Осечка

      Данил не смог бы вспомнить все детали смерча, из-за которого очутился на кровати, без свитера, в одной черной футболке и с расстегнутыми штанами. Он опирался на левый локоть, правой рукой зажимая рот. В груди полыхало, пламя рвалось из горла, хотелось кричать, толкаться во влажное и одновременно ласкать, зацеловать, отсосать самому. Восторг и непонятное облегчение пронизывали тело. Горячий язык скользил по члену, губы исследовали, иногда сжимались, отчего тянуло скулить. Марк стоял перед ним на коленях. От одного осознания можно было сбрендить. Марк не просто хотел его — он хотел вкуса, хотел окунуть в кипяток, вынуждая сдерживать нетерпеливые стоны. Левая крепко сжимала бедро, а правой он помогал, иногда подрачивая. Данил слышал шумное дыхание, сбивающееся, когда член оказывался глубже. Марк торопился, ласкал с незнакомой жадностью, которая непонятно как прорвалась наружу.       Язык обвел головку — Данила коротнуло, он замычал громче и шлепнулся на спину. Освободившейся левой нашел темную макушку, зарылся в приглаженные, жесткие волосы и услышал одобрительное угуканье. Дыхание превратилось в короткие вспышки, в мозгу не осталось ничего, кроме имени Марка и умоляющего «не останавливайся». Данил кусал правую ладонь, продолжая зажимать себе рот. Помогало плохо. Упрямая левая уже давила на голову, а Марк даже не пытался хоть на секунду отстраниться и глотнуть воздуха. Наоборот, изредка кашлял, но не прекращал. Крепкие пальцы впивались в бедро, губы сжимались, язык дразнил, подводя к желанной грани. Данил не выдержал, задал ритм, нажимая на макушку. Чистая лава разлилась по венам, когда он услышал сдавленный стон. От низкого голоса позвоночник прошибла долгожданная дрожь, бедра капризно дернулись. Темная волна, зародившаяся где-то в животе, накрыла сознание. Но, долетев до горла, она обернулась тихим сипом и бормотанием сквозь ладонь «Марк, твою ж мать…»       Когда дыхание чуть выровнялось, а лава слегка остыла, Данил сумел приподняться на локтях. И до него дошло, что член не сразу выпустили изо рта. Марк еще с полминуты просто дышал и прижимался к лобку носом. Не отпускал бедро. Не пытался встать и отстраниться. Данил аккуратно погладил темные волосы той же левой рукой, которой еще две минуты назад заставлял брать глубже. Марк наконец-то выпустил член, лизнув обмякший ствол, и чуть улыбнулся. Темные глаза блестели. Данил не смог понять, то были зачатки слез из-за того, что приходилось давиться, или нечто другое.       Часть его продолжала задаваться вопросом, что Марк рядом с ним забыл, но именно она готова была визжать от восторга при виде взъерошенного, тяжело дышащего парня, сидящего в ногах. Губы алели. Данил полностью сел, потянулся и провел кончиком указательного по нижней. Этот горячий, сладкий рот, выдающий на-гора юридические выкладки, умеющий саркастично огрызаться и анализировать всяких там Овидиев, только что довел его до оргазма. Это было…       — …невероятно, — пробормотал Данил хрипловато, шумно выдохнув, когда губы перехватили палец. В другой ситуации он счел бы это провокацией и тупо трахнул. Тут же, на месте. Данил аккуратно сдвинул руку, погладил скулу, добрался до изгиба уха.       Хотелось сказать, какой Марк охеренный, как с ним хорошо — до самозабвения, — но вышло только прошептать:       — Хорош торчать на полу.       Он подумал, что не успокоится, пока Марк не кончит от его рук. Но на сей раз решил не торопиться. Медленно расстегивал рубашку, стягивал неизменную черную футболку, снова изучал шрамы, касался кожи, целовал, пока губы не начало саднить — и все равно не останавливался. Облизывал неровные белесые холмы, обводил языком соски, соскальзывая к животу. Данил настолько неторопливо, почти лениво, гладил ладонью бугорок ширинки, что Марк не выдержал, прошептал:       — Прекрати издеваться, — и сам расстегнул джинсы.       Но дрочил Данил рваным ритмом, так, что крепкое тело слегка выгибалось, требуя продолжения, а бедра подавались вверх, подсказывая. Он не слушал. Двигал рукой то быстрее, то медленнее. Прижимался к боку Марка, лежащего на спине и покусывающего губы, проводил языком по шее, посасывал мочку и ждал хоть какого-нибудь звука громче, чем сбитое дыхание. Его притягивали ближе правой рукой, но голос молчал.       «Как всегда, блин, ну, чего ты такой упертый?»       — Расслабься, — пробормотал он в ухо, — почти все еще на парах. Тут только мы… И я хочу слышать…       Горло скрипнуло на последнем слове, Данил быстро облизнул губы. Его рука на члене замедлилась, большой палец аккуратно обвел влажную головку. Ему бы хоть как-нибудь объяснить, почему так хочется услышать стоны. Но путно сформулировать он не смог. Только сбивчиво добавил:       — …Потому что я л… нет, м-мне… н-нравится твой голос, — и прикусил мочку.       Марк шумно втянул воздух и повел головой, чтобы взглянуть на него. Данил отклонился и невольно совсем застыл. Темные глаза сверкали не только жадностью, к ней примешивался незнакомый яркий оттенок, алые губы улыбались. Через полсекунды до Данила дошло: удовольствие. Марку нравилось. Черт, нравилось то, что он несет. В груди снова полыхнуло, сердце ломилось наружу. Но Данил не успел даже улыбнуться в ответ — крепкая рука легла на затылок, надавила, и его утянули в глубокий, нетерпеливый поцелуй. Почти не давая вести, покусывая нижнюю, увлекая язык в быстрый, острый танец. Бедра снова дернулись, намекая продолжить, и Данил подчинился. Сжал крепче и вдруг услышал стон, капризный и чистый. Негромко, но отчетливо. Голос стал выше, почти сорвался в тенор, а звук лился прямо в рот. Данил невольно задержал дыхание, стараясь не упустить ни одного оттенка, и стал дрочить быстрее. Еще ни разу не было такого, чтобы Марк стонал почти без перерыва. Его притягивали уже обеими руками, не давая отодвинуться, переменить позу, перевести дух — а он едва замечал, что левая под боком, на котором приходилось лежать, слегка затекла. Лишь бы слышать эти стоны — короткие, подгоняющие, — пить это наслаждение и знать: все от его, Данила, рук. Он подстроился под движения бедер, ускорился, и почувствовал дрожь. В рот попала только часть длинного, почти измученного стона. Марк оторвался от губ и запрокинул голову. Данил сам чуть не застонал, почувствовав теплую жидкость на кулаке. Он судорожно выдохнул, заметив, что у него опять привстал. И взглянул вниз, разжав пальцы.       Позвоночник погладило что-то мягкое. Удовлетворение, только непривычно спокойное. Как будто все на своих местах. Марк, кончающий от его руки, стонущий прямо в поцелуй, капризный, жадный… Искренний в каждом выдохе. Данил, совершенно не думая, чуть отодвинулся, поднес ладонь ко рту и, жмурясь от кайфа, слизал горьковатые капли. В нос ударил терпкий запах, а он почти всерьез стал раздумывать, пойти еще на один заход сейчас, или все-таки подождать.       — Ого, — хрипловато выдал вернувшийся знакомый тембр. — Голодный до сих пор, что ли?       В голосе слышалась подначка. Данил посмотрел на Марка. Алые губы улыбались, посветлевшие глаза блестели, на лбу испарина, от идеально прилизанных волос ни следа, прядки прилипли к коже. Почти невыносимо красивый. Сердце грохнулось в солнечное сплетение.       «Боги, да ты реальный вообще?»       Он широко оскалился и облизал ладонь до конца. Демонстративно, не торопясь и не отводя взгляд.       — Нефиг зря переводить салфетки, — даже получилось ответить без хрипотцы. — Видишь, я экономный.       — Вижу, что ты п-придурок, — прошелестел голос, слегка дрогнув. — Иди сюда.       Данил улегся обратно, на сей раз положив левую под голову, чтобы не мешала. И пробежался пальцами по груди, провел вдоль двух длинных холмов, не обратив внимания на то, что Марк на секунду задержал дыхание. Потому что тот быстро расслабился. Крепкая рука притянула его, погладила спину, добралась до затылка.       — Этот придурок улетает с твоих стонов, — сказал Данил, чувствуя, как нагреваются кончики ушей.       — Я… н-не позволяю себе… такого. Ну, обычно, — голос стал ровнее, заторопился. — Ну, точнее, я не знаю свое «обычно», не пробовал же, д-до тебя, но когда один… В общем, я молчун.       — Не-а, — Данил потянулся и поцеловал шею под ухом, — ты сдерживаешься. По жизни. Я вижу.       Марк хмыкнул.       — Что еще видишь? — пальцы помассировали его затылок. Захотелось чуть не буквально мурлыкнуть.       «Что ты, блять, почти выдумка. Я бы тебя придумать не смог, наверное, твои боги постарались».       — Ты дозируешь, — осторожно сказал Данил, невольно вспомнив, как Гранин даже жесты вымеряет по линейке. — И сдерживаешь все подряд. Кайф. Злость. Не знаю, что еще.       Марк вздохнул. Кашлянул и притянул его голову себе на плечо. Данил лег, обняв за талию. Запах кожи мешался с остатками дерева. Он бы тащился, если бы не зудящая тревога в груди. Может, лишнего ляпнул? Но молчание было не тяжелым, просто обволакивающим. Почти уютным. Пальцы не исчезли с затылка. Данил погладил живот, отгоняя от себя остатки настороженности.       — Я думал, что врежу, — вдруг задумчиво сказал Марк. — В какой-то момент руки прям зачесались. Такой скотиной себя почувствовал. Она ведь… не отстает.       — Люда эта?       — Да. Попросила курсач, повод нашла. Авансом заплатила даже. Черт, если бы не деньги… Я хз, как ей еще объяснять. Что непонятного в слове «нет»?       — Скажи, что у тебя уже кое-кто есть. Что трахаешь меня.       Марк дернулся, будто от тока, и громко, нервно спросил:       — И как ты с-себе это представляешь?       — «Люд, дарова, вот эта задница мне нравится больше твоей. А вот твой курсач, бай зе вей», — фыркнул Данил.       Марк резко отпустил его, откинулся на спину и захохотал. Гортанно, довольно, пару раз хлопнув левой ладонью по пледу. Данил отклонился, разглядывая. Жмурящееся лицо, широченная улыбка, от которой уголки его рта сами собой поползли вверх. Марк был совершенно не похож на каменного Гранина, даже отголосков не осталось. Захотелось, чтобы он смеялся так чаще, тянуло расцеловать, но Данил медлил. Из груди рвались непрошенные слова, которые он с трудом проглотил.       «Сука, мне крышка. Я даже не по уши, а по макушку…»       Когда Марк успокоился, на него взглянули искрящиеся серые глаза.       — Ну, задница у тебя действительно ничего.       Данил делано насупился:       — А вот это щас обидно было.       Он подскочил, встал на колени, оперевшись правой ладонью о холодную стену. И несколько раз помотал бедрами вправо-влево, мысленно благодаря задернутую штору и отгоняя от себя противного червячка, нашептывающего «бля, вот ты долбоеб»:       — Это лучше, чем просто «ничего», сознавайся.       За спиной послышался смешок, потом возня. Матрас прогнулся, на его талии появились крепкие руки, тянущие назад. Он неловко пошатнулся, сел прямо на пятки, и вдруг почувствовал на спине огненный отпечаток. И еще один. Россыпь поцелуев покрывала плечи и лопатки. Данил резко вдохнул. Мурашек на коже не было, потому что ими обсыпало сердце. Губы добрались до его мочки, мазнули по ней. Шепот прошиб до позвоночника:       — Сдаюсь, гораздо лучше, — руки скользнули ниже, к привставшему члену. — И он у тебя вкусный. Давай еще.       Глаза сами собой зажмурились. Данил нашел растрепанную макушку левой рукой и чуть надавил, бормоча:       — Укуси…       Зубы впились в кожу. Остро, болезненно, вырывая из горла тихий стон.       «Я твой».       Мысль обожгла виски и щеки. Данил прикусил язык, чувствуя, что краснеет, как пацан.       Марк не отпустил из постели, пока не начало темнеть. Обнимал, гладил ненасытными руками, хотя уже хорошо знал его тело. Но, казалось, это были не просто попытки запомнить или изучить — а желание высечь в памяти каждую деталь. Серые глаза пронзительно смотрели на него, кончики пальцев повторяли изгибы, мягкая ладонь скользила по животу, которого Данил стеснялся. Но ему не давали времени отодвинуться или отгородиться. Отвлекали то руками, то губами или языком, то неожиданными вопросами, раздающимися в тишине между поцелуями.       Некоторые были похожи на анкетные, уровня класса пятого: «Твое любимое мороженое? А цвет? А в игры играешь? А цветы любишь? А какую пиццу?» Задолбавшись после нескольких таких серий, Данил проворчал: «Я тебя на начинку покромсаю, если не перестанешь». Марк хмыкнул, замолчал, поцеловал припухшими губами, но через пару минут снова отстранился.       — А ты кошек или собак больше любишь?       — Броненосцев, — огрызнулся Данил. — У тебя много еще этой фигни в запасе? Ты чего вообще?       — Это не фигня, — с нажимом сказал низкий голос. Серые глаза смотрели на удивление серьезно. — Да, много. Я… хочу знать.       «О, черт».       В груди заныла болезненная нежность. Правая рука сама потянулась и легла на щеку. Марк накрыл ее своей ладонью и прижал крепче. Моментально стерев с языка очередную шпильку «пришли анкету на почту, заполню через полгода, если не забуду». Марк хотел знать о его вкусах. Может, даже раздумывал, составляя эту вереницу расспросов о мелких, ничего не значащих вещах. Перед глазами так и встала картинка: как Марк садится вечером, включает неизменную настольную лампу и записывает все в тетрадку. Своим аккуратным почерком.       — Слишком много, — пробормотал Данил беспомощно.       — Боюсь, забуду все, что хотел. Надо… быть готовым, если что. У тебя есть аллергия на что-нибудь?       — На вопросы появится таким темпом. Так, погоди, — Данил быстро осекся и, не зная, как сформулировать, что еще успеется, сухо чмокнул в губы. И тут его осенило: в эту игру могут играть двое. — Выбери один. Какой-нибудь важный. Но я отвечу, если сначала ты.       Марк отклонился, посмотрел серьезным взглядом. Затем выпустил его из объятий, поднялся и включил лампу, задержавшись у окна. Данил подумал, что ему нравится этот приглушенный свет, яркое пятно на зеленой шторе, темнеющие стены, тепловатый оттенок кожи Марка в полутьме. Полосы на выпрямленной спине казались легкой сеткой. Изгиб ягодиц и узкая талия сводили бы с ума, если бы он уже не обкончался. Данил плотнее укрылся пледом, которым его укутывали последние полчаса с присказкой «а то опять ноги замерзнут», и позвал:       — Эй, статуя, мне холодно, — он врал. Просто не хотелось лежать одному.       Марк обернулся, кивнул и в два шага вернулся в постель.       — Спрашивай, — голос был глубоким, вибрировал грудными оттенками. Данил чуть губу не закусил просто от звука.       Теплые руки снова прижали его голову к груди, правая погладила плечо. Вот только… что бы узнать в первую очередь? Про любимый цвет Данил и так догадался, тут не надо быть гением. Точнее, их два: черный и синий. Он подумал, что спрашивать такую мелочь глупо. Но что тогда? Взгляд рассеянно скользил по желтому пятну света на потолке, по зеленой стене, по большой карте…       — Почему Рим? — Данил повернулся, уткнулся носом куда-то в район ключицы, шумно выдохнул в кожу. — Почему не Греция, у них мифы норм такие.       Марк хмыкнул, как будто от удивления. Может, не ожидал подобного вопроса. Его макушку легко помассировали. Пауза окутала мягким коконом. Данил уже готов был плюнуть. Было тепло, он обнимал крепкое тело, к черту весь мир, и тем более…       — Греция громкая, суетная. Демократия, агора, мифы, где каждый из богов творит херню разной степени тяжести… Не, интересно, не спорю. Я в пятом классе книжкой Куна зачитывался.       По легким шершавой подушечкой прошлась кошачья лапа, Данил невольно улыбнулся и прижался теснее.       — Я тоже… — эхом ответил он. — Любил про Геракла и Тесея.       Марк угукнул.       — Только вот в Греции нет «fides».       Данил вспомнил, как это слово ему сказал Кир в первый раз, когда они обсуждали Гранина. Как стремно было признаваться, что не шарит. Он тихо сглотнул знакомые редкие песчинки, скребущиеся во рту.       — Я не знаю, что это, — прошептал Данил робко. Щеки нагрелись.       Почему оказалось так сложно озвучить, он не смог бы ответить. Но Марк никак не прокомментировал. Ни подъебки, ни ворчания «ты не просто придурок, а еще и тупой».       — Верность. На самом деле больше даже, чем только она, ну… я долго об этом могу, так что давай для простоты, ок? На «fides» держалось все. Совсем все. Это взаимный договор не нарушать слово. От человека, который отступился от «fides», все отворачивались. После такого ты нерукопожатный, у тебя нет чести, — голос рассказывал ровно, спокойно. Без интонации «разжевываю для идиотов». Данил слушал и откровенно кайфовал, гладил грудь и удивлялся, что даже какие-то римляне в устах Марка стали интересными. — Получается такая основа для любых отношений. Если раз что-то решил, то не отступай. Держи слово. Просто же.       — Хочешь сказать, греки были не такие?       Марк угукнул.       — У них не развито было до такой степени, и общество на этом не держалось. Ну, короче… вот. И потом… Рим — это структура. Порядок, законность, «pax deorum», то есть, гармония с богами. В общем… Для всего и всех есть свое место.       — И для меня бы нашлось? — усмехнулся Данил.       — И для меня, — вдруг сказал Марк вместо ответа.       Данил приподнялся, взглянул в слегка румяное лицо. Потянулся и поцеловал левое веко. Ресницы щекотно мазнули по нижней губе. Он широко улыбнулся.       — Тебе искать не надо, легионер.       — Недобитый? — саркастично скрипнул Марк. Данил снова посмотрел на него. Посветлевшие глаза почему-то не смеялись.       Он мотнул головой:       — Нет. Прости, я тогда ляпнул…       — Бред несешь. Я благодаря этой подъебке тебя впустил. Подумал: «Бесячий, но языкастый». А на душе тогда реально херово было, ты…       — Добавил? — пересохшим ртом спросил Данил. Кончики пальцев на груди похолодели.       — Отвлек, — тонкие губы улыбнулись. Голос стал глуше, в тон прорвалась хитринка.       Данил шумно выдохнул и уткнулся лбом в плечо, погладив кожу онемевшей рукой.       — То есть, тебе много не надо: притащи пузырь, напои и можно лезть сосаться…       Хотелось сказать совсем не это.       «Прости. Я все-таки ввалился по пьяни, наехал, а потом… Прости за то, что повторил бы все в точности, если бы вернулся во времени. Прости, что потерял голову, что украл поцелуй, что совершенно не…»       — Не жалею, — скупо сказал Марк. — Лезь сосаться. И трахаться. Тебе можно.       Данил нервно хохотнул и зажмурился. Уши горели. Он замолчал, чтобы не взорваться то ли признаниями, то ли извинениями. Изо рта лезла какая-то рассыпчатая каша. Так что он обнимал крепкие плечи, тихонько гладил рубцы на груди и дышал в шею.       — Моя очередь, — напомнил низкий голос. Ровно. Условия игры ведь не выполнены.       Получилось только угукнуть.       — Я все думал про Моррисона. И остальных. У тебя их столько, я не всех узнал на стене. Как ты вообще начал в этом всем разбираться? Тоже по каналу с ретрухой увидел?       Данил помолчал. Вздохнув, перевернулся на спину и уставился на желтое пятно света на потолке. Облизнул губы, стряхивая остатки каши с языка.       — Нет, это потом было. У меня… точнее, у нас с Ба, целая коллекция кассет и дисков. Куча. От Цоя до Аквариума, от Битлов до Джоплин… — горло похрипывало, но слова давались легко. Данил чуть улыбнулся, почувствовав, что к лежащей на пледе левой руке прикоснулись длинные, теплые пальцы. Зацепили, став якорем и не давая углубиться в привычный холод. — Мать хотела выкинуть, я отвоевал, когда постарше стал. Сначала Ба ей мешала. Это все… Отец ушел, и от него осталось. Забрал шмотки, и то не все, а кассеты оставил. И магнитофон. Такой, знаешь, белый, плоский. Не музыкальный центр ни разу. А для дисков плеер был, прикинь. Я не сразу слушать это все стал.       — Я кассеты в последний раз у дядьки в гараже видел… Никто не слушает. А он все равно хранит.       Данил кивнул, перевернув левую ладонь и вцепившись в пальцы Марка.       — Я в первый раз магнитофон достал с полки. Включил в розетку. А как кассету вставлять, не знал. Вверх ногами совал в окошко, — он слабо усмехнулся потолку. Марк фыркнул. — Ну, догадался, что перевернуть надо. Это были Doors. Еще потом Ба про перемотку рассказала… Мать как-то с работы пришла, услышала — и прям в визг. А мне девять. Я спиной магнитофон закрыл. Заявил: «Не отдам, и все». Думал, убьет. Ба успокоила кое-как.       — У тебя инета не было?       — Не в этом дело. Отцовское же, — Данил вздохнул. Про кассеты знал только Лешка. И то про случай с визгом он не рассказывал.       — Он важен, — констатировал голос. Ровно, будто продолжая записывать «факты про Морозова» в воображаемый блокнот. Скорее всего, такое Марку было непонятно.       — Это странно, наверное. То есть, понимаешь, он исчез. Не пытался связаться ни разу. Телефоны есть, адрес. А он… как корова языком… бля, мне бы тоже злиться. Как матери. А я… Ну, и Ба, она иногда смотрит на меня такими глазами, как бы это… ну, пристально, короче. И тихо так: «Вылитый Ромка». Она к нему, почему-то, до сих пор сносно, ну, практически хорошо. Но не рассказывает тоже почти ничего. Может, мать требует, я хз. Только знаю, что любил музыку. И то не настолько, раз все оставил.       Данил сам не заметил, как рассказ полился почти без запинок. Марк не перебивал, хмыкал иногда. В груди не болело, даже наоборот. Будто тиски, противно стягивающие сердце, постепенно разжимались.       — Ты совсем не злишься?       — Ну, психовал. Лет в 13 началось. Но никогда не думал даже выкидывать кассеты. Хотел одно время найти и морду набить. Да как узнаю? Фоток нет. Я его не помню почти. Вспышками только. Руки большие, жесткие такие. И волосы растрепанные, кажется, вообще рыжие. Но, может, это я выдумал уже. Ба сказала как-то, что шатен был. И еще помню, как ел бананы. Он покупал на рынке связку, прямо там очищал один и отламывал кусок. Мне совал. А тогда даже кусочек огромным казался. И пальцы липкие потом.       — Сколько тебе было? — голос прозвучал тихо, осторожно.       — Четыре.       Марк зашевелился, повернулся к нему и прижался губами к виску.       — Данил Романович, значит, — прошептал он. Голос мурлыкал.       Глаза закрылись от теплой ласки. Данил выдохнул и угукнул, чувствуя, как легкие превращаются в ванильный пудинг.       — А ты? — он повернул голову и посмотрел в серые глаза.       — Викторович, — Марк кривовато ухмыльнулся.       — Красиво… — бессознательно пробормотал Данил, уже думая о поцелуе, но тут же осекся. — Стой. Это что, как у препода?       Марк отклонился и приподнял брови:       — Какого еще препода?       — Да факультативского, который меня боровом обозвал и запретил жрать на занятии. А я голодный был, что такого? — Данил постарался говорить максимально тупым тоном, но рот сам собой расплылся в улыбке.       Марк хохотнул.       — Валерий Викторович… Блин! Дань, мне даже в голову не приходило! Я его про себя все время «ВВ» называю.       — А он тебя «МВ», наверняка.       — Ну, щас прям, — теплая ладонь легла на щеку, прошлась по скуле. Пальцы скользнули к подбородку. Большой провел по нижней губе, поджигая каскадом не только ее, но и уши, и шею. Данил приоткрыл рот и лизнул солоноватый кончик. — Придурок… Черт…       Бормотание растворилось в поцелуе.

***

      Уйти оказалось очень сложно. Он еще и сам предложил. Потому что так приличнее, потому что у Марка наверняка завтра опять что-нибудь лекционно-семинарское, а из-за него пришлось пропустить целый день. Потому что и самому бы позаниматься. Потому что Марк вызвался сготовить ужин, и от этого стало, почему-то, стыдно. Ничего не принес, да и помочь не сможет. Потому что идти на кухню вдвоем и хозяйничать над одной сковородой или кастрюлей… Как-то это чересчур интимно. Хотя Данил наверняка накручивал. Всем плевать. Но…       «Можешь переночевать», — на ухо прошептал низкий голос после третьего захода.       Но желание не наглеть перевесило. Он ответил: «Давай в следующий раз». Невероятный бред, конечно, за который по башке бы его поколотить. Ноги еле слушались, Данил натянул свитер и, чуть пошатываясь, вышел, не оглянувшись. Потому что обернуться — значило бы остаться, пропасть в пахнущей их секретами комнате, даже забить на еду. Затрахать Марка, когда дал себе слово не лезть слишком сильно и ограничиться руками и ртом. Потому что не был уверен, что прошлый раз не сказался на нем.       Данил практически полз вдоль обшарпанной стены, изо всех сил стараясь не опираться о нее. И не лыбиться, как последний идиот. И не думать, как переживет эту ночь, снова один в пустой постели. Правда, кожа еще помнила касание рук, и этим можно было перебиться хотя бы первый час. Данил нарочито аккуратно вставил ключ, открыл дверь. Их с Киром комната была прежней, а вот он сам казался себе другим. Взгляд скользнул по постерам над его кроватью. Пахло маслом и сосисками: друг недавно разогревал еду на плитке. Сковорода стояла без крышки. Желудок вдруг свело. Кир валялся на кровати и пялился в телефон.       Данил выскочил из ботинок, повесил куртку и стянул свитер. Кожу обдало прохладным воздухом. Оказалось, свитер он надел на голое тело. Кир повернулся, окинул взглядом и усмехнулся:       — Выглядишь так, будто тебя жевали. Он мзду футболками берет, что ли?       — Ну тебя, отомздись уже… — вяло огрызнулся Данил. Не было сил даже ржать над своей забывчивостью. — Хавка осталась?       Друг угукнул.       — Завтра семинар по экономике труда, в вашей группе тоже, вроде. Дань…       — М-м-м?       — Ты правда жеваный. На шею глянь.       Данил подошел к зеркалу у двери, по дороге захватив серую футболку со стула. Прежде, чем натянуть, рассмотрел отражение. По шее цвели синеватые пятна. Он коснулся кожи. Было не больно, следы просто оказались чуть горячее. Он широко улыбнулся. Отпечатки Марка. На нем, на его теле. Все было не просто реальным. Острым, настоящим. Данил быстро надел футболку и шлепнулся за обеденный стол. Схватив вилку, доел остатки макарон и сосиску. Вкус не чувствовался.       Он достал телефон. На экране пара мемов от Лешки, сообщение от Ба, которой надо бы позвонить. Данил открыл чат с Марком. Подрагивающие пальцы забегали по экрану.       «Я счастлив, что ты есть», — тьфу, какая гадость. Он тут же стер набранное.       «Ты охеренный», — снова стер.       «Люблю», — он задержал взгляд на слове. Слишком тяжелое. Стер.       «Завтра зайду?»       — Ты будешь синяки замазывать? — спросил голос Кира. — Могу у Алинки тональник взять. Смотаюсь ненадолго.       Данил не ответил, глядя на сообщение.       «Буду дома в 18».       — Дань?       — Не надо, похрен.       «У меня уроки, я до 8 занят. В 9?»       «Ок».       — Похуист, блин.       Данил посмотрел в спокойные глаза друга.       — Он может меня хоть сожрать с потрохами — не пикну даже.       Кир чуть сощурился и промолчал.       Экран больше не светился. Марк ведь писал только по делу. Данил не выдержал.       «Спасибо за этот день».       Он не добавил ни про счастье, ни про крышесносный секс, ни про любимый голос, ни про руки. Ни, тем более, про губы. Закрыв сковороду — помоет позже, — перебрался на кровать. И тут телефон коротко завибрировал.       «Жду завтра».