минхо опустил взгляд, снова туда — вниз, где напряжённая ткань не давала соврать, и в нём что-то перевернулось. Не от отвращения, не от смущения — наоборот, от очень резкого, очень точного понимания, что внутри него тоже что-то отвечало, что-то поднималось с того самого момента, как он вошёл в комнату и увидел его — усталого, с растрёпанными волосами, в этой дурацкой майке, которую тот носил ещё со школы.       — Сынмин, — сказал он, уже совсем другим голосом, не грубым, но с тем оттенком, который обычно появляется за секунду до того, как человек решает — не словами, не логикой, а телом, — ты чего не сказал раньше?       Сынмин только пожал плечами, всё ещё глядя в сторону.       — А что бы ты сделал?       Минхо медленно приподнялся и обернулся. Он практически лёг перед Сынмином, стараясь устроиться как можно удобнее.       — Наверное, вот это, — сказал он, прежде чем наклониться, и голос у него дрогнул, но тело — нет.       И никто больше не ссорился.       Сынмин тяжело выдохнул, будто в груди всё застряло и не могло выйти, и в этом выдохе было нечто большее, чем просто смущение или возбуждение — это было то чувство, которое не телесное, а глубокое, скапливающаяся за днями, недосказанными словами, жестами, которых не хватало. Минхо смотрел на него снизу вверх — не буквально, а с позиции того, кто сейчас видел чуть больше, чем позволено.       Он неторопливо скользнул ладонью по бедру, с почти небрежной нежностью, как будто чувствовал, что это движение должно быть не решительным, не резким, а именно таким — словно даёт разрешение. И когда пальцы коснулись натянутой ткани, когда почувствовалась плотность и тепло под ней, Сынмин тихо, очень тихо втянул воздух, и голова у него откинулась на диван, без театральности, просто так — потому что было уже невозможно держать себя в этом напряжении.       — Всё хорошо? — спросил Минхо, глядя снизу, но не убирая руки, только чуть сильнее прижав ладонь.       — Да, — голос у Сынмина получился тише, чем он, наверное, рассчитывал, почти срывающийся.       Минхо чуть улыбнулся — самыми уголками губ, без самодовольства, просто с лёгким, внутренним облегчением, будто в нём что-то подтвердилось. Он медленно, аккуратно расстегнул пояс, расстегнул молнию — не спеша, наблюдая, как дёрнулся живот под футболкой, как заиграла жилка на шее.       Когда ткань сдвинулась, и Сынмин остался полуобнажённым, напряжённым, с явной, живой реакцией, Минхо провёл ладонью по открытой коже, потом склонился ближе, обхватил губами головку, сперва только касаясь, пробуя, как на вкус — осторожно, мягко, будто это первый раз, будто он хотел понять не просто, что, а как, почему, что будет дальше.       Сынмин дёрнулся еле заметно, не от резкости — скорее от неожиданной силы ощущения. Минхо положил руку ему на ногу, слегка прижал, не позволяя подняться, и продолжил — больше, глубже, теперь с ритмом, но всё так же внимательно. Он не спешил. Его движения были не механическими — каждое движение языка, губ, каждый глухой выдох в ответ на то, как Сынмин тихо срывался с дыхания, был частью не процесса, а контакта. Он словно учился на ходу, подстраивался, чувствовал, как тело откликается.       Сынмин не говорил. Иногда сжимал пальцы в кулаки, иногда выгибался чуть вперёд, будто не мог остаться в себе, не разлиться. Пару раз выдохнул Минхо по имени — очень тихо, почти на грани слышимости, с хрипотцой, которая появляется только тогда, когда уже слишком хорошо, и уже нет способа это скрыть.       Минхо чувствовал, как всё в нём откликается — не от возбуждения в прямом смысле, а от другого, странного, почти ласкового удовлетворения: он мог делать это, мог чувствовать, что нужен, что делает правильно, что его принимают. Он ощущал его вкус, тепло, тяжесть, напряжение, и всё это не вызывало у него ни капли смущения или сомнений — только желание быть рядом, оставаться, дышать с ним на одном уровне.       Когда пальцы Сынмина легли ему на затылок, осторожно, почти прося, Минхо понял, что пора — чуть ускорил, чуть сильнее прижался, чуть глубже, уже без отстранённой аккуратности, с абсолютной уверенностью. И когда Сынмин вдруг сжал пальцы, тихо выдохнул, почти беззвучно, весь напрягся и застыл, Минхо не отстранился — просто остался с ним, позволив пройти через это до конца, чувствуя, как тело под ним дрожит, как дыхание срывается, как через него проходит что-то важное, личное, интимное. Солоноватый вкус разлился во рту, однако Минхо и не попытался выплюнуть сперму, вместо этого он сглотнул белую жидкость.       Потом он медленно поднялся, сел рядом, не говоря ни слова, просто лёгким движением отодвинул с его лба волосы и остался так — рядом, в одной тишине, в одном тепле, не отстраняясь и не требуя слов.       Сынмин посмотрел на него — всё ещё чуть смущённый, всё ещё уязвимый, но в этом взгляде не было ни защиты, ни страха. Только благодарность. И что-то, что могло бы быть началом нового этапа их отношений.