Осечка

      Он распахнул дверь и ввалился в небольшую аудиторию с обшарпанными зелеными стенами. Поискал взглядом по рядам и выцепил русую шевелюру, маячащую прямо у прохода. До начала еще пять минут. Быстрым шагом пройдя мимо кафедры, за которой незнакомый препод с нечесаной бородой перебирал какие-то разрозненные листы, он подошел ко второму ряду и бросил вполголоса роющемуся в рюкзаке парню:       — Подвинься, что ли, Лех.       Шок в карих глазах того стоил. Сдержать ухмылку не получилось.       — Дань? Ты что тут забыл? — Лешка сдвинул конспекты и пересел левее. Свободных мест было предостаточно. Мало кто стал бы добровольно ходить на эту тощищу, несмотря на то, что стояла она в расписании у филологов в три. Но Лешка поддался любопытству и уже после первого занятия запал на факультатив. Данил бухнулся на старый жесткий стул и вместо тетради сперва достал из рюкзака огромное яблоко, которое вчера долго выбирал в супермаркете.       — На вот. Опять не обедал наверняка.       — Спасибо, — Лешка улыбнулся. Данил чуть не закусил губу. — Я верну.       — С процентами, — хотя бы оскал сдерживать было не надо. — Я тебе яблоко, ты мне — яблоню. Летом посадишь прямо во дворе общаги.       Лешка ткнул его локтем в бок. Хотелось схватить эту руку за тонкое запястье, потянуть на себя, сдвинуть рукав бежевого свитера с нелепым снеговиком выше, коснуться кожи… Данил только выдохнул и все-таки достал конспект для вида. Краем глаза он заметил, как длинные пальцы обхватили яблоко, убирая в рюкзак. В который раз в голову пришла картинка: как Лешкины губы скользят по кожице, язык слизывает сок… Но реальность была куда проще. Сам Лешка мгновенно отрезвлял, небрежно вгрызаясь в мякоть, рассеянно глядя вокруг, или что-то рассказывая про учебу. Данил ел за компанию, припасая для себя не такие идеальные яблоки. Такому увальню, как он, странно прикасаться к прекрасному. А вот кривоватые с кислинкой — самое оно.       — У тебя разве нет… Что там по расписанию?       — Налоги. И без меня соберут, — рассказывать, как мчался сюда из третьего корпуса в пуховике нараспашку, совершенно не хотелось.       — Даня… — Лешка нахмурился.       «Взять бы да пальцем расправить эту морщинку между бровями. Лоб поцеловать… Хотя бы лоб, блин».       Данил, переведя взгляд на доску для безопасности, ответил:       — Ты в чате так распинался по поводу этого Викторыча. Решил посмотреть. Вдруг меня тоже пропрет, начну в тоге разгуливать прямо в минус 20?       Лешка даже не улыбнулся:       — Завалить сессию хочешь? — от напряженного тона в обычно спокойном голосе побежали мурашки. Такой же ворчливый, как и раньше, когда заставлял доделывать и переделывать уроки. «Вот сдашь все экзамены — отстану».       Данил отмахнулся:       — Забей, я налоговичке реферат принесу. Мне правда любопытно.       Не говорить же, что они давно не виделись. Неделя — вечность, а уж три — просто пытка. Питаться сообщениями в чате Данил больше не мог. Мало того, что он сам подрабатывал, уча нескольких оболтусов играть на гитаре, так еще и Лешка в последнее время совсем зарылся в учебу. То лекции, то семинары, а еще ведь и дополнительных часов набрал, шляясь с одного факультатива на другой. Как будто пытался впихнуть в себя весь мировой культурный запас. Всю латынь, французский с английским заодно, а теперь еще и этих древних мужиков. Как будто хоть кому-то в мире может быть интересен Гомер с его «Илиадой». Или что они там проходят вообще… Ну, как это относится к обычной жизни? Но этот вопрос Данил не задавал, читая в чате восторги: «Какую лекцию сегодня Викторыч прочел, ты бы слышал!» Вот и решил сжульничать, просочиться на факультатив, на котором его быть не должно. Экономистам ведь не положено знать всяких там Цицеронов.       «Хоть рядом посижу. Посмотрю на тебя».       — А если Викторыч спросит, кто ты вообще такой? — прошипел Лешка, явно боясь, что препод услышит.       — Фанат, — пожал плечами Данил.       — Чей? — фыркнул Лешка.       «Твой. Еще со школы».       Он открыл было рот, чтобы ляпнуть что-нибудь с потолка про Гомера, но тут с кафедры раздался спокойный голос:       — Итак, начнем. Список присутствующих пустите по рядам. Мы в «Метаморфозах» остановились на мифе об Аполлоне и Дафне…       Лешка встрепенулся, даже плечи расправил и прикусил колпачок ручки, смотря на Викторыча. Данил не знал даже, как имя этого препода. Для него мужчина в сером пиджаке был банальным статистом, мешающим в открытую повернуть голову влево и долго любоваться длинными Лешкиными ресницами и непослушной отросшей челкой, которую тот время от времени отбрасывал пальцами назад. Он мельком оглядел первый ряд: всего несколько девчонок; одна рыженькая обернулась, взглянула на них рассеянно. Пара сутулых парней, по одежде и осанке — откровенных задротов, ничего, кроме книг и компа, не видевших в жизни. Данил про себя усмехнулся: Лешка ведь тоже такой, просто… это Лешка. Ему можно все, даже цитировать Гомера по-гречески, если припрет. Правда, придется тогда гуглить перевод, но чего не сделаешь ради…       Человека, который никогда тебя не полюбит.       «Бля, я просто жалок».       — «Полон надежд, любовь он питает бесплотную в сердце», — прочел Викторыч, заставив все-таки обратить внимание на стихотворные строки. — Заметьте, с каким упрямством бог преследует нимфу…       Лешка записался в список студентов и вернулся к конспекту, набрасывая тезисы. Данил передал лист с фамилиями дальше по цепочке, не вписав себя, и покосился на неровный, такой знакомый почерк. Надо бы и самому что-нибудь накропать для вида. Только он начал выводить бесплотную любовь на чистой странице, как раздался короткий стук, и дверь распахнулась.       На пороге стоял высокий брюнет в пиджаке и белой рубашке, застегнутой почти под горло, с пухлой папкой в руках. На лице полнейшее равнодушие. Боковым зрением Данил заметил, как резко повернул голову Лешка. Будто сурикат.       — Извините, можно, Валерий Викторович? — низкий голос звучал ровно. Никакого заискивания. Словно, если Викторыч сейчас развернет парня на пороге, тот спокойно двинет по своим, разумеется, очень важным, делам.       — Садитесь, Гранин, и в следующий раз проходите молча, не отвлекайте. На чем мы остановились?       Гранин прошел к первому ряду и сел на место у прохода. А затем обернулся, поискал глазами по аудитории и кивнул Лешке. Только ему. Данил недовольно сощурился.       «Это кто?» — написал он быстро на чистом тетрадном листе и сунул Лешке под нос.       «Марк. Он тут недавно. Вообще с юрфака, но по Античности шарит лучше всех. Мне кажется, лучше Викторыча».       «А юристов разве пускают?»       «Викторыч исключение сделал. Они знакомы, вроде».       «Так блатной, или просто звезда местного разлива?»       «Все вместе. Он второй курс экстерном сдал, прикинь. Сразу на третий перескочил».       Даже в неровности почерка сквозило восхищение. «Марк»… Кажется, впервые Лешка кого-то описал не по фамилии, когда они сплетничают. Настораживало, что он ни разу не слышал про этого типа. Неужели, Лешка не хотел рассказывать? Почему?.. Данил покосился на спину этого Гранина. Довольно широкая, затянутая в черный пиджак. Осанка отвратительно ровная, будто по линейке. Он заметил, что даже волосы у «звезды» прядь к пряди, явно уложены гелем или еще чем мерзко-липким. Данил скривился, инстинктивно почесал свою растрепанную макушку и вытянул ноги под партой.       Лешка поднял руку:       — Валерий Викторович, а можно ли считать тот факт, что Аполлон сделал из Дафны-лавра себе венок, насилием?       Данил повернулся. Взгляд приклеился к Лешке. Во-первых, появилась официальная причина порассматривать, и надо бы украсть в копилку памяти побольше деталей: пытливые глаза, изгиб губ, острый кадык, торчащая непослушная прядь, которую захотелось тут же убрать за ухо. А во-вторых, он не думал, что Лешка способен выдать на занятии что-то радикальное: в школе обычно просто отвечал на вопросы учителей и провокаций не любил. Но это точно была она. Длинные пальцы слегка подрагивали, указательный царапал уголок тетради.       — Отличный вопрос. Здесь нужно учитывать разницу культур, конечно. Хотя, по одной из версий…       И тут Данил заметил обернувшуюся фигуру на первом ряду. Гранин сел в пол-оборота и смотрел на Лешку. На бесстрастном лице проступило подобие улыбки: уголки тонких губ слегка вздернулись. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы у Данила в груди закопошилось ревнивое чудовище. Пока Викторыч распинался, Гранин так и сидел, переводя взгляд то на препода, то на Лешку. Слишком очевидно: объект тайной мании Данила (но официально «близкий простодруг») решил впечатлить этого зализанного типчика. И получилось ведь. Данил сжал челюсти и еле сдержался, чтобы не схватить за руку, не вскочить и не утащить из аудитории прямо посередине рассуждений про значение мифа.       Который на самом деле мало что значил, как и его чувства.       Он снова покосился на Лешку: тот хотя бы на Гранина уже не смотрел. Лишь опять кончик ручки мусолил и раздумывал над чем-то, сощурившись. Такой же, как в школе, только прическа изменилась. Отпустил волосы длиннее. Да вытянулся, превратившись в «натуральную жердь», как шутил иногда, явно себя стесняясь. А ведь Данил не мог это оспорить, не признавшись, что плевать ему на разницу в росте. Пришлось бы сказать, как сходит с ума от тонкой шеи, кадыка и — самый кошмар весной и летом — слегка выглядывающих из-под ворота футболки или рубашки ключиц. Он бы полжизни отдал, чтобы языком по ним…       Данил впился ногтями в ладонь, на секунду прикрыл глаза, и, сбросив морок, все-таки вывел на белом тетрадном листе «бесплотную любовь». Почему-то в голову следом пришла «бесплодная морковь», и он автоматически зарисовал в уголке морковку. С ботвой. Лешка взглянул на его лист и усмехнулся. Радость кольнула искрой.

***

      Во время лекции Гранин иногда встревал с замечаниями, не поднимая руку, говоря таким же ровным, бесстрастным тоном и, по просьбе Викторыча, выискивая цитаты на латыни в книге, которую извлек из своей толстой папки. Еще и пояснял по переводу что-то, помогая лектору. Задрот какой-то. Когда факультатив закончился, препод, покосившись в сторону Данила (пришлось сделать лицо, которое Лешка окрестил «картонным»: невидящий, смотрящий насквозь взгляд, полное отсутствие мимики и чуть приоткрытые губы), забрал список присутствующих и вышел из аудитории, что-то задав на следующую неделю. Пока он убирал в рюкзак свой нехитрый скарб, не особо улавливая Лешкины рассуждения про Овидия, к парте подошел Гранин.       — Привет, — протянул он руку. — Что в начале было?       — Классический божественный сталкинг и немного абьюза от родителей Дафны, — Лешка мгновенно переключился со своих мыслей, улыбаясь Гранину. Теплой, открытой улыбкой. В ней не было подтекста, Лешка так со всеми друзьями. Стоп. Они что, уже друзья? А Данил ни сном ни духом об этом Гранине, который чуть улыбнулся шутке в ответ. И как-то слишком долго не отпускал Лешкину ладонь. — Могу показать конспект, правда, у меня там все черт-те как…       Лешка вытянул свою руку из хватки Гранина, потянулся за тетрадью, но легкий взмах его остановил:       — Не, спасибо, я понял. Знакомый отрывок, — конспект тут же был брошен в рюкзак. Данил еле удержался, чтобы свои руки никуда не протянуть. Переплести бы пальцы да убедиться: Лешка рядом и не поддастся всяким там Граниным. А этот тип с низким, тягучим голосом и холодными серыми глазами рассеянно взглянул на Данила. — Познакомишь?       Ух ты, «звезда» заметила его существование.       — Это Данил, мой школьный друг.       «Это Данил, мой парень», — за такую фразу и душу продать не жалко. Но куда там… Он слегка нахмурился.       — Морозов, — сухо представился Данил, машинально протягивая руку. Пожимая теплую ладонь (а хватка у Гранина оказалась крепкая, но не слишком; явно научился контролировать силу), он подумал, что прозвучал как-то официально. С другой стороны, нечего тут фамильярничать. Но «звезда» не моргнула и глазом.       — Марк Гранин, — взгляд серых глаз, казалось, пытается просверлить череп и выудить самые потаенные мысли. О Лешке. — Я тебя здесь раньше не видел.       — Зашел погреться, — пожал плечами Данил. — У вас тут топят лучше, чем в нашем корпусе.       — Это в каком? — на бесстрастном лице промелькнула тень интереса: Гранин приподнял брови.       — Даня на экономе, — пояснил Лешка, набрасывая лямку рюкзака на левое плечо.       — Необычно, — легкое, явно скептичное, движение уголков губ взбесило Данила. Гранин даже не задержал на нем взгляда, тут же уставившись на Лешку. И глаза… Зрачки шире стали. — Ты его позвал, потому что на контрасте с посредственностью интересные идеи сильнее заметны?       «Сучий ты потрох. Я что, совсем убожество?» — Данил рефлекторно одернул свой старый зеленый свитер. И посмотрел на друга: карие глаза сощурились, губы на секунду поджались.       — Спасибо, конечно. Я-то польщен, но выводы о людях по одному «привету» не делают, — отрезал Лешка сурово.       В груди закололо. Почти нестерпимо. Данил сильно сжал лямку рюкзака и закусил щеку, стараясь не расплыться в улыбке.       «Это не то, что ты думаешь, идиот. Он за друга вступился. Просто друга. Балбеса, к тому же, который приперся, куда не просили. Черт… Какому богу принести жертву, чтобы это оказалась не просто дружеская забота? Кто там у них в Риме был, кроме Аполлона с его венками из девок?»       А Гранин тут же поднял ладонь. Уверенным взмахом отмел свою шпильку:       — Ты прав, — серые глаза взглянули на Данила. Все так же бесстрастно, но теперь Гранин изучал его лицо. Захотелось натянуть на глаза бейсболку, жаль, зимой в них не походишь. — Может быть, бухучет все-таки не высасывает душу, как я думал.       — Мозги высасывает, — хмыкнул Данил. — Вот только у меня его нет в расписании. Да и разве зубрилам не положено знать, что в экономике не все упирается в цифры?       Гранин слегка вздернул брови. Как по линейке отмерил степень удивления. Может, подумал: «О, надо же, говорящая мартышка». Потянуло зажмуриться. Или врезать. Хоть что-то сделать, чтобы не видеть скептичное выражение на этом до отвратности смазливом лице. Острая линия челюсти, прямой нос, широкие брови и холодные глаза. Тонкие губы, скривившиеся в усмешке.       «Сука, девчонки точно бегают толпами. А он ни с фига решил со мной помериться, у кого больше. А ведь я по всем статьям проигрываю, по мне же видно. Неужели, это все чтобы…»       — Твой друг не нуждается в защитниках, Леш, — в голосе ни ноты раздражения, отчего Данил насторожился. «Леш»… Из уст каменного Гранина имя прозвучало неожиданно тепло. — Ну, так как, готов на следующей неделе отрывок про Эвридику разбирать?       Лешка пожал плечами, покосившись на Данила. Брови чуть приподняты, глаза такие внимательные, что в груди защемило. Знакомое выражение: «Тебе точно это интересно?» Когда-то Лешка спрашивал прямо: «Тебе точно интересно со мной играть? Тебе точно интересно слушать про Цветаеву? Точно нормально, если я включу Лану Дель Рей?» — и Данил кивал, как китайский болванчик. Сам не понимал, почему соглашается, но Лешка так взахлеб описывал стихи, так покачивался в такт музыке, что спорить было невозможно. Лишь бы он расцветал и дальше, лишь бы сиял своей обезоруживающей улыбкой. И на этом факультативе та же история. Можно было бы поторчать рядом чисто из желания побесить Гранина, но, наверное, если не мешать, разберутся быстрее. Данил махнул рукой и сказал:       — Лех, я пока пойду насчет инвестиций в лавр прикину. Прибыль у бога явно была нулевая, — левый уголок губ Гранина дернулся. Ух ты, «звезда» оценила его шутку. Честь-то какая. — Тебя ждать?       — Да, я сейчас, — кивнул Лешка и посмотрел на Гранина. — Знаешь, я все-таки не уверен, что цитаты из оригинала прям так уж нужны. Я в латыни плаваю. Тут в ней все равно нормально шаришь только ты. И Викторыч.       — Можно и без нее, если не боишься упустить нюансы, — пожал плечами Гранин. — Но я ведь потому и предлагаю помочь с переводом…       Данил вышел в обшарпанный коридор. Прошелся взад-вперед, дошел до большого окна с видом на пустой внутренний двор и первый корпус, стоящий почти вплотную. А вот их третий за полквартала, как назло. Из потрескавшейся рамы дуло, он приложил к дереву ладонь. «Will you still love me, when I’m no longer young and beautiful» — завертелось в голове. Лешка часто включал ее и совал наушник в ухо, приговаривая что-то про поэзию и мелодию. Сначала Данилу не нравилось, пока он не вслушался в текст припева. Песня въелась в Лешкину кожу в 11 классе. Иногда казалось, что если все-таки удастся лизнуть ключицы — на языке окажутся именно эти строчки. Но проверить не получится никогда. Холодный ветерок из рамы остудил ладонь.       Данил повернулся и снова дошел до аудитории. Показалось, прошел час, хотя, судя по телефону, всего 5 минут. Он заглянул за приоткрытую дверь: Лешка и Гранин так и застыли у парты над раскрытой книгой, вполголоса обсуждая что-то и склонив головы. Гранин водил пальцем по строчкам и стоял так близко, что касался Лешкиного левого плеча своим. А Лешка не отодвигался, слушал и кивал. Если бы его хоть на долю секунды интересовали мужчины, вывод был бы однозначным. Но это просто Лешка, он всегда такой: когда увлечется темой, ничего вокруг не видит. Хм, может, даже если раздеть — не сразу очнется.       Радовало, что даже идеальному Гранину росточка не хватает, чтобы оказаться с Лешкой на одном уровне. Правда, осанка и жесты многое компенсировали: выверенные словно по дозиметру, уверенные и спокойные. Глядя на то, как упорно Гранин разбирает текст, как слегка наклоняется вправо, чтобы плечи продолжали соприкасаться, как важно кивает в ответ на какие-то Лешкины слова, Данил окончательно убедился в своих подозрениях. И понял с предельной ясностью: его до зубовного скрежета бесит Марк Гранин.