Осечка

      Только когда они вышли из второго корпуса, Данил смог расслабиться. Морозный воздух ворвался в легкие и остудил колючее раздражение и щемящую тоску в груди. Гранин безропотно исчез за спиной. Но как он попрощался — сами жесты оставили прогорклое послевкусие. Данилу просто кивнул, даже без очевидного «неприятно познакомиться». А Лешке чуть улыбнулся и пообещал принести какие-то комментарии… Данил не запомнил, к чему именно. Римские книжки все равно неинтересны. Когда они выходили из кабинета, взгляд Гранина скользнул по его лицу: в зрачках льдинка, царапнувшая по коже. И осторожная подозрительность.       Дальше — знакомая пытка. Лешка выудил из рюкзака яблоко и, пока они спускались на первый этаж, деловито захрустел, провоцируя осознание: он прикасается к кожице, которую Данил совсем недавно щупал и даже мыл. Укус — и тонкий укол отзывался на губах. Еще укус — и руки сжимались в кулаки, чтобы не схватить за плечи, не развернуть к себе и не…       Иногда Данил задумывался, как Лешка целуется. В конце концов, в нем не было ничего наносного или напористого. Вряд ли бы выделывался, пытаясь показаться опытнее, чем есть на самом деле. Данил знал, что девушки у Лешки были («целых полторы», — как он шутил, вспоминая летнее лагерное увлечение, которое закончилось, едва начавшись: пара смазанных поцелуев, и только. А потом она исчезла в тумане своей, незнакомой жизни. Лешка не узнал даже фамилии. «Не подумал спросить, Надя и Надя…»). И, скорее всего, он был… аккуратен. Или еще страшнее: нежен. Сам бы Данил так точно не смог. Представься шанс — и дышать бы не дал, забирая себе все ощущения, все тихие «погоди», все тепло кожи и запах. Но других целовал не так. Тех четырех случайных парней, по которым четко видел: они не против. С ними было смазано, торопливо и почти безразлично. Зато радар срабатывал безотказно. Да и они сами подкатывали на квартирниках, давно слившихся в череду вечеров с однотипными песнями под гитару и дешевым пойлом. Парни быстро просекали, что общих друзей у них нет, и некому будет пустить сплетни. Кто-то экспериментировал, кто-то уже определился. И никого не интересовало ничего серьезнее разового перепихона. Данила устраивало. Можно было жульничать и представлять на их месте того, о ком бредит. Но ни один из них не целовался так, как должен бы Лешка. Они жадничали. Никто не был аккуратен. Ни один не был нежен. Все наспех, один вообще заявил «не люблю целоваться, лучше дай отсосать». Не вопрос, Данил разделся. А под веками упрямо плясали картинки с улыбающимися Лешкиными губами.       Теми самыми, которые прижимались к мякоти. Слава римским богам, яблоко кончилось около гардероба. Лешка добежал до мусорки, все так буднично, а Данил, чтобы не думать лишний раз, уставился на медлительную седую гардеробщицу, долго искавшую его старый серый пуховик. Когда одежда все-таки оказалась на стойке, он быстро схватил и сунул руку в рукав, совершенно забыв, что запихнул внутрь шапку. Пока Данил возился, Лешка наблюдал со скептичным выражением «опять суетится почем зря», а затем спокойно подошел к стойке и получил свою куртку.

***

      Из-под черной Лешкиной шапки выбилась непослушная прядь, он заправил ее под край и подтянул рюкзак на плече. Они двинулись по запорошенной аллее, ведущей к остановке. Данилу нужно было в другую сторону, но как можно уйти, когда с таким трудом сумел украсть пятнадцать минут наедине? Мир затих, даже дорожный гул казался дальше. То ли Лешка магическим образом действовал на звуки, чтобы четче слышался звенящий на морозе тенор, то ли дело было все-таки в Нововолжской зиме, из-за которой шумы застывали на пути к уху. Когда-то, еще до наступления периода «сдохну, если не напишу Лешке, если он не ответит, если не послушаю его плейлист, если не увижу завтра же», Данил любил зиму. За хруст под ногами, роспись стекол в автобусах, благодаря которой можно выдержать тряскую поездку до школы, за солнце, бьющее в глаза и с неба, и со снега. Теперь же в голове стояла набившая оскомину сессия через пару недель и маячившие несколько дней новогодних каникул. Практичность победила. Или просто все вдохновляющее сконцентрировалось в Лешке. Но Данил был не против.       — Ну что, уже захотелось в тогу обернуться, или рано пока? — улыбнулся Лешка. Как раз по правую руку оказался довольно широкий каштан.       «Вот прижать бы тебя покрепче к стволу и поцеловать. Губы-то холодные, наверное. И сладкие, черт, черт…»       — Обязательно отрою дома старую простыню. Только вот она будет в горошек или цветочек, Ба других не признает ведь, — Данил намеренно поднял взгляд. Облака не давали рассмотреть небо.       — Майя Витальевна неисправима. Ты знал, что она пыталась мне всучить какой-то самодельный плед из заплаток, когда я как-то раз в октябре пожаловался, что дома отопление еще не дали?       Конечно, Данил знал. Бабушка рассказала ему про «мерзнущего Лешеньку, да что ж это такое» в тот же вечер. Данил тогда чуть на стену не полез от мысли: «А лучше всего греет человеческое тело. Желательно, голое». И кивал в ответ на бабушкины разглагольствования: «Ну, вот, родителям, что, обогреватель сложно ребенку в квартиру купить? И представляешь, так и отказался ведь, балбес». Плед Данил отобрал и притащил в общагу. Использовал как второе одеяло. Смотрел на стеганые швы и задумывался: а вдруг Ба все знает? Когда он приезжал домой, она поглядывала на него с непонятным сочувствием, правда, мгновенно тающим в россыпи морщин.       — Нет, не знал, — улыбнулся Данил, притормаживая. Остановка приближалась слишком быстро. Казалось, замерзшие каштаны тянут острые ветки прямо к лицу. — А ты что?       — Ну, поблагодарил, конечно. Но это… Неудобно, в общем, — Лешка взглянул на покрытое серыми облаками небо и вздохнул. — Матери как-то раз рассказал, как анекдот, а она, блин, скривилась.       «Конечно, куда нам, плебеям, в калашный-то ряд».       Данил выдохнул раздражение сквозь зубы.       — Твоя маман до сих пор считает, что за общение с тобой и помощь по школе пледом не расплатиться? И ты теперь чистой благотворительностью занимаешься? Не понятно почему только.       — Дань… — Лешка застыл и легким, цепким жестом взял за локоть, приостанавливая его и без того неторопливый шаг. Взгляд карих глаз был таким серьезным и глубоким, что провалиться в него — как нефиг делать. Данил замер. — Подтягивать по приказу классучки я тебя перестал еще в седьмом, не? И не мог я взять плед, такую работу, это ж ручное, Майя Витальевна так старалась, а я ей кто? А мать… Всегда так. Ты же знаешь все… Даже дышать не по расписанию не позволит. Я иногда думаю, что с девушкой еще хуже будет, хорошо, что я Ленку ей все-таки не успел представить до того, как разбежались. Вот смогу за хату сам платить, станет полегче. Наверное…       «Да за что мне это все?»       В груди заколотилась чистая, незамутненная боль. Данил мазнул взглядом по бледным губам и кивнул, на секунду прикрыв глаза.       — Ок, по приказу, может, ты меня и не подтягивал, но в 11-м житья от тебя не было.       Рука Лешки исчезла с локтя, голос смягчился:       — Зато ты поступил. Вот выпустимся, подаришь мне… Твой плед. Сам сошьешь, а то я что-то даже «спасибо» от тебя не особо слышал.       Данил выдохнул и натужно хохотнул.       — Плед из заплаток и цветочная тога, заметано. Так что, мои простыни сойдут, как думаешь?       Они снова зашагали по аллее, Лешка придержал лямку рюкзака, пока пожимал плечами:       — У Марка надо спросить. Он даже в типах разбирается, были свои тоги у детей и взрослых, я сам в этом всем путаюсь…       «И десяти минут без истукана не прошло…» Данил изо всех сил постарался сохранить нейтральное выражение лица.       — По ходу, мнение этого Гранина для тебя много значит. Ты там выпендрился с крутым вопросом явно не для Викторыча.       Лешка улыбнулся. Данилу показалось, или выражение лица было смущенным?       — Он такие детали подмечает иногда… И его сложно оспорить, аргументация железная.       «Мог бы уж совсем в открытую не тащиться хотя бы», — Данил закусил нижнюю губу, подавив порыв выпалить это вслух. Когда Лешка общался с девушками, это перенести было легче. Потому что все же логично, по задуманному сценарию, в котором Данилу отведено понятное место «простодруга». И Ленка, вообще-то, была нормальная девчонка, только капризная иногда. Правда у Данила, все-таки, отлегло от сердца, когда они разошлись. Можно было проводить больше времени вместе и выслушивать Лешку («Может, и к лучшему, что она ушла. Хм, как-то сказала, мол, мне книги дороже людей»). Утешать, блин… Правда, все довольно быстро кончилось. Даже удивительно, Лешка пришел в себя относительно легко… Говорил, мол, хорошо, что «Даня рядом». Ну, а где бы Данилу еще быть? А теперь с этим Граниным все поехало в смутные, будоражащие дебри, заставляющие сомневаться. Вдруг Лешка все-таки не гетеро? Хоть на чуточку, на дольку чуточки? И любит он вовсе не книги, а…       «Наивный идиот».       — А чего не рассказывал о нем?       Заснеженная шапка остановки маячила впереди как крышка, готовая прихлопнуть последнюю надежду поговорить подольше. Хотя они шли медленно, и ноги даже начали промерзать, этого было мало.       — Да мы не так давно заобщались, — Лешка задумался, пошел еще размеренней, глядя куда-то под ноги. — С Марком почти каждая фраза — как экзамен. Интересный он…       «Что ж ты так мягонько, бери уж сразу пушку и целься в лоб… С предохранителя снять не забудь только. Хоть отмучаюсь».       — Угу, «интересный». Прям бюст Цезаря из морозилки, — пробурчал Данил, переводя взгляд в сторону дороги. Было почти пустынно: пара машин, но автобусов не видать.       — Чего? — фыркнул Лешка.       — Красивый и ледяной. Но внутри все равно истукан, как ни размораживай.       — А откуда ты знаешь, как выглядел Цезарь? — в глазах Лешки заискрилась хитринка.       Данил пожал плечами:       — Ну, даже если бы он был косой и косолапый, все равно остался бы Цезарем. И его рисовали или лепили бы красивым. Разве нет?       — Хм… — Лешка застыл и даже потоптался на месте, что-то обдумывая. — Наверное, да. Вот только писали, что он был щуплым и с залысинами…       Карие глаза лукаво сощурились, лучась смешинкой. Данил вдруг представил себе лысого Гранина и, не сдержавшись, фыркнул. Лешка взглянул на дорогу и указал на маячившую вдали белую точку:       — Наверное, 31-й. Пойдем скорей.       Улыбка испарилась с губ Данила. Он деловито кивнул, зашагал быстрее и задал пару дежурных вопросов про Викторыча. И надо ли что-то почитать к следующему занятию.       — Ты всерьез собрался туда ходить? Рано или поздно погонят… — напряженно сказал Лешка, оглядываясь на подходящий автобус и доставая кошелек из бокового кармана рюкзака.       — Ты лучше скажи, что читать надо, а с погонами я разберусь.       — Ладно, — карие глаза уже не смотрели на него. Лешка подошел к двери. — Начни тогда с «Метаморфоз» Овидия. О них еще несколько занятий будет.       Данил смотрел, как «простодруг» заходит в салон и протискивается через толпу студентов, едущих из соседнего Строяка после пар. Силуэт затерялся среди темных курток и вытянутых тубусов, и захотелось что-нибудь пнуть. Жаль, улица была чистой. Ни одной пивной банки на обочине. Только пара жалких окурков.

***

      Войдя в незапертую комнату, он вылез из ботинок и прошел дальше, сразу сбросив куртку и рюкзак на небрежно прикрытую пледом кровать. Сам бессильно плюхнулся рядом, размотал шарф и целую минуту вдыхал запах собственной подушки, раздумывая, как бы изменился оттенок, если бы она пахла Лешкиной шевелюрой.       — Что, неужели налоги такие сложные? — голос с соседней кровати был, как всегда, ровным. Иногда казалось, что Кирилл спрашивает очень дежурно, будто слушает вполуха. Правда, Данил обычно ошибался. Через какое-то время выяснялось, что Кир не просто слушал, а еще и запоминал. Данил взглянул на него: уткнулся в очередной толстый том с потрепанной обложкой, по привычке мерзляка так и не вылез из белого свитера, в котором утром умчался на пары. И как только умудряется сохранять его таким чистым… Кир провел рукой по лбу, отбрасывая темную челку, и все-таки посмотрел на Данила. В глазах ироничное «нашел, из-за чего заморачиваться, какие-то налоги».       — Я не ходил, — пробубнил Данил, садясь и стягивая свитер.       — Репетировать пошел? — Кир и бровью не повел. Давно привык, что иногда Данил может на несколько дней засесть с гитарой в какой-нибудь подсобке, коридоре, или даже подворотне, если тепло. А потом заявиться на квартирник с набором новых каверов.       Данил помотал головой.       — Кир, я дебил…       — Не спорю, а почему? — друг сел и, нырнув в тапочки, пошел поставить чай.       — Я на факультатив поперся… К филологам. На чертовых римлян.       — К Леше, — кивнул Кирилл, стоя в их запретном уголке, где притулился небольшой столик с чайником и электроплиткой, который каждый раз накрывали полотенцами, когда кто-то приходил в гости. Хотя они не особо палились: все комендантши знали, что чайники держат добрые две трети жильцов. — Чай будешь?       Данил угукнул.       — И даже не скажешь, что прогуливать нехорошо, а у филологов мне делать нефиг? — горько ухмыльнулся он.       — Налоговичка у нас нормальная, сдашь реферат, и все. Как ты туда прошел-то?       — Как будто охранцы во втором корпусе смотрят на факультет. Показал студак, а дальше просто аудиторию нашел. И морду кирпичом. Вообще, препод там неплохой. Но я так и не понял, нафига ему сдался этот Овидий…       — Леша же любит сложную литературу, — Кир знал, что «он» — всегда Лешка. Еще на первом курсе, в тот же день, когда они все перезнакомились, сощурил глаза и долго не отрывал взгляда от Данила, пока тот говорил с другом. И тем вечером выдал: «А этот парень тебе небезразличен». Без оттенка, словно констатировал: «Надо купить молока». Данил давно привык доверять Киру. А тот рассказывал о девушках, учебе и подработках. Когда появилась Алинка, которая была на несколько лет старше, даже совета спрашивал. В итоге, несмотря на периодическое ворчание Кира («встречаться с медичками — это ад, Дань»), они были вместе уже почти два года. Данил спорил («У тебя хотя бы отношения есть…» — «Зато тебе не надо выкраивать время между ее дежурствами, черт бы побрал эту интернатуру»), в открытую завидовал, но порой думал, что без отношений как-то… спокойнее. Если он от одного взгляда на Лешку готов на стену лезть, что с ним станет, если по-настоящему выпадет шанс? Мгновенное испепеление, может… Хм, не такая уж и плохая смерть, если подумать.       — И как тебе Овидий? Или ты не слушал? — Кир раскидал чайные пакетики по кружкам и обернулся.       Данил пожал плечами:       — Я только за одну строку зацепился, а так…       «Смотрел на него. От него еще пахло, знаешь, легким чем-то… осенним, что ли. И глаза такие невероятные, когда сосредотачивается, — Данил поджал губы, но Кир часть мыслей явно услышал и грустно улыбнулся. — И блеск в них появился, когда задал острый вопрос… Жаль только, что все это было для…»       — Кир, а ты знаешь что-нибудь про Гранина? Марка? — голос скрипнул гнилой половицей.       Кирилл поднял брови. Запищал чайник, Кир быстро снял его с подставки и налил воду. Данил взял протянутый чай, поправил ярлычок, придержав пальцем, и снова взглянул на друга. Кир поставил свою кружку на стол у окна и сел на кровать.       — На юрфаке про него, по-моему, все слышали, по остальным факультетам иногда слухи ходят. Уникум в своем роде. А ты-то откуда про него узнал, тебя же не интересует универская жизнь?       Данил кивнул. К чему отпираться: он даже в своей группе неплохо контачил лишь с парой человек, и вот еще с Киром из параллели. К нему часто подходили знакомиться, звали на посиделки, но все за счет гитары. Он шутил, что людям просто нужен халявный менестрель. И, помня о таком к себе отношении, сближаться ни с кем не спешил. Хотя играть ему нравилось, и от приглашений не отказывался. Зато Кир был знаком, кажется, с половиной универа. Кому-то помогал, кого-то слушал, с кем-то был в контрах.       — Приперся посреди факультатива. И Лешка на него, как собачка Павлова, сэрегировал.       — На него многие так, не обращай внимания. И Лешу, скорее всего, интересует только личность, а не…       — Да я не в этом смысле, — помотал головой Данил. Рассуждать о хлипкой надежде, которая мелькнула днем, не хотелось. Он отхлебнул жгучую жидкость. На языке почернело. — Просто не пойму, что в нем такого. Весь как по линейке. Застегнут под горло. Умничает еще, латынь, там, цитирует…       Кирилл усмехнулся, отпивая чай. Карие глаза сощурились.       — Да, а еще он спец по древним законам. И, как говорят, фанатеет от всего римского. «Фидес», вот это все.       Данил почувствовал, как начинают гореть уши, и, чтобы отвлечься, вскочил, с громким стуком поставив кружку на стол. Не зная, куда двинуть, пошел повесить куртку у двери. Он не понял, что за «фидес» такой, но уточнять не стал. Кир помолчал, а потом снова заговорил:       — И красавчик, ты же видел, — в голосе проскользнула тонкая, еле слышная ирония. Неужели, даже Кир понял, насколько Данил проигрывает в сравнении с этим истуканом? — Ходят слухи, что ему хотя бы раз в неделю кто-нибудь в любви да признается. А он всех отшивает.       «Понятно почему. Ему ведь нужен кое-кто другой. А Лешка — вот ведь засада — ведется на него…» — Данил сжал челюсти, снова подошел к столу, захватив кружку, и вернулся на кровать.       — Врут про раз в неделю. Столько девчонок у нас не наберется, — чай вдруг показался спасением. Горло будет занято хоть чем-то, кроме воя. Данил отпил. Жгло.       — В году всего 52, не так много, — Кир все также легко усмехался.       — Он прилизанный до отвратности. Ты сам-то с ним знаком? — от очередного глотка стало на секунду полегче. Данил устало опустил плечи. Уши продолжали гореть.       Кир кивнул.       — Виделись как-то на одной тусовке. Но парой слов перебросились, и все. Понятно, почему девчонки тащатся. Он еще и подчеркнуто вежлив с ними, я заметил.       — Не пойму я этих женщин. Ну, что там может нравиться? Он выглядит так, будто оглоблю проглотил. Наверное, и наклоняется, как робот. Молчу про танцы, он на такое точно не способен. В нем же ничего… живого нет, ты-то хоть это понимаешь?       Кир улыбнулся уже во весь рот.       — Дань… тебя заклинило. Подумаешь, какой-то робот-юрист вдруг начал цитировать Овидия при твоем школьном краше. Большое дело. Это же не изменит ничего.       Данил нахмурился и уткнулся в кружку. Уши совсем запылали. То ли от правды, то ли от нежелания ее признавать.       — Гранин этот меня бесит, — наконец сознался он.       — Только бесит? — спросил Кир.       По груди резануло чем-то холодным. Как мрамор. Кир на что такое намекает? Он мрачно взглянул на друга:       — Иди ты.       Кирилл пожал плечами и снова открыл книгу.       — Как хочешь. Это все равно не мое дело, — флегматично ответил он.

***

      На экране телефона светились цифры 2:36, а Данил все ворочался. Подушка душила, в ушах всплывали обрывки Лешкиных фраз: «Интересный он», «Мы не так давно заобщались»… И строгое «Дань», от которого в груди кололо. Кир похрапывал, тихо, с перерывами, не давая окончательно провалиться в водоворот мыслей. Бледный фонарный свет с улицы вырисовывал на потолке светлый прямоугольник.       Данил вздохнул и открыл заметки в телефоне. По привычке решил что-нибудь накропать, так обычно можно прочистить голову. И выплеснуть, наконец, мучившие чувства. Он набрасывал, не думая, подбирая рифму наугад, делая самую банальную — перекрестную, — потому что было не до заморочек над формой. Лишь бы перестало колоть. Лишь бы не думать хоть на секунду.       Лед во взгляде — туман за стеклом,       Не пронзить, не пропеть, не пронять,       Я не знаю, пустить ли в дом,       Ведь с тобой не смогу летать…       Данил вздохнул и потянулся. Перечитал. Кир затих, будто услышал его возню. Данил взглянул на соседнюю койку — нет, не проснулся — и в очередной раз позавидовал спокойствию друга. Завтра он начнет день как ни в чем не бывало. И будет жаловаться на Алинкин график. И уже не станет задавать загадочных вопросов.       Взгляд вернулся к строчкам. «Туман за стеклом»… Серость… Данил закрыл глаза. На черном фоне отчетливо возникло лицо: серые, металлические глаза. Холодный, скептичный взгляд. Тонкие губы. Острая линия челюсти.       Легкие сжались, выпустив жалкий хрип.       Данил привык писать только про одного человека. Так хорошо знакомого, такого теплого и настоящего. Но эти строки, они были не про Лешку. Впервые — не про него.       В горле запершило, и Данил облизал губы. Он медленно опустил телефон и взглянул в безмолвный потолок.       — Блять, — просипел он почти с уважением. — Дожили.