Марфа

Арсений с трудом выскользнул из зыбкого беспамятства, насилу заставив веки приоткрыться. Перед глазами была темнота. Где-то у изголовья периодически раздавался мерный писк какого-то прибора. В голове шумело, в висках отстукивал ровным ритмом пульс, в груди ощущалась тяжесть. Мужчина попробовал сделать глубокий вдох и тут же рвано выдохнул — левый бок прорезало острой болью, и в этот момент Арсений вспомнил. Вспомнил разъярённые глаза Олега — красные, подёрнутые алкогольной дымкой они сверкали безумием в темноте коридора. Вспомнил хриплый крик. Вспомнил, как вместе с ножом его резанул животный ужас — неужели всё закончится вот так, на холодном полу коридора. Вспомнил он и Антона — чуть слышный голос, прошептавший его имя, а затем отчаянный рык обезумевшего хищного зверя, стремящегося растерзать противника, сделать его жертвой. Антон… Он вспомнил, как пытался звать, но звуки борьбы раздавались слишком далеко от их квартиры. Антон его не слышал. Впрочем, даже если бы они боролись совсем рядом, не было никакой вероятности, что Антон хоть как-то отреагировал бы на его просьбу вызвать скорую. Арсений вызвал помощь сам. Благо, привычка таскать телефон в заднем кармане была отработана годами. Уже впадая в забытье, он быстро называл адрес, просил поторопиться и говорил что-то ещё. Что — он не помнил. В памяти сохранились лишь глухие звуки ударов, доносившиеся с лестницы. И голос… Этот дикий нечеловеческий голос, принадлежавший Антону. Арсений открыл глаза шире — темнота не пропала, но в ней появились очертания предметов. Он находился в больничной палате. Стало быть, скорая помощь успела. В боку нещадно болело. Он опустил глаза и обмер. До груди его тело было укрыто белой простынкой, по ощущениям больше одежды на нём не было. В каждой руке торчало по катетеру, на плече была зафиксирована манжета. А почти у самых ног, прямо поверх больничной простыни, уронив голову на сложенные руки, спал Антон. Это не могло быть реальностью — в такое время ни в больницу, ни, тем более, в палату посетителей не впускают. А значит всё это ему снится. Или это не сон? Может быть, скорая всё-таки не прорвалась по вечерним пробкам к его дому вовремя? Может быть, он даже не сумел назвать свой адрес. Может быть… Странно, эта мысль нисколько не взволновала его.

*** ***

Марфа тихонько мурлыкала, лёжа под боком у своей самой любимой, самой доброй человеческой мамы. С тех пор, как та вернулась, они разлучались только на время маминой работы. Остальное время она всецело посвящала Марфе. Довольная кошка чуть не отвыкла получать столько внимания и тепла за прошлую неделю. Хотя, большой громкий человек был к ней добр, и Марфа теперь иногда вспоминала его. Приятная мелодия, такая привычная слуху, заиграла в тишине откуда-то с тумбочки. Мама потянулась за телефоном, оставляя мурчащий бочок Марфы. В голосе звучало удивление и недоумение, когда она ответила, прервав мелодичные переливы. Кошка чувствовала, как всегда спокойная и тихая мама напряглась и стала что-то взволнованно и громко говорить в ответ звонившему, чей голос, кстати, Марфа, как ни вслушивалась, не узнавала. Тепло у спинки исчезло — её мама поднялась и теперь беспокойно ходила по комнате, выходила в коридор, уходила в кухню. Она была чем-то напугана. Очень напугана. Её привычно тихий нежный голос стал похож на голос громкого человека — резкий, отрывистый, нервный. Марфе очень хотелось понять, что или кто так напугал её человеческую маму, которая, сбросив один вызов, сделала ещё и ещё один. Она говорила быстро и до полного выдоха, потом молчала, слушая, и снова говорила. Марфе даже показалось, что мама плачет. Потом в дверь позвонили. Марфа очень хотела, чтобы это был тот громкий человек. Ну, или второй, спокойный. Он, конечно, несколько раз сделал ей больно, но она его давно простила. Из-за двери показались двое незнакомцев. Их запах казался смутно знакомым, но кошка точно была уверена, что не встречала их раньше. Один мельком глянул на неё из-под очков и осторожно прошёл мимо, в кухню, стараясь, видимо, не напугать. Глупый. Марфа никого из них не боялась. От этих людей не ощущалась угроза. Второй даже легонько потрепал её по загривку и проговорил что-то доброе. Марфа негромко муркнула, глядя ему в глаза. Нехорошо молчать, когда тебе говорят что-то хорошее. Мама усадила обоих в кухне и поставила чайник. Она до сих пор нервничала, спрашивала людей о чём-то и, затаив дыхание, слушала их ответы. У каждого из них иногда звонил телефон, тогда кухня наполнялась некрасивой какофонией незнакомых звуков — если могла, кошка бы даже морщилась. После каждого нового звонка её мама снова и снова задавала вопросы и слушала ответы. И всё ещё была испуганно-печальной. Позже, когда двое незнакомцев ушли, они с мамой снова лежали в их кровати. Марфа так же ласково прижималась к маме, так же красиво мурлыкала, подставляя под нежные руки то спинку, то шейку. И мама гладила её. Гладила и плакала.

*** ***

Среди уже привычного сочетания звуков, окружавших его с момента возвращения в сознание, Арсений вдруг различил резкий высокий голос, принадлежащий женщине. Она с кем-то оживлённо пререкалась. У изголовья всё так же ровно и тихо пищал надоедливый прибор. Голова всё ещё гудела, но уже не так сильно. Боль в боку тоже никуда не ушла, но стала, как будто, слабее. Возможно, ему просто вкололи анальгетик. Нужно было возвращаться в этот мир. Арсений, как ни старался, не мог приоткрыть веки. Он очень хотел посмотреть — не привиделся ли ему ночью Антон. Хотя, даже если он был здесь ночью, где гарантия, что оставался по сей момент? Звуки спора за дверью приблизились. С женщиной спорили одновременно два мужских голоса. Вернее, нет, они не спорили. Скорее, просили, пусть и чуть резче, чем принято просить. Ручка двери в палату дёрнулась, и дверь распахнулась, впуская целый поток звуков извне. — А я вам ещё раз повторяю, — в повышенном тоне вещала женщина, — вам тут не место встреч! Пациент стабилен, но ему нужен покой, а вы… — А мы просто повидаемся, передадим одежду и испаримся, — голос был знаком. Его обладатель, однозначно, был добряком, — никаких лишних движений. — Пожалуйста, — зазвучал второй, — мы ничем не побеспокоим пациента. — Поз! — прозвучал из угла палаты голос… Антона, — Серёжка, — было слышно, что он подхватился, — ой, милая девушка, впустите их, пожалуйста, вы же добрая фея! Ну, — он сделал паузу. Скорее всего, этот кот-подлиза сейчас улыбался доброй фее своей сияющей открытой улыбкой, — ведь от меня за двое суток не было ни звука, правда? — Ну, правда, — нехотя согласилась фея, — но это не значит, что… — Они такие же тихие, как я, честное пионерское! — Да какие из вас пионеры, — устало отмахнулась женщина, — ладно. Пятнадцать минут у вас. Не испаритесь вы, выгоню и вас тоже. Заодно, — дверь в палату тихо щёлкнула. Антон сказал «двое суток». Он, что, пробыл здесь двое суток? А съёмки? А ремонт? Арсений снова попытался приоткрыть глаза. — Антоха, — теперь Попов вспомнил. Этот голос с южным акцентом принадлежал, конечно же, Сергею, — ну, сколько ещё ты будешь здесь куковать? — Серёж, — тихо бросил Антон с интонацией, демонстрирующей, что он не станет отвечать на этот вопрос, — спасибо, что принесли, — в тишине палаты зашуршал пакет, — я щас, сгоняю до туалетов. — Антоша, — начал Дима, — может быть, ты правда уже поедешь домой? Ну, сам посуди, чем ты ему поможешь, оставаясь здесь? — Диман, хоть ты не начинай, — с досадой выдохнул Антон, — я буду здесь, пока Арс не придёт в себя. — Ну что тебе сдалось этого дожидаться? — вспылил Сергей, — тебе же сказали, он стабилен. Ста-би-лен. А если он неделю ещё проспит? Ты, вон, ещё с обезьянника не мылся! Услышав это, Арсений запаниковал. Он прекрасно знал, что такое обезьянник. И, кажется, начинал понимать, чем закончилась их встреча с Олегом. Ему срочно нужно было собраться с силами! Прямо сейчас! — Ладно, Тох, — примирительно сказал Дима, — мы понимаем. Иди переоденься, отдашь нам грязные вещи. И вот этот пакет не просри — там бутеры и холодный чай. По палате раздались звуки шагов, дверь открылась и закрылась. Снова зазвучал недовольный голос Сергея. — Да он себя угробит тут, — голос приближался, — что ж ты нам с пацаном сделал, Сеня? Арсений собрал все силы, что плескались на дне его измученной оболочки, и выдавил хриплое: — Я не Сеня. На секунду воцарилась тишина. Затем оба голоса практически закричали одновременно. — Очнулся! Вот ты чёрт, ты очнулся! — Дима бросился к его постели. Арсений почувствовал вес его ладоней на простыне. — Антоха! — закричал Сергей, распахивая дверь, — Антоха, он проснулся! Из-за двери послышался топот широких шагов. Веки приоткрылись. На него из-под очков в толстой оправе внимательно смотрели улыбающиеся добрые глаза Димы. Арсений перевёл взгляд — Сергей стоял, держа нараспашку дверь, в которую, спустя долю секунды, влетел взъерошенный Антон и бросился к постели. Он был очень бледен. Под глазами пролегли фиолетовые круги, а кожа цветом напоминала пыль. Упав на колени, Антон со слезами вглядывался в приоткрытые, но точно живые синие глаза. - Арс, — по щеке Антона пробежала прозрачная слезинка, — ты проснулся, — парень держал его руку в своих больших ладонях, — Арс, прости меня! Прости, пожалуйста, если сможешь, прости. Я такой долбоёб! — Он уткнулся в их сплетённые руки, по которым тут же одна за другой потекли горячие капли слёз. Рядом стояли абсолютно ошарашенные друзья Антона. Попов понял, что они тоже не в курсе, что происходит, и почему Антон извиняется. — Ант-тош, — он с трудом прочистил горло, — всё хорошо. Ты устал, — говорить было сложно, — просто утомился. — Нет, Арс, — настаивал Антон, — я виноват. Я так виноват! — Прекрати, — напрягся Арсений, — за что ты извиняешься? — За то, что я долбоёб! — вскрикнул Шаст, — я бросил тебя умирать. Побежал за ним и оставил тебя в крови, с ножом в животе. — Я же вызвал скорую, — непонимающе смотрел на него мужчина, — скорая приехала. Я в порядке. Антош, прекрати, пожалуйста, — он осторожно сжал чужие пальцы. — Ты умер, Арс, — надрывно прохрипел Антон, — в реанимации зафиксировали клиническую смерть. Тебя дважды оперировали и дважды переливали кровь. Ты сутки был в коме. Сутки, — его голос сорвался, — между жизнью и смертью, потому что я решил, что наказать этого козла важнее, чем сохранить тебе жизнь.

*** ***

За последующие три дня Арсений сложил для себя всю картину ситуации, которая состоялась в их доме в прошлый четверг. Пьяный и разозлённый тем, что его друга будут судить, Олег решил поквитаться с, как он решил, главным виновником. Он выждал целую неделю, чтобы уже точно не попасться на глаза участковому, и пришёл к двери Арсения с желанием наказать его за последующую незавидную участь товарища. Только вот, Олег не ожидал, что в блоке окажется третий человек. Да ещё и тот самый, который однажды уже показал, что с ним лучше не связываться. Конечно, Антон быстро нагнал беглеца. Завязалась драка. На шум из соседних квартир вышли люди — они-то и оттащили обезумевшего Антона с полумёртвого Олега. Приехала скорая, приехала полиция. Арсения забрали в реанимацию — сразу на операционный стол. Олега и Антона — в камеру предварительного заключения для выяснения обстоятельств, где последний просидел трое суток. Дима и Сергей пытались вытащить его под залог — с этой просьбой их завернули. Просили хотя бы дать несколько минут, чтобы повидаться, но отказано было даже в этом. Так, звонок, который Антону разрешили сделать перед тем, как захлопнулась дверь камеры, так и остался их единственной связью с другом за все последующие дни. Дни, за которые дело передали в разработку, и появилось достаточно причин выпустить Антона под подписку о невыезде. Именно об этом сейчас напряжённо беседовали Арсений и участковый, сидевший у его койки. — Антон Андреевич превысил бы любые нормы самообороны, — цедил участковый сквозь зубы, — если бы на него, конечно, вообще нападали! Но напали на вас, а защищался, выходит, он? — Антон хотел задержать виновника, — стойко возразил Арсений, — или нужно было отпустить его? — Отпустить, конечно, нет, — ехидно и некрасиво ухмыльнулся Виталий (так он представился ещё при первой встрече после пожара), — но, Арсений Сергеевич, вы когда-нибудь видели отбивную? — Ну, видел, конечно. Это здесь причём? — Наша опергруппа, которую вызвали медики, нашла отбивную у вас между этажами. Отбивная назвалась Олегом Сергиенко и попросила убрать от него этого психопата, указав на Антона Андреевича. Как считаете, — он выждал паузу, — что я должен с этим делать? — Я не знаю, что вы должны с этим делать, — отрезал Арсений, — это не моя зона ответственности. — Олег собирается подавать заявление на вашего Антона, — бросил Виталий. У Арсения похолодело в груди. Только что в воздухе повисла угроза тюремного заключения. Это были не шутки. А участковый, судя по всему, не слишком склонен помочь Антону выпутаться из ситуации. Что-то нужно было придумать прямо сейчас. — Что ж, — задумчиво протянул Попов, судорожно соображая на ходу, — это его конституционное право, так? — Виталий кивнул, — в таком случае, мне придётся привлечь нескольких юристов. Они, полагаю, сумеют усложнить Олегу, да и Александру заодно, участь настолько, чтобы они не расплатились и не отмылись от своих деяний ни в этой, ни в другой жизни. Виталий посмотрел на него настороженно, но возражать пока не стал. Арсений почувствовал, что, кажется, ухватился за нужную ниточку. — В конце концов, эти парни не давали житья не только мне, но и соседям. Загубили квартиру Анастасии Фёдоровны, которую она сдавала согласно всем требованиям законодательства, а значит, может требовать компенсацию. И отдельным пунктом, конечно, пойдёт обсуждение моего состояния сейчас и в будущем. Лечение и восстановление может обойтись в крупную сумму. Как считаете? — он выжидающе смотрел на участкового. Виталий молчал. — Даже если не вспоминать о том, что Антона продержали в заключении гораздо дольше положенных для разбирательства сорока восьми часов и не давали ему связаться с родными. Виталий помолчал несколько секунд, потом захлопнул папку с документами и кивнул. — Я понял вашу позицию, Арсений Сергеевич. Я донесу до Олега суть сказанного. Полагаю, у него появится повод для размышлений.

*** ***

— Антон, — смеялся Арсений, - прекрати! Я не безногий. Я могу идти. Просто медленно. Давай просто пойдём медленнее? Он осторожно ступал вниз по небольшой лестнице больничного крыльца. Вокруг него всем существом оплёлся Антон. Он пытался поддерживать со всех сторон, вести и даже нести Арсения одновременно. На его плече висел рюкзак с вещами Попова, а в руке белела история болезни. — Арс, — строго начал Шастун, — тебе ещё нельзя так напрягаться. Прошла всего неделя! Прошла, действительно, целая неделя. Во вторник, после пробуждения и разговора с Антоном, Арсений буквально прогнал его домой. Пришлось сыграть на том, что после трёх суток в обезьяннике и почти двух суток в палате Антон стал похож на домового. И пах так же. Шастун сделал вид, что обиделся, но пообещал, что приведёт себя в порядок и выспится. Со следующего дня он вернулся к съёмкам, после которых, к слову, сразу летел в больницу, обязательно прихватив с собой что-то вкусное. На самом деле, Арсу было глубоко наплевать, как выглядел или пах Антон. Одно его присутствие в этой палате оказывало буквально лечебный эффект. Арсения почти не мутило, когда Антон помогал ему подняться, осторожно придерживая. Рана ныла гораздо слабее, если Антон перед уходом невзначай проводил по ней аккуратным движением и желал затягиваться поскорее. Арсению было гораздо лучше, когда рядом был Антон. Дима и Сергей тоже навестили Арсения ещё раз, вместе с Антоном, конечно. С ними было приятно и легко разговаривать. К концу времени для посещения Сергей почти перестал ворчать, когда Антон оказывался от Арсения на расстоянии ближе полуметра. А Дима… Дима оставался Димой — по-доброму смотрел, по-доброму шутил, по-доброму упрекал ворчащего друга тихим: «Серёжа!» Вчера после обеда выяснилось, что Олег не стал подавать заявление, обменяв эту возможность на молчание Арсения. От души отлегло. Сегодня, чудесным июньским пятничным днём, Попову, наконец, вручили его документы, лист рекомендаций и выпнули из палаты. Чему он сам, к слову, был невероятно рад. Сейчас, глядя из автомобиля на улицы Москвы, он был искренне рад, а повернув голову и столкнувшись взглядом с улыбающимся Антоном, оказалось, что ещё и счастлив.

*** ***

— Ты не пойдёшь в магазин один, — настаивал Шастун, — я иду с тобой. — Да почему? — Арсений искренне не понимал причины такой настойчивости, — он в соседнем доме. Я не заблужусь. — Не заблудишься, — согласился Антон, шнуруя кроссовки, — я готов. Пойдём. Арсений сдался. Эта тема за последние дни так часто поднималась, что он почти перестал пытаться спорить. А спорить с Антоном было абсолютно бесполезно. Он умел упираться рогом так, что обойти его мнение не удавалось ни с какой стороны. В первые сутки, когда парень не отходил от него ни на шаг, это показалось даже милым. Такая забота. Но время шло, а Антон соглашался разделяться только на время гигиенических процедур. Ну, и курить он уходил по-прежнему на свой балкон, но очень быстро возвращался, как будто Арсений мог куда-то убежать за это время. Кроме поведения, у Антона изменился взгляд. Некогда открытый, искренний, со смешинкой он стал вороватым, иногда испуганным. Антон дёргался от громких звуков, шарахался от резких движений, озирался, когда они выходили на улицу. Всё это беспокоило Арсения тем больше, чем дальше усугублялось. Он не узнавал Антона. Волновался за него. И прямо сейчас, лёжа рядом поздним вечером, он решил, что должен заговорить об этом. Если не начнёт он, Антон не сделает этого никогда. Закрыв глаза, Арсений перебирал в уме слова, пытаясь понять, какие из них не спугнут друга. Антон очень тихо подобрался и сел на кровати. В темноте виден был только его силуэт, немного понурый, будто уставший. Антон, вероятно, думал, что Арс уже спит, поэтому старался не издавать звуков. Он поднялся. Скорее всего, пришло время очередной дозы синтетического никотина. Арсений проговорил в темноту: — Антон, иди ко мне. Силуэт вздрогнул, замер и напрягся. Потом медленно, почти испуганно, обернулся. В ночной тишине прозвучал чуть осипший голос: — Ч-что? — Ну, ты же курить собрался? — Курить, — кудрявая голова силуэта осторожно кивнула. — Вот, я и говорю, иди ко мне на балкон. Не бегай туда-сюда, — он указал через окно, — там в углу пустая банка стоит. Пусть будет пепельницей. Только закрой её потом. — Хо… хорошо, - парень сглотнул и вышел на остывший за вечер балкон. Пока тлела сигарета, Антон практически не шевелился. Арсений наблюдал за каждым его движением, но тот просто изредка стряхивал пепел в отведённую для этого банку, затянувшись лишь пару раз. Что же с ним происходило? К чему все эти странности? Неужели, дело в страхе? Антона так напугало всё произошедшее? Но ведь Олег сейчас под стражей, Александр — тоже. Или это для него теперь фобия? Как бороться с фобиями Арсений не знал, но был твёрдо намерен не дать Антону сойти с ума. Понурой поступью Антон прошагал к постели и неловко улёгся, казалось, на самый край. Часы мерно отстукивали секунды, которые складывались в минуты. В комнате было тихо, и тишина эта начинала разъедать. Арсений, превозмогая тупую ноющую боль в боку, повернулся к Антону. Тот лежал, свернувшись в большой калач. Попов опустил взгляд — да, он был прав. Между ними намеренно было создано расстояние, а значит, с Антоном что-то происходило. Да, он не отходил от Арсения в течение дня. Однако, стоило им остаться вдвоём в вечерней тиши, Антон становился отчуждённым, далёким. Он находился рядом, но был далеко. Это вводило в замешательство, ведь, если бы ему было в тягость общество, он мог бы уйти к себе — квартира теперь была вполне пригодна для проживания. Но Антон не уходил. Арсений придвинулся вплотную и положил ладонь на его плечо: — Антон, — начал он, тихонько проведя пальцами по коже, — поговори со мной. Антон молчал. Его глаза были закрыты. Всем своим существом парень демонстрировал крепкий сон. Вот только единственный зритель этого спектакля не верил ему ни на секунду. — Ты сам не свой. Все эти дни, — он успокаивающе огладил плечо, заставив кожу покрыться мурашками, — с тех пор, как меня выписали. Ты всегда рядом, ты столько делаешь для меня — я очень благодарен, правда. Но, Антош, — незаметно для себя, но очень заметно для Антона он перешёл на ласковый тон, — если я могу помочь тебе, скажи… Я же вижу, тебя что-то беспокоит, ты всё время оглядываешься: дома — на дверь, на улице — по сторонам. Я, думаю, понимаю, в чём дело. — Он сделал паузу, позволяя Антону возразить или просто хоть что-нибудь ответить. Но тот молчал, — после того, что произошло, бояться — это нормально. Но ты не должен проживать этот страх в одиночку. Я хочу помочь. Хочу быть рядом, если тебе сложно. Расскажи мне. Антон медленно открыл глаза, глядя в балконное окно. Арсений видел в обычно весёлых и улыбающихся глазах слёзы. Похоже, у него получилось. Пусть Антон выплеснет эмоции на него. Пусть отрицает, злится. Пусть примет этот страх, пусть поплачет! Что угодно, лишь бы никогда больше не видеть этот вороватый загнанный взгляд. Спустя секунду Антон заговорил: — Я боюсь, Арс, — он повернулся и лежал теперь лицом к лицу с Арсением. Зелёные влажные глаза медленно изучали его лицо, — очень боюсь, что он вернётся. Или не он. Неважно. Вернётся, а я буду на съёмках. Вернётся, — его голос набирал силу, — а я выйду в магазин. Вернётся, а я, — в нём появилось отчаяние, — не успею. Боюсь, что он снова позвонит в дверь, а ты снова не… Арс! Антон приподнялся на локте, нависая теперь над Арсением, в его глазах молниями блестели слёзы. Арс знал, что бояться нечего, ведь это его тёплый, добрый, светлый Антон. Только немного волновала дикая обреченность в голосе друга. В голосе, который на последнем слове всё-таки надломился и сорвался на надрывный шёпот. — Почему ты не посмотрел в глазок? — Антон уронил голову, почти коснувшись его груди, — почему, Арс? Это ведь так просто… — он сокрушённо качал головой, касаясь кудрями подбородка Арсения, — просто посмотреть, кому ты открываешь дверь. Тогда вот этого, — он осторожно положил большую ладонь на повязку, чуть приподняв край футболки, — не было бы. Не было бы больницы, комы, операции не было бы, — он с отчаянием смотрел на Арсения. Пальцы гладили шероховатую нетканую поверхность повязки, пока глаза искали ответы в глазах. Арсений был ошарашен. Оказывается, всё это время Антон переживал и боялся не за себя. За него. Он всё время был рядом, потому что боялся, что опасность ещё не миновала. Был рядом, чтобы не опоздать. И даже сейчас он будто пытался защитить, уберечь, закрыть собой. — Антош, — едва слышно заговорил мужчина, — так ты… боишься за меня? Так сильно? Господи, — он, не думая, обнял лицо друга ладонями, — Антош, обещаю, я всегда, слышишь, всегда буду смотреть в глазок. И всегда буду спрашивать, кто там. Даже, если точно буду знать, что это ты и никто, кроме тебя! Слышишь? — быстро и с жаром говорил он, легко поглаживая большими пальцами тонкую кожу. От Антона пахло сигаретами. Арсений никогда не любил этот запах, но легко привык к нему, впустив однажды. И прямо сейчас, вдыхая, он понял, что запах сигарет Антона уже стал частью его жизни, — ты веришь мне? — Верю, — Антон снова опустил голову, на этот раз на его грудь. Ровное биение сердца успокаивало. Сердца, которое могло больше не биться. — Арс. Я тогда увидел тебя, а вокруг кровь, — он совершенно немужественно всхлипнул, — и на одну секунду мне показалось, что… — договаривать было не нужно, Арсений понимал. — Только на одну секунду. но я понял, что убью его, — шептал он, - что не остановлюсь, пока не убью! — Антон, — внутренне ужасаясь этим словам, мужчина гладил его плечи, успокаивая, — нельзя просто взять и забрать чужую жизнь… Нельзя. — Он хотел забрать твою, — упрямо отрезал Шастун, — значит, можно. — Ты — не он. Не урод, который непонятно, что творит со своей жизнью. — Не он, — кивнул Антон на его груди, — но я был готов быть им. — Нет, — шептал Арсений, гладя непослушные кудри, — ты никогда, слышишь, никогда не станешь таким, как он. Оставайся, пожалуйста, собой. Всегда. — Собой, — безэмоционально вторил Антон. — Да, собой, — он сглотнул, — Антоном. Добрым, светлым, солнечными, моим Антоном, — закончил он почти беззвучно. — Арс, — рука на его боку сжала кожу повыше повязки, — я так сильно запутался, — Антон спрятал глаза, уткнувшись в его шею, — так запутался… — Расскажи мне, — тонкие пальцы перебирали волосы, успокаивая, обещая. — Нет, — его дыхание у самой шеи мелко подрагивало, как и тонкие пальцы на коже под футболкой. Это обжигало и отрезвляло одновременно. — Боишься, что я не пойму? — выдохнул Арсений, — что… — Ты больше не пахнешь больницей, — отчаянная попытка сменить тему на другую, безопасную. Только вот нервным окончаниям, которые прямо сейчас сходили с ума, этого было не объяснить. Арсений старался дышать ровно. Он правда старался. Но стоило лишь представить, о чём говорит Антон, как сердце ускоряло бег, пульс бешено стучал в висках, а руки требовали прямо сейчас прижать его к себе и не отпускать. Оказывается, всё это время Антон проживал столько всего в одиночку. Не говоря об этом. Не позволяя этому выйти наружу. — А я пах? — спросил Арс, снова зарываясь пятернёй в русые волосы. — Да… — выдохнул Антон, — долгих и ужасных четыре дня. — Чем я пахну теперь? — ему вдруг стало действительно важным знать ответ. — Собой. Спокойствием — тихие, дрожащие слова, и рука будто бессознательно скользнула по животу. Арсений рефлекторно сжал пальцы в волосах Антона и почувствовал, как тот резко выдохнул. — Арс, — почти взмолился Антон, — я чувствую что-то. — Что, Антош? — Чего не должен! — он попытался вырваться из этих объятий, смущённый и напуганный, но Арсений не отпустил, — Арс, пожалуйста. Я в шаге от большой глупости. — Ты говоришь, что я пахну спокойствием, — тихо проговорил Арсений, укладывая его голову на своё плечо, — значит, тебе должно быть спокойно рядом со мной. — Нет, — отчаянно прошептал парень, — мне неспокойно. Очень неспокойно сейчас. — Значит, — Арсений рвано выдохнул, снова сжимая пальцы в его волосах. Он просто попробует кое-что. В надежде, что не испугает ещё больше. Антон должен понять, что его не осудят. Не здесь, не в этой комнате. Не Арсений. — Значит, тебе нужно чувствовать меня, — и он отклонил голову, открывая шею, и буквально прижал Антона к себе. Короткие ногти скребли кожу на его животе. Шумный выдох обдал жаром шею. Антон выгнулся, словно пытаясь отстраниться и прижаться ближе одновременно. — Арс, — горячо шепнул он, — пожалуйста, — рука скользнула под рёбра, прижимая тело к телу, — я ведь стараюсь не сделать глупос… — Зачем? — он выгнулся, осторожно вжимая горячие губы в свою шею. Антон коротко простонал. — Это неправильно, Арс. Так неправильно, — быстро шептал он, вдыхая тонкий настоящий аромат кожи Арсения. Такой притягательный, такой нужный. Антону казалось, если сейчас этот аромат пропадёт, он просто сойдёт с ума. Впрочем, кажется, он сойдёт с ума в любом случае, потому что в следующее мгновение Арсений прижался к нему так тесно, так близко, что ближе невозможно, и прошептал: — Поцелуй, Тош, — тонкие пальцы с силой сжали его волосы, а шумное рваное дыхание и бессознательные движения дрожащего в его руках тела окончательно расплавили стремительно тающее сознание. То, как Арсений произнёс его имя… То, каким податливым он был прямо сейчас… С каким желанием просил его о поцелуе… С низким рыком Антон подался вперёд и накрыл губами нежную кожу, всасывая её, и тут же услышал громкое «Ахх!» Арсений закрыл глаза, отдаваясь ощущению влажных горячих губ Антона. Почему он говорил о неправильности? Сейчас, здесь не может существовать чего-то правильнее, чем этот поцелуй. Чем ладонь, хаотично скользящая по горячей коже под его футболкой. Чем сбившееся в пылу дыхание и желание большего. Гораздо большего. Антон коротко и влажно выцеловывал его шею, ключицу, плечо. — Арс, я хочу тебя, — с жаром прошептал он в самое ухо, дрожа, — понимаешь? Хочу. — Пожалуйста, Тош, — Арсений посмотрел на него. В синих глазах сверкало безумное желание, — пожалуйста, — его рука нашла руку под своей футболкой и потянула её вниз, оставив на каменно-твёрдой выпуклости под лёгкими домашними штанами, — чувствуешь? Из груди Антона вышибло весь кислород. Арс, его Арс, так возбуждён из-за него. Для него. Он на пробу двинул рукой, и тело Арсения выгнулось под ним навстречу ласке. — Ещё… Короткая просьба лишила Антона остатков самоконтроля. Нетерпеливо и резко он несколько раз двинул раскрытой ладонью вверх и вниз, с каждым движением получая громкий стон, как награду. И тут же этого показалось мало. Сильно дёрнув за шнурок на штанах Арсения, он тут же нырнул ладонью под два слоя ткани. Никогда прежде Антон не думал, что держать в руке налитый пульсирующий желанием член другого мужчины будет так волнующе, эротично и… — Неправильно, — в который раз повторил он, двигая плотным кольцом пальцев по подрагивающей плоти, — как же это неправильно… — зелёные глаза жадно впитывали наслаждение мужчины под ним. — Ты прав в одном, — сказал Арсений, отстраняясь и сдёргивая футболку с себя и с Антона, — вот так, — он снова притянул его, стаскивая с себя штаны, — вот так правильно. Чувствовать тебя кожей — правильно. — А-ах, — оглушённый новыми ощущениями Антон бессильно опустил голову. Взгляд его теперь был прикован к блестящей крупной головке, появляющейся и скрывающейся в его кулаке снова и снова. Жар чужого тела обжигал и срывал предохранители с собственного возбуждения, — да я же кончу сейчас… — Да, Тош, — Арсений ловко справился с завязками на чужих штанах и спустил их на бёдра, — ты кончишь, — его пальцы обхватили член Антона, — обещаю. — Нгх, — связных мыслей в голове больше не было. Не тогда, когда каждое движение этих красивых пальцев подводило его к краю, — Арс… Арс, нельзя, — только и мог шептать Антон, — это… Арсений откинул его руку и прижался телом к телу Антона, позволяя тому почувствовать их возбуждение. Он мягко обхватил оба члена и сделал пару движений, запуская волну невероятной силы. Теперь, когда они оба ощущали пульсацию друг друга, это стало ещё ярче. Движения обрели общий ритм. Наслаждение топило их. Острое, граничащее с болью, оно рвалось наружу, ища выход. И нашло, когда Арсений диким взглядом посмотрел в зелёные глаза Антона и прошептал: — Неправильное не может быть таким сладким, — он притянул Антона ближе и шепнул в губы, — я скоро… Ты чувствуешь? И Антон чувствовал. Как за мгновение до этого член Арсения стал ещё твёрже, как сбилось его дыхание, а рука ускорила ритм. И чувствовал, как после этих слов сам стал таким же нетерпеливым, жаждущим, нуждающимся. — Арс, — он сжал его свободной рукой, — я сейчас… — синие глаза напротив потемнели, Арсений моргнул, но взгляд не отвёл. По разгорячённым телам ураганной волной прокатился острый импульс наслаждения, заставив их вскрикнуть в губы друг друга. Напряжённые бёдра с каждым толчком сильнее подавались навстречу. Глаза держали друг друга, не отпуская, впитывая всё до капли. И Антону хватило короткого «Тоша» тихим шёпотом, чтобы кончить, с долгим протяжным стоном вбиваясь в ладонь Арсения, который в то же мгновение почувствовал тёплые капли на своём животе и кончил вслед за Антоном. Сладкая судорога сковала крепкие тела, которые продолжали рвано двигаться в желании продлить мгновения наслаждения и освобождения. Арсений очень осторожно и нежно поцеловал полные красивые губы Антона. Просто прикосновение, без попытки углубить поцелуй, но в нём было всё: благодарность, нежность, обещание. Спустя секунду он почувствовал ответный робкий дрожащий поцелуй. Такой невесомый, что его можно было бы счесть за фантом. Он прижал Антона к себе, другой рукой пытаясь найти футболку. В душ идти сил не было. Нащупав тонкую ткань, он неторопливо обтёр их, избавляя от липких следов. Выпускать Антона из объятий не хотелось, поэтому Арсений просто прикрыл их одеялом, продолжая крепко обнимать молчаливого парня за плечи. — Мы со всем разберёмся, Тош, — шептал он, поглаживая тёплую кожу на спине и руках, — обещаю. Мы вместе со всем разберёмся, — рука Антона опустилась на его бок, предусмотрительно устроившись выше повязки, — ничего больше не бойся. Я с тобой. Так? — он почувствовал, как Антон кивнул, и нежно поцеловал его в кудрявую макушку, не прекращая убаюкивать лаской. — Я с тобой, Антош, — тихо шептал он, — ты нужен мне. Очень нужен, — собственные монотонные движения вкупе с ровным дыханием Антона убаюкивали Арсения, но ему было действительно важно, чтобы Антон понял. Очень важно, чтобы он не боялся и не бежал от этого. Не сейчас, когда они только открылись друг другу. Когда есть все шансы, что всё будет хорошо. — Мы справимся, — прошептал он и закрыл глаза. Проснулся Арсений уже один.