Мириам

      Эта прекрасная страна была столь далеко, что нужно было перейти три реки и пересечь три громады – так и только так, за всеми лесами и полянами, ты мог найти ее. Тяжело путникам, но ждали их там вечнозеленые луга, невиданные яства и ручьи пивные. Дичь водилась в изобилии и рыба сама прыгала на берега – так ей тесно жилось в озерах. Мужчины были пылки сердцем, а женщины – прелестны, что не описать словами. И не знал этот укромный край ни горя, ни бед, ни страданий.       Я там был, у добрых людей жил и поведали они мне много дивного-предивного, а среди прочих красивее всех была история о великом маге и милой акробатке.       Случилось это еще до нашего с вами рождения, до рождения короля, рождения его отца и рождения самой Эстэш. Так давно это было, что все забыли название и этой прекрасной страны, и ее народа, и само звучание их языка, посему прошу прощения, если простой рассказчик где ошибился.       Вот уже окончательно сошли снега с равнин, то там, то здесь ветер во всю играл с первыми листочками и земля задышала в полную силу. Солнце высушило дороги, и неприметный странствующий маг смог отправиться в путь до столицы. Редко, но ему приходилось бывать среди людей, чтобы продать чудесные камни – два вечера, не больше, и ближайший год он мог не думать о золоте.       Маг предпочитал оттачивать свое мастерство в уединении и лишь изредка помогал врачевать то в деревушках, то в небольших селах – и сразу же уходил дальше, не принимая ни оплаты, ни благодарностей. Он прожил достаточно долго и знал, что приветливость людских сердец быстро омрачается страхом и ненавистью.       Хорошо, что людям всегда было просто угодить: наравне со всеми человеческими благодетелями и искренними желаниями, их сердца были полны и порока. Им нужны были власть, деньги и любовь: захватить земли, увеличить урожай и уничтожить чужие посевы, купить дом, обогнать соседа, разорить лавочника и занять его место на торговой улице, покорить холодное сердце красавицы, продлить юность…       О, да, больше всего прочего они боялись смерти и страданий, и особым спросом пользовались камни и кристаллы, дарующие долгие годы жизни и процветания, унимающие боль и исцеляющие недуги. Солдат встал и пошел, старик позабыл о ноющей спине и бежит как мальчишка, а красавица снова может любоваться собой в зеркале.       В этом маг и стал невероятно искусен.       На исходе второго дня, когда солнце скрылось за крышами домов и мужчина возвращался в таверну на ночлег, его внимание привлекла необычайно громко ликующая толпа на площади. Над головами, словно языки пламени, вздымались лоскуты алой легкой ткани, гремела музыка, и в воздухе царило воодушевление праздника.       – Давно они не приезжали в город, а?       – Говорят, на окраине разбили шатер, а?       Толпа разом обмерла, когда пара сильных мужских рук подбросила в воздух миниатюрную акробатку. Она, словно поборов все законы, замерла в воздухе и сорвала восхищенные вздохи зевак, слишком привязанных к земле, чтобы когда-либо последовать за ней.       Только ее маленькие босые ножки коснулись брусчатки, послышался звон монет и одобрительное улюлюканье.       – Солнце скрылось, пора и нам честь знать! На этом, наши дорогие зрители, мы покидаем вас, но уже завтра вечером ждем вас всех не представлении! Берите детей, жен и тещ – и до встречи!       Музыка вразнобой начала стихать, и улица наполнилась привычными звуками – говором людей, звонким стуком копыт и где-то в отдалении – звуками перекатывающихся бочек.       Фонарщик нерасторопно зажигал светильники вдоль дороги, но их тусклого света не хватало, и труппа, что давала представление, переругивалась друг с другом, силясь быстрее сгрузить утварь в повозку.       Маг был в хорошем настроении и уж очень ему понравилось выступление, что в следующую секунду пламя в лампах заплясало и засветило ярче, и он, довольный своим точным расчетом – магии должно было хватить ровно до рассвета, ни больше, ни меньше – было развернулся, чтобы уйти, когда его потянули за край широкого рукава.       Судя по одежде, это была та молодая циркачка – акробатка, что могла висеть в воздухе – но точнее возраст определить было сложно, девушки этой профессии все как одна: маленького роста и хрупкого телосложения.       – Спасибо вам! – светилась она от радости, и теперь маг мог рассмотреть ее вблизи. Медно-рыжие кудрявые волосы копной лежали на плечах, на веснушчатом бледном лице пылал румянец, а в глазах блестел какой-то детский огонек. – Вы нам очень помогли! Вы ведь волшебник? Приходите завтра на выступление!       Маг растерялся, но тут же неосознанно осмотрелся по сторонам, проверяя, не услышал ли кто ее слов. Толпа давно разбрелась по своим делам и никому ни танцовщица, ни мужчина не были интересны.       – Вряд ли получится, миледи, – он протянул ей маленький камешек, который в тусклом свету переливался перламутром со слегка розоватым оттенком. – Но знайте, ваша... постановка бесподобна. Держите.       – Что это?       – На удачу. Берегите себя.       Девушка заворожилась диковинной вещицей и не заметила, как маг слился с прохожими и исчез. Она попыталась выцепить его силуэт, правда, тщетно, и вскоре отправилась обратно к своим.       Оба в ту ночь долго не могли уснуть, вспоминая мимолетную встречу. Они еще не знали, насколько сильно переплелись их судьбы в те тихие весенние сумерки.       Он хотел уйти на рассвете.       Он хотел уйти в полдень.       Но с заходом солнца ноги сами привели его в бродячий цирк на окраине столицы – и красивее того представления он ничего не видел в своей жизни.       Высоко под широким сводом шатра воздушные акробаты были больше похожи на стремительных ласточек, чем на простых смертных – каждое их движение было наполнено грацией, недоступной для земных существ. Они извивались и закручивались по спирали в идеальном тандеме, тела задевали друг друга самыми нежными краями, а лица застывали в безмятежной сосредоточенности. Каскады радужных лент струились за ними, создавая цветные полосы, и зрители боялись лишний раз моргнуть: на шелковых качелях акробаты исполняли прыжки, хватаясь за них в самый последний момент, и отправляли свои тела рикошетом вверх, превращаясь в размытые разноцветные пятна.       Воздух напряжен, насыщен ароматом сахарной пудры и предвкушением, когда исполнители приближаются к кульминации: тройное сальто, ноги поджаты, тела выровнены, руки вытянуты в стороны в молчаливом вызове притяжению земли.       На мгновение кажется, время остановилось.       Когда выполняется финальное движение и акробаты спускаются, по трибунам прокатывается коллективный выдох, сопровождаемый волной аплодисментов, которая нарастает до такой степени, что почти поднимает сам брезентовый навес. Дети встают в знак приветствия, размахивая сувенирными флажками; родители, не веря своим глазам, улыбаются и хлопают в ладоши, воодушевленные смелостью, свидетелями которой они только что стали. Сами акробаты кланяются с отработанным смирением, все еще раскрасневшиеся от напряжения и чистой, безрассудной радости полета.       Он еще не вышел из восторженного транса, когда почувствовал что-то в кармане.

       “Встретимся там, где не гаснут фонари”

      А.

      На опушке леса, залитой ярким лунным светом, она с облегчением обнаружила, что маг ждет ее. Сначала они шли молча среди моря светлячков, но их руки нашли друг друга так же естественно, как роса находит лепесток, и вскоре за ними последовали их голоса.       – А я тебя сразу приметила. Ты высокий.       – И это было достаточно, чтобы решиться подойти?       – Вряд ли бы ты сделал что-то плохое. Мы, кочевники, много путешествуем и многое видим – ты не первый волшебник на нашем пути.       – Почему обращаешься без уважения?       – А ты сильно старше меня?       – Сильно.       – Ну тогда ты простишь мне эту маленькую вольность.       Маг говорил о звездах, о костях, о том, что магия не столько обманывает мир, сколько убеждает его в том, что на короткое время может править другая логика. Циркачка рассказала ему о своем первом восхождении, о звуке, который издает ее собственное сердце на самой высокой точке, о том, как иногда ей хотелось, чтобы ее последним шагом было само небо.       Даже когда первые лучи лизнули горизонт, они не могли заставить себя проститься.       – Как тебя зовут, добрый путник?       – Время забрало у меня воспоминания об имени. Я так много странствую, что никому не приходится обращаться ко мне.       – У тебя красивые голубые глаза, как высокая чистая высь. Я дам тебе имя и впредь буду звать тебя им.       Дни пролетали один за другим, теплая ласковая весна сменилась знойным летом, и маг не видел ни яркого солнца, ни зеленой травы – он, как заколдованный, смотрел лишь на Авис.       Ей он показал, как творится магия.       В ту ночь сверчки особенно не унимались.       – Может, в этом моя удача и есть – встретить тебя? – С хитрым прищуром она покрутила перед ним подаренным ранее камешком на удачу.       – Ты разве знаешь, как получаются такие камни?       Магия – это не дым и не слова, не невидимые пальцы и не фокусы, а нечто вроде дыхания: такое же простое и не драматичное, но большинство людей никогда не замечает, что обладает ею.       Он сказал:       – Смотри.       Сиэль закрыл глаза, сделал глубокий вдох и протянул руку так, что его пальцы словно сомкнулись на невидимом стеклянном шаре. На мгновение все стихло, и Авис уже подумала, что он пошутил, но затем между его костяшками промелькнуло мерцание.       И она увидела.       На его ладони появилось яркое пятнышко. Оно, сначала невероятно маленькое, пульсировало и раздувалось, свет постепенно сгущался, и вот в его руке оказалось что-то твердое.       Камешек? Нет, кристалл: с острыми и чистыми краями, как если бы они были вырезаны самым талантливым ювелиром. Кристалл слегка покатился, когда мужчина протянул к ней руку. Его грани улавливали слабый блик луны и отливали зелено-золотым, как если бы изнутри его подсвечивали воспоминания о солнечном свете.       Авис машинально потянулась за кристаллом; когда ее пальцы коснулись его, ее обдало небольшим холодком, будто в жаркий день она по локоть опустила руку в ледяной ручей.       – Когда человек чего-то по-настоящему, всем своим сердцем хочет, – объяснял он, – его желание обретает физическую форму. Не только плоть — камень, листочек или даже сама вода: все, что угодно, может стать вместилищем магии.       Он наблюдал за ней, пытаясь найти на ее лице разочарование или благоговейный трепет, но не нашел ни того, ни другого. Авис вслух задалась вопросом, смогла бы она сделать то же самое. Мужчина тихо рассмеялся:       – Попробуй.       Но она ничего не почувствовала, только пульсацию в висках и переносице.       – Это требует практики, – успокоил Сиэль и поцеловал девушку в лоб. – Да и большинство из нас не знает, чего на самом деле хочет. Волшебник потому и волшебник, что в погоне за мастерством рано или поздно понимает: для больших целей простого хотения недостаточно. Так и рождается одержимость.       – А чем одержим ты?       – Когда я найду то, что окажется моей магии не по зубам, последней стадией станет слиться с ней. – Его голос сделался очень тихим. – И теперь я боюсь этого.       – Почему?       – Я не только смогу сгущать свою волю и привносить ее в наш мир, – как-то отрешенно рассказывал он, указывая на зеленоватый кристалл в руках Авис. – Но и превращусь в магию сам, стану порывом и направлением одновременно. И тогда – всесильный, но бесформенный и неосязаемый – я даже не смогу взять тебя за руку.       – Сиэль... – и одного только звука его имени было достаточно, чтобы позабыть все печали.       Он хотел бы быть луной, хотел бы быть солнцем и чтобы каждый в королевстве ходил под его светом. Но у провиденья были свои планы: когда он думал, что готов дойти до финальной стадии, оно послало ему испытание любовью... И он его не прошел. Он выбрал быть обычным уличным фонарем что будет часто мигать и рано умрет, но остаться с Авис – до конца ее дней.       Каждый день он видел мотылька, который рисковал своей жизнью, чтобы поцеловать его.       Говорят, луне и солнцу не недоступна такая роскошь.       Они провели ту ночь вместе. И все ночи после этого – тоже.       С наступлением осени росла и их безрассудная привязанность, а с ней росли и слухи — подозрения директора манежа, ревность силача и предостережения бородатой дамы, которая утверждала, что в ветре чувствуется привкус трагедии.       Жизнь человека по сравнению с жизнью мага коротка как полет бабочки, но к тому, что жизнь цирковой артистки будет еще короче, Сиэль оказался не готов. В отличие от ее ярких завораживающих выступлений, тихое падения из-под купола манежа оказалось прозаичным и мимолетным. Одно неаккуратное движение, одна подозрительно скользкая перекладина, и вот она, переломанная, лежала в мягком песке, окруженная перешептывающимися циркачами, но никто не спешил ее спасать.       В стекленеющих глазах Авис еще теплилась жизнь, и когда все с немой скорбью отвернулись, чтобы не видеть замаха кувалды, арену осветил яркий белый свет.       – Да кто ты такой?! – грянул голос плечистого гимнаста, который только спустился. Все знали, что у Авис был мужчина, и презрительно подначивали ее, полагая, что как и все хорошенькие девчушки их профессии, та завела себе пузатого престарелого мецената. Появившийся из ниоткуда высокий маг аристократичного вида озадачил всю труппу.       Но Сиэль их не слушал: он сосредоточил все свое веление на воспоминаниях о ней, вызывая в воображении тончайшую структуру ее костей, кожи, отголоски ее смеха. Он снова и снова воспроизводил в своей памяти ее движения – легкие, невесомые – говорил в своем сознании ее голосом, и казалось, чувствовал тепло ее касаний, пока разламывал кристалл за кристаллом над ее телом.       Дрожащими руками лучший маг-врачеватель королевства собирал последние остатки своей воли и вливал сумму всех сакральных знаний в тело девушки. В отчаянии он вспоминал и нараспев произносил слова древних молитв, давно кощунственных к волшебных кругах, и их эхо разносилось теплым янтарным светом.       Он работал до тех пор, пока у него не задрожали руки и перед глазами не затуманилось от напряжения.       – Милорд, – решилась к нему подойти одна из женщин. Никого больше не осталось: все, не заинтересованные ни диковинной магией, ни судьбой Авис, давно стыдливо разошлись. Скоро должно было начаться выступление, и зрителя нисколько не интересовало их маленькое горе. – Это не может продолжаться вечность. Отпустите ее.       Он прожил достаточно долго и знал, что доброта людских сердец быстро омрачается равнодушием и ненавистью.       Он шел, не замечая ни расстояния, ни усталости. Авис будто спала на его руках: как он того хотел, все кости срослись, на идеальной ровной коже не было и царапинки и даже румянец проглядывался на милых его сердцу щеках. Ее грудь еле заметно приподнималась, но в этом дыхании не было жизни.       Когда птице обрезают крылья, как она смотрит в небо?       С горем? Отчаянием? Злобой?       Или мольбой?       Он рассказывал Авис, что жажда толкает мага повышать ставки и идти на сделку со смертью в обмен на возможность приблизиться к своей мечте.       Но это не одержимость – как же он ошибался!       Это отчаяние толкало его сейчас не невозможное, и как никогда в жизни он понимал: даже если он пройдет по касательной и так никогда и не приблизится к своей цели, он все равно не бросит к ней стремиться. Разве останется птица на земле и будет просто смотреть на небо, в которое больше не может подняться? В чем был смысл беречь свою осязаемую оболочку, если единственный человек, которого хотелось обнять – умирал?       Предел власти человека давно был достигнут.       Он напоследок прижал ее холодную руку к своим губам в горькой надежде сделать ее прикосновение последним, что он запомнит, и с безобразным воем выпустил поток магии на волю – силу, какой еще не видел этот мир. Все его существование сжалось до одного простого чувства – он не мог примириться с гибелью любимой.       Горе превратило его печаль в сияющее безумие, и земля под ними начала пульсировать сырой лихорадочной зеленью. Там, где падали его слезы, с бешеной скоростью распускались полевые цветы, буйные по цвету и аромату, вытесняя мох и поднимаясь над его коленями.       Корни шумели и переплетались, образуя под Авис живую колыбель; листья наверху, повинуясь дикой магии, сплелись в вечно зеленый купол. Всякое представление о времени года было стерто: сейчас было не время для вишни, сирени или роз, и все же они росли там, густые и дикие, выбиваясь среди деревьев и образуя с ними непроходимую стену. Каждый вдох для него — мучение, но с каждым вздохом воздух становится слаще, гуще, томительнее в своей живости — это было лето, которому не придет конец, фруктовый сад в буйстве, цветущий ковер трав, обречённых оставаться в высшей точке своей красоты.       Легкая воздушная зыбь пригладила траву на поляне, взобралась по стволам, превращая мертвую кору в бархат, и замерла в листьях деревьев.       Его волшебство было достаточно сильно, чтобы заставить петь саму землю, но не заставить сердце, однажды успокоившееся, забиться вновь. Совсем скоро разум окончательно покинет его, и он так и не успеет раскусить один из главных принципов магии: можно вдохнуть жизнь в цветок, дерево и даже человеческую плоть, но вернуть душу обратно – никогда. Нельзя исцелить то, что уже ускользнуло за пределы досягаемости тела и колдовства.       Маг умрет и обратится со своей магией исцеления одним целым, навсегда прикованный к поляне, где умерла Авис, не зная, что его последняя попытка оживить ее не сработала. Их тела, подчиненные последнему желанию мужчины, навсегда останутся нетленными, как и поляна Вечного лета — наперекор всем законам природы — вечно зеленая, вечно цветущая, вечно живая.       Пытался я уехать из этого чудесного королевства, но я там у добрых людей жил, яства ел да все их истории переслушать не мог. Поили меня из пивных ручьев, укладывали на перины воздушные да плакали горькими слезами, только я домой вернуться хотел.       Миллион дорог вело в этот чудесный край без горя, бед и страданий, и ни одна – из…

***

      Сложно было назвать военную академию таким уж чопорным местом: мальчиков учили там не только грамоте, математике и стратегическому искусству, но и всем благородным началам. Славная государственная история шла рука об руку с этикетом и живописью, фехтование и верховая езда – с музицированием и танцами, а ораторство – с литературой.       У Тео был приятный тембр голоса, он звучал мягко и размеренно, и в какой-то момент даже маг потерял свой враждебный настрой и с упоением заслушался дурацкой детской сказкой.       – Я все равно ничего от этого не ожидал, – отложил Тео в сторону книжку. Эрцгерцог, да и Иара, молчали, хотя в манере последнего было самое время вставить что-нибудь едкое.       – Мне нужно кое-что подготовить, – маг встал и поспешно вылетел из архива, видимо, боясь забыть неожиданно нагрянувшую мысль.       – Ваше высочество, проснитесь.       – Я слушал, – мужчина лениво открыл глаза и посмотрел снизу вверх на Тео, на коленях которого покоилась его голова. Длинные светлые волосы рассыпались по ногам охотника, и полусонный расслабленный вид делал его высочество неожиданно беззащитным. – Не дурно, мне понравилось.       – Не понимаю, зачем мы потратили время на эту ерунду? – Хотя он скорее не понимал, почему во время чтения эрцгерцог решил лежать на его коленях, но спрашивать о таком не столь рискованно было, сколько уже поздно. – Она даже не местными написана, здешние сказки все как одна детей лесом пугают… Такая романтизация довольно опасна, не мудрено, что я ее впервые встретил закопанной в архивах.       – Ты сам ставил опыты с раненными животными, знаешь о пропаже людей – с вашим лесом явно что-то не так, так почему причиной не может послужить магия?       – Поправьте меня, но вы утверждаете, это никакая не сказка и в самом деле существовал невероятно могущественный маг, что смог превратить земли Лиузе в исцеляющие, настолько ему была невыносима мысль о гибели любимой?       – Кто знает? Но зато какая трогательная история любви, не находишь? Квинтэссенция болезненного, отчаянного чувства и сильнейшей чистой магии могла породить все, что угодно. – Тео был в замешательстве. Он приглашал на беседу о литературе? Хвастался в магических познаниях? Или подначивал? – Восставшие животные, странные слухи, сбежавшие Волард. Хочешь, чтобы я тебе раскрыл последние подробности нашего путешествия в Бад?       – Нет, пожалуйста. – Не задумываясь ответил Тео, и смягчившиеся после легкой дремы черты лица эрцгерцога снова заострились в кривой ухмылке. Он наконец поднялся на ноги и, не сводя взгляда с охотника, прошелся из стороны в сторону. Он ждал продолжения. – Мне кажется, если я узнаю больше положенного, единственным способом уйти от вашего высочества будет смерть.