Сон заблудшего духа

      Виктор       Тепло прорезается внутрь его тела там, где он держал руку у живота.Оно не обжигает и не жжёт — оно медленно расправляется, растекается, будто кто-то осторожно разжимает сведённые мышцы изнутри.       Виктор едва открывает глаза. Свет бьёт не сверху, а сбоку, снизу, из самой земли. Он моргает, не понимая, где находится, и первое, что видит, — лицо Джинкс слишком близко к его лицу. Испачканное копотью и кровью, неровно освещённое биолюминесценцией. Её волосы обрезаны грубо, неровно, пряди липнут к щекам. Глаза налиты слезами, но она не плачет — она смотрит на него так, будто боится моргнуть.       Её руки прижаты к его животу. И они светятся.       Из-под кожи, из ладоней, из пальцев тянутся тонкие желтоватые усики света. Они не лежат, не падают вниз — они струятся вверх и в стороны, вопреки гравитации, как живая материя, как корни, которые решили расти не в землю, а в воздух. Они входят в его рану, исчезают в ней, переплетаются, пульсируют в такт чему-то большему, чем его сердце.       — Джинкс… — он пытается сказать, но голос не слушается.       Она качает головой, почти незаметно, словно просит его не говорить. Рот дрожит, челюсть сжата. Она дышит часто, неровно, и каждый её вдох отдаётся светом в этих странных нитях.       Рядом — Вайлет. Она стоит на колене, держась за плечо, лицо бледное, но живое. Взгляд прикован к Виктору, будто она боится, что он исчезнет, если она отведёт глаза. Чуть дальше — Экко. Он насторожен, напряжён, держит руку на оружии, но не смотрит по сторонам. Он тоже смотрит на Виктора, с тем выражением, в котором смешаны надежда и страх опоздать.       Виктор не может понять, что происходит. Мысли не складываются в последовательность       Виктор не может понять, что происходит и прежде, чем успевает… позади них какой-то странный всплеск света. Никто, кроме него не видит, что произошло. Только когда звук взрыва доходит до них — они оборачиваются.       Потом приходит волна. Она не сбивает с ног, но прокатывается через тела, через кости, через грудную клетку. Воздух уплотняется, становится тяжёлым, давит на уши. Экко резко поднимает голову, взгляд уходит за линию деревьев, туда, где небо на секунду светлеет неправильным, плоским светом.       — Это… — он не договаривает.       Вайлет оборачивается следом. Её лицо меняется, замирает. Она видела взрывы. Она знает разницу.       — База, — говорит она тихо. — Это была база людей.       Джинкс всё ещё держит руки на Викторе, но свет в её ладонях дрожит, рвётся, будто отвечает на удар. В её глазах больше нет слёз — только чистый ужас. Вдалеке над лесом поднимается грибовидное свечение, искажающее тьму затмения. Оно не яркое, не огненное — оно чужое, неправильное, слишком ровное. Облака расходятся, как если бы их оттолкнули изнутри.

***

      Виктор поднимается не сразу. Сначала он просто садится, опираясь ладонями о влажную землю, чувствуя, как тело отзывается тяжело и неохотно, словно его собрали заново и забыли предупредить. Рана на животе затянулась золотыми линиями — тонкими, живыми, они уходят под кожу, пульсируют мягко, почти ласково, но голова всё ещё наполнена туманом. Мир плывёт, края предметов смещаются, звук доходит с задержкой. Он дышит медленно, проверяя, держит ли тело.       Все говорят одновременно. Экко держит его за руку, Джинкс почти злится от страха, Вайлет шепчет, что ему нельзя, что он едва держится.       Джейс.       Он цепляется за гребень танатора, подтягивается, садится тяжело, почти падая на спину зверя. Танатор чувствует это — неуверенность, слабость — но не сбрасывает. Он рычит и срывается с места, унося Виктора вперёд, в живые, горящие джунгли.       Лес дышит болью недавней битвы. Пепел и искры кружат в воздухе, оседают на коже, на волосах. Живые растения тянутся, светятся, пытаются удержать, спасти, залечить сами себя. Виктор держится, прижимаясь к телу танатора, чувствует, как его собственное дыхание сбивается в такт чужому. Каждый толчок отдаётся в голове, но он не останавливается.       Перед полыхающей воронкой посреди джунглей — лагерь. Небольшой, сжатый, как кулак. Люди стоят кучно, держат в руках то немногое, что успели вытащить: фотографии, контейнеры, чьи-то куртки, планшеты и образцы. Вертушки разбросаны вокруг, как сломанные игрушки, корпуса перекручены, лопасти воткнуты в землю. На’ви уже здесь. Они окружают лагерь плотным кольцом, копья в руках, стрелы натягивают тетиву.       Небо ещё дышит гарью. Огонь ползёт по подлеску, взбирается по стволам, осыпается искрами с листвы. Пепел кружит в воздухе плотными вихрями, липнет к коже, к губам, забивается в дыхание. Всё вокруг шумит, трещит, ломается, как если бы сама земля не выдерживала напряжения.       Виктор соскальзывает с танатора и идёт вперёд, шатаясь, не чувствуя земли под ногами. Он кричит имя Джейса. Снова и снова. Голос рвётся, садится, но он не останавливается.       — Он был последним на базе, — говорит кто-то быстро.       Когда из пылающего марева вырывается коптер. Он появляется резко, как если бы его выплюнул сам пожар, вращаясь, теряя высоту, с оторванной секцией хвоста. Двигатель воет прерывисто, звук рвётся, захлёбывается. Машина тянет ещё несколько секунд, потом кренится и падает за линию деревьев, туда, где пламя уже лизнуло кроны.       Виктор бросается вперед, не думая. Ноги вязнут в пепле, огонь обжигает воздух, дым режет лёгкие, но он идёт прямо в пламя, туда, где коптер исчез. Он пробивается сквозь огонь, через упавшие ветви, через горящие обломки, выкрикивает имя, сам не понимая, вслух или про себя.       Кейт не выходит навстречу — она скорее вываливается из леса. На ней держится Джейс. Его вес слишком велик для неё одной, плечо Кейт подогнуто, шаги рвутся, колени дрожат. Она тащит его на себе, почти волочит, цепляясь за корни, за камни, за собственное упрямство. Лицо у неё серое, губы побелели, дыхание срывается.       Её ноги подламываются одновременно. Сил больше нет. Они падают вместе, тяжело, неаккуратно, Джейс скатывается с её плеча и ударяется о землю боком. Виктор оказывается рядом почти сразу. Ощущение земли под коленями и резкий, обжигающий запах гари. Виктор падает на колени рядом с Джейсом. Руки двигаются автоматически. Он находит шею, прижимает пальцы, считает, не вслух, внутри. Ничего. Он прижимается ухом к груди, будто от этого может появиться тепло, жизнь, хоть что-то.       Ночной дух взмывает над ними, его крылья проходят низко, разгоняя огонь, сбивая пламя, и на несколько мгновений становится тише, как если бы мир задержал дыхание. Тело Джейса по-прежнему тяжёлое и неподатливое. Виктор трясёт его один раз, потом ещё, сильнее, и в этот момент понимание наконец находит форму. Он кричит. Звук выходит из груди вместе с воздухом, с болью, с тем, что больше не помещается внутри. Он сгибается, упирается лбом в плечо Джейса, сжимает ткань, как если бы мог удержать его здесь, не дать уйти дальше.       Ночной дух опускается ниже, накрывает их крылом. Тень плотная, защищающая, огонь отступает ещё на несколько шагов. Виктор держит Джейса в руках под этим крылом так же, как совсем недавно держал его в скалах. Он теряет ощущение времени, себя, пространства. Есть только вес тела, который не отвечает, и пустота, которая разрастается внутри. Ему кажется, что это не звук пожара и треск ветвей, а накапывают капли дождя о крыло Тсон'є Айнга. Что ему нужно лишь дождаться момент, когда Джейс проснется и он смогут вернутся домой. И снова говорить о прошлом и будущем, как они будут воспитывать их детей.       Когда прилетают Джинкс и Экко, он не реагирует. Они приземляются резко, соскальзывают с икранов, подбегают. Джинкс сразу идёт к Кейт. Она опускается рядом, проверяет пульс, один раз, второй. Потом резко втягивает воздух.       — Она жива, — говорит она слишком быстро, голос срывается.       И тут же начинает двигаться. Паника в ней не замирает, она превращается в действие. Она оглядывается, оценивает огонь, ветер, расстояние. Экко уже подхватывает Кейт, помогает ей подняться. Джинкс тянется к Виктору, но останавливается, видя, как он держит Джейса, как не отпускает.       — Виктор, — говорит она, не повышая голос. — Нам нужно идти.       Она не пытается оторвать его от Джейса. Она кладёт ладонь ему на низ живота, ниже раны, осторожно, почти боясь надавить. Туда, где глубоко внутри его тела укрыты две новые жизни. Её пальцы тёплые. Уверенные.       — Пожалуйста, Виктор… — шепчет она, и голос наконец дрожит. В глазах стоят слёзы, но она не даёт им упасть. — Пожалуйста, пойдём.

      ***

      Джинкс бежит к корням древа у Священной рощи, держа Кейт в своих руках. Она опускает её на корни осторожно, но без церемоний, как кладут раненого, когда счёт идёт на минуты. Одной рукой Джинкс вцепляется в корни Эйвы. Пальцы сразу находят углубления, линии, где жизнь идёт ближе к поверхности. Другую ладонь она кладёт на грудь Кейтлин, ниже ключицы, чувствуя слабый, неровный ритм. Сердце бьётся, но будто издалека.       Золотистые нити начинают прорастать из тела Джинкс. Не вспышкой — медленно, вязко, как тёплая смола. Они тянутся из ладони, из запястья, из тонких точек света на коже, переходят в Кейтлин, в её грудь, плечи, шею, заползают в рот. Золотоватое сияние касается синих корней — и те отвечают, сначала осторожно, затем увереннее. Синий свет меняется, принимает новый оттенок, становится глубже, гуще.       Другие выжившие на’ви подходят ближе. Кто-то падает на колени от усталости, кто-то держится из последних сил. Они соединяют свои куру с корнями, один за другим без команды. Связь замыкается. Корни начинают сиять переливами синего и золота, свет идёт волнами, поднимается вверх, оплетает тело Кейтлин.       Корни движутся. Не быстро, но настойчиво. Они поднимаются, обвивают её ноги, талию, плечи, закрывают грудь, шею, голову. Густой кокон формируется слой за слоем, плотный, живой, тёплый. Внутри него свет пульсирует ровно, в такт общему дыханию. Кейтлин вздрагивает.       Её грудная клетка резко поднимается. Она делает глубокий вдох — жадный, полный, без хрипа. Воздух входит легко. Маска больше не нужна. Ожоги на коже бледнеют, стягиваются, исчезают, оставляя только чистую, живую поверхность со светловатым узором. Глаза открываются, взгляд мутный, но осознанный.       — Кейт… — голос Вайлет срывается.       Она бросается к ней, обнимает, не дожидаясь, пока корни полностью отступят. Кейтлин отвечает движением, неловко, но осознанно, прижимается лбом к её плечу и просто дышит.       Джинкс отпускает корни. Свет в её руках гаснет. Крохотные усики, тянувшиеся из её кожи, высыхают почти сразу, темнеют и рассыпаются на ветру, как тонкие нити пепла…

***

      Под ногами скрипят канаты, между досками видна глубина каньона. Виктор стоит на верёвочном мосту разрушенного поселения. На нём длинный тканый плащ воздушного клана. Ткань пахнет дымом и солнцем. Под складками одежды заметен округлившийся живот. Закатное солнце заливает всё алыми и янтарными оттенками, подчёркивая раны ландшафта. Деревья по краям ущелья обуглены, джунгли прорежены взрывами, скалы несут следы недавней войны. Река Лауркильван, как и прежде, течёт через каньон, срываясь двумя водопадами, равнодушная к человеческим потерям.       Над каньоном и на его дне вращаются круглые лопасти из натянутых парусов — конструкции, собранные Джейсом вместе с Экко. Они ловят ветер, отражают свет и движение воды, напоминая о тех, кто не пережил битвы. Заун уже не станет прежним, и никто не пытается притворяться, что это возможно. Икраны с охотниками слетаются в лоно каньона и по его краям, словно в прежние времена.       Песня начинается не сразу. Сначала — тишина. Потом из глубины, от корней древа, поднимается один голос. Женский. Тонкий, но уверенный. Он не зовёт — он вспоминает. В нём нет ни торжества, ни скорби отдельно, только протяжённая линия, в которую укладываются и подвиги, и потери.       Голос Джинкс тянется, разворачивается, становится распевом. В нём — имена тех, кто не вернулсяс поля боя. В нём — шаги охотников, взлёты и падения икранов, руки, которые держали, и руки, которые отпустили. Солнце в этот момент почти касается края скал, и последние тёплые оттенки — жёлтые, багровые, розовые — растворяются в воздухе, смешиваясь с голосом.       Вступает хор голосов и земля будто отвечает. Мужские голоса поднимаются снизу, глухо, глубоко, как если бы пела сама почва. К ним постепенно присоединяются другие, слой за слоем, пока звук не заполняет весь каньон. Он идёт по стенам, отражается, возвращается, связывая сидящих на террасах, у корней, у воды. Барабаны входят позже — ровно, сдержанно, подчёркивая ритм, не перебивая его. Всё это — часть песни, часть того, что племя поёт каждый раз, когда мир нужно собрать заново из уже пережитого.       Когда хор переходит в протяжный, почти неподвижный звук, небо над рощей меняется. Воздух над кронами дрожит, и в вышине возникает Тсонʼэ Айнг. Виктор поднимает свои вещи. Движения спокойные, выверенные, как у человека, который уже принял решение. Он закидывает сумку на плечо, проверяет ремни, не оглядываясь сразу. Песня продолжается за его спиной, но он идёт прочь от круга, к тропе, ведущей вниз, к реке.       Камни под ногами тёплые, вода шумит ниже, ровно и спокойно. Там, в тени скал, его уже ждёт дух ночи. Крылья сложены, голова опущена, дыхание медленное. Виктор подходит, кладёт ладонь на тёплую кожу, чувствует, как под ней движётся жизнь. Он садится уверенно, находит привычную опору, фиксирует упряжь. Всё это делается почти на ощупь.       В самом сердце древа он видит Джинкс. Она поёт вместе со всеми, но её голос вплетён глубже, ниже, ближе к корням. Почва под её ногами темнеет и трескается, и из неё тянутся новые корни Эйвы — тонкие, живые, ищущие. Они расходятся в стороны, уходят в землю, как если бы мир принимал что-то новое, пуская это вглубь себя. Золото нитей следует за шагами Виктора, провожая.       В самом сердце древа он видит Джинкс. Она поёт вместе со всеми, но её голос идёт глубже, ниже, туда, где звук становится вибрацией. Почва под её ногами темнеет и трескается, и из неё тянутся новые корни Эйвы — тонкие, живые, ищущие. Они расходятся в стороны, уходят в землю, переплетаются с уже существующими, как если бы мир принимал новое решение о себе. Золото нитей следует за шагами Виктора, тянется за ним, не удерживая, а провожая.       Он больше не смотрит.       Дух ночи расправляет крылья. Ветер поднимается мягко, без рывка. Они отрываются от земли спокойно, почти незаметно, поднимаются над корнями, над поющими, над светящейся рощей. Песня остаётся внизу, становится фоном, пока ночной воздух вплетается в волосы, наполняя легкие свежестью и покоем.