Мириам

      Первые воспоминания были смазанными, и охотник в них узнавался смутно – набор обобщенных черт, да и только. Когда он приказывал обойти всех, кто был знаком с Теодором Юберном, он рассчитывал собрать как можно больше информации, а в итоге был вынужден задаваться вопросом – насколько эти люди вообще были близки с мужчиной и как он, эрцгерцог, мог пропустить в своем окружении столь старательных, но глупых подчиненных.       Оказалось, на него смотрели многие, и мужчина чувствовал разные эмоции от этих воспоминаний.       – Ах, бедная, бедная девочка! — голос принадлежал возрастной женщине, и он предательски надломился на последнем слове. Она сидела в темной кухне в окружении других слуг, которые даже слова выдавить не могли.       По общему настроению, эрцгерцог попал на какой-то скорбный вечер, и не совсем понимал, как это могло относиться к Юберну, пока тот не вбежал в помещение. Тут же в дальнем углу разрыдалась молодая служанка, но большинство поспешно стали храбриться и давить из себя улыбки.       – Няня, не грусти, – это были времена еще до поступления на учебу, и мужчине, вторя чувствам хозяйки воспоминания, пришлось признать, что проводник был очаровательным ребенком. Он обхватил своими маленькими теплыми ладошками руки женщины и широко-широко улыбнулся ей, и у его высочества промелькнула озадаченная мысль мамушки – откуда в таком маленьком человеке могло быть столько сострадания?       Она неловко высвободилась из утешения мальчика, не в силах принять его, так как вовсе не его тяжелую участь оплакивала. Все, на что она надеялась, что молодой господин окажется слишком простодушным, чтобы понять ее смятение.       Юберн в воспоминаниях других людей всегда улыбался, и им нравилось находиться в его компании. Не важно, были это знойные дни лета в Сцуле – хах, какая ирония! – балы или тренировки – он приковывал к себе внимание. Чаще всего на него смотрели, когда он заразительно заливался смехом, когда с замиранием сердца следили за юношей на соревнованиях или когда с завистью, исподтишка подглядывали за ним и будущим императором рядом.       Странно было видеть кого-то похожего на тебя со стороны, но не успел эрцгерцог разобрать, что за чувство заставило его поморщиться, образы стали меняться.       Следующий сильный отрывок принадлежал, судя по всему, совсем незрелой девушке – он был наполнен волнением, трепетом и немного страхом предвкушения. Эрцгерцог оказался на второй по значимости и размеру площади Виуны – перед военной академией, где выстроились в парадной форме выпускники. Девушка, что поделилась этим воспоминанием, дрожала на прохладном весеннем ветру, но категорично отказывалась накинуть поверх легкого платья что-либо еще – среди всех мужчин она не сводила взгляда лишь с одного.       Эти воспоминания были мучительно детальные, как бывает с самыми важными моментами твоей жизни. Жалкое зрелище – даже спустя десять лет хранить в памяти день о мужчине, который на тебя так и не взглянул. Его высочеству пришлось любоваться Юберном – он смотрел через глаза и чувства других людей и ничего не мог поделать, кроме как следовать их направлению.       Три поразительно похожих друг на друга человека стояли рядом друг с другом: черные длинные волосы, кожа, что любила солнце, и выразительные глаза из-под больших темных ресниц. Миниатюрная девчушка – видимо, сестра – слишком плавно пританцовывала под ритмы военного оркестра и всё пыталась увлечь с собой высокого мужчину постарше, но тот был слишком нервным и все время осаживал ее. Чувствуя напряжение между ними, Юберн подхватил сестру подмышки и поднял над землей. Оба по-ребячески рассмеялись и принялись о чем-то болтать, пока не раздался призыв построиться для вручения.       Хозяйка воспоминаний уже знала каждый изгиб тела юноши, поэтому в тот день особенно пристально рассматривала его волосы, и эрцгерцог вполне мог ее понять. Они, открывая сильную шею, были собраны в аккуратную низкую прическу, и каждая прядь идеально лежала, не смея портить образ, но примечательно было другое: на голове у него красовался серебряный венок с драгоценнейшими магическими камнями.       Совершено в порядке вещей появляться на светских мероприятиях в фамильных драгоценностях, но будь его род хоть в сотню – тысячу! – раз богаче Сатье, такую вещь могла себе позволить заказать и буднично надевать только одна семья – правящая династия Барне. Эрцгерог не знал, сколько еще воспоминаний он посмотрит в эту ночь, но мог сказать точно – награждение того года запомнил каждый там присутствующий: нельзя было заявиться в подарке от императорского дома и надеяться остаться незамеченным.       Это стало слишком громким и наглым заявлением, и теперь каждый был осведомлен о статусе Юбернов при дворе. Так в каких все же отношениях был его проводник с Аароном?..       У его высочества не было времени анализировать то, что он видит – картинки и сцены менялись слишком быстро, и его уже зашвырнуло в период войны – львиная доля воспоминаний принадлежали соседям по парте и сослуживцам охотника.       Он хотел бы их пропустить, но, к сожалению, человек бессилен перед принципами магии. Когда мужчина подготовился к тому, какой груз несут в себе военные, он с удивлением обнаружил, что моменты того страшного времени – вопреки всему – были наполнены умиротворением.       Он улыбался.       Улыбался, улыбался, улыбался.       Улыбался грязный, уставший, невыспавшийся. Улыбался, когда на него смотрели в отчаянии. Когда смотрели в ужасе. В слезах искали сочувствия и спасения. Улыбался даже над могилами, потому что живым больше нужна была его поддержка, чем плач.       Впереди была неизвестность, а позади они оставляли товарища за товарищем и не могли знать, кто станет следующим. В это безумное время им не на кого было положиться.       Таких воспоминаний было совсем немного, но когда командующий Юберн думал, что никто не видит его – поздно ночью на посту или в последних лучах закатного солнца где-то вдалеке от стоянки – он наконец мог расслабиться. От его заботливого выражения ничего не оставалось, и словно сама душа выходила из тела. Он сидел в какой-то рыхлой аморфной позе, и взгляд его был устремлен далеко-далеко – сквозь лес, сквозь горы и, чудилось, сквозь сами годы и пространство. Взгляд в никуда.       И следом грянула какофония воспоминаний – и все они с разных ракурсов и с разными временными промежутками обращались к тому дню, про который проводник рассказывал сам – день, когда он чуть не убил наследника Сатье. Понадобилась дюжая концентрация, чтобы собрать разрозненные фрагменты воедино и понять, что произошло.       Эрцгерцог чувствовал тепло той ночи, видел звезды и луну, слушал пустые формальные разговоры, встречал смутно знакомые лица, и с каждым бессмысленным эпизодом нетерпение дойти до кульминации только раздражало сильнее.       И тогда он увидел ее – девушку, что будет писать Юберну на заставу и умолять вернуться.       Девушку, что заливалась беззаботным смехом на площади Академии.       “Элиза, Элиза, Элиза!” – вторили многочисленные воспоминания и, казалось, уже и само сознание эрцгерцога. И не злость или ревность скрутило его нутро, а какая-то бессильная скорбь – концентрированная, собранная с каждого присутствующего в тот вечер.       На веранде поместья стояла она, все еще совсем юная, в разорванном охровом платье. Оставшиеся лоскуты одежды она неловко прижимала к себе, сбитая с толку, чтобы хотя бы попытаться спрятаться, зная каждый закоулок собственного дома.       Первые, кто ее встретил, были гости – даже не семья или хотя бы слуги, чтобы спрятать ту от позора. Прекрасные волосы – которые переливались как воронье крыло всего пару воспоминаний назад – были спутаны, как если бы за них бесчисленное раз хватали, по щекам катились слезы, но само лицо ничего не выражало. На запястьях и голых ногах в обрамлении царапин расцветали ушибы.       Кто-то пронзительно вскрикнул от увиденного.       Ее окружили щебечущие молодые девушки и поспешили накинуть на нее, кто что мог, постарались увести, но Элиза словно приросла босыми ногами к полу. Музыка продолжала играть, мир продолжал жить своим чередом, когда ее – остановился в ту ночь.       Интересно, что испытал сам Юберн, когда увидел свою сестру в таком виде?       Его появление не заставило себя ждать. Эрцгерцог наблюдал за ним со всевозможных ракурсов, и с каждого проводник выглядел свирепым животным: челюсть была сжата, казалось, до спазма, глаза и брови слились в то, что люди называют неистовством, а руки непроизвольно все сильнее и сильнее сжимали объятиях, в которых девушка норовила вот-вот исчезнуть.       В этих воспоминаниях эрцгерцог впервые увидел настоящую улыбку проводника, и в этих воспоминаниях он увидел его безобразное исступление: такое, даже тень которого не мелькнула в вечер, когда Тео грозился кинжалом.       – Кто посмел это сделать? – срывающимся на крик голосом спросил мужчина. – Где он?       Элиза беззвучно шевельнула губами, и Юберн на мгновение замер, прежде чем поцеловал ее в лоб. На его лице была и мука, и страх, и осознание неизбежного одновременно.       – Прости меня, – сдавленно проговорил он и, жестом приказав слугам позаботиться о сестре, сорвался в дальнее гостевое крыло.       Слишком поздно до всех дошло, что собрался сделать молодой господин, и слишком поздно за ним бросились вдогонку, и следующее, где оказался эрцгерцог – темная зала с перевернутой вверх дном мебелью. Гардина сорвана, торшеры валялись на полу, подушки с дивана разбросаны, а ковер сбит в бесформенную груду.       Трое валялись без сознания, но они мало кого интересовали: все, в том числе и эрцгерцог, силились оттащить Юберна от полуживого парня. Его высочество успел рассмотреть того: и неестественно вывернутое плечо, и выбитые зубы, и лицо, превратившееся в сплошное вспухшее месиво. Пол под его головой был измазан кровью – мужчина знатно приложил Сатье, прежде чем изуродовать.       Наверное, отметил про себя эрцгерцог, он был благодарен не увидеть тот вечер с ракурса насильников, пока ему не пришло неожиданное озарение – Тео просто-напросто добрался до них всех. Свидетелей не осталось. Сатье он покалечил в пылу гнева, но к изничтожению его прихвостней, с чьего молчаливого согласия ублюдок надругался над девушкой, проводник подошел хладнокровно и методично.       От этого осознания у мужчины по спине пробежали мурашки.       Не успел он отдать должное Юберну, как воспоминания снова сменились.       У этих, впрочем, будто отсутствовали картинки, похоже было на подслушанные обрывки разговоров, и эрцгерцог узнал голоса – перепалка шла между его братом и проводником.       – Он сделал это специально! Он знал, как я отношусь сестре! Аарон, она же несовершеннолетняя – что я должен был сделать, закрыть на это глаза? – чеканил каждое слово мужчина, и эрцгерцог чувствовал, как вибрации ярости разносились эхом по груди. – Сатье обесчестил ее, опозорил всю мою семью, но на ковре перед тобой стою сейчас я – ответь мне, почему!       – Ты учинил самосуд.       – Мне не надо было разбираться в ситуации, чтобы решить, в чем именно и насколько это отребье виновато! – выплюнул Юберн, и сразу же ахнул, сам себе не веря. – Или ты планировал смягчить наказание? Потому что он – маркиз, а я даже титула барона не имею?       Мучительная пауза.       – Молчишь? Ты не понимаешь. Конечно, не понимаешь. – Накручивал и себя, и тон Юберн. – Тебя там не было. Ее платье было разорвано, и по ногам бежала кровь. Он насиловал мою сестру в ее собственном доме, пока трое его друзей смотрели и потешались над этим. Ублюдки получили то, что заслужили.       – Ты опозорил меня, Тео! – голос Аарона тоже начал срываться на крик. – Ты моя правая рука, мой верный слуга и тебе я доверял больше всех прочих! Ты должен был представить Сатье мне на суд!       – Этого недостаточно!       – Как я теперь выгляжу в глазах остальных, когда мое доверенное лицо позволяет себе такое? Фаворит Барне искалечил маркиза Сатье, и император спустил ему это с рук! Заголовки газет “Произвол в раю: держит ли новый монарх ситуацию под контролем или ему снова нужна помощь”! Как я могу?       Какое-то время было тревожно тихо, после чего проводник заговорил еле различимо:       – Я правильно тебя понял, ты закрываешь глаза на этот инцидент и теперь винишь меня в неподобающем поведении?       – Ты хоть осознаешь, какую ситуацию создал, или у тебя мозги вскипели после войны? Почему именно сейчас, я тебя спрашиваю? Дом Сатье не перестает давить на меня, потому что ты превратил их наследника в овощ, и с каждым часом к ним присоединяется все новая и новая знать в ожидании моего решения…       – Да, я вспыльчивый. Но пусть хотя бы у тебя не будет заблуждений, что тогда я намеревался убить Сатье из-за вспышки гнева – я четко осознавал, что делал.       – Тео…       Они снова затихли, заставляя всех любопытствующих цепенеть в ожидании и бояться одного – новой крови. Никто и малейшего понятия не имел, что в эти звенящие мгновения происходило между мужчинами.       – Тебе не понравится то, что я скажу, но даже сейчас останусь с тобой честным, потому что я твой друг и за эти года узнал тебя. Сейчас ты срываешь на мне злость, которую не мог себе позволить спустить на брата.       Пощечина.       Пауза.       – Пусть так. Я помню все твои письма о нем. Ради него ты терпел нападки дворян, пресекал всевозможные слухи и прикрывал его выходки натянутыми улыбочками. Я, напротив, себя защитить не могу и пред тобой за меня некому заступиться: поэтому тебе легко срываться на мне.       – Знай свое место, Юберн.       – Я не мог позволить сестре остаться с этим чувством бессилия, но сам я его проглочу. Я не сожалею о содеянном и приносить извинения обидчикам не собираюсь тоже… Аарон, пусти!       Послышались звуки возни, что-то падало на пол и катилось в разные стороны, но ослушаться и посметь зайти проверить никто не решался. К ним никто никогда не смел заходить.       – Ты должен был быть на моей стороне! Помогать мне, а не усложнять все! Не об этом мы с тобой мечтали, не об этом… Ты все испортил.       – Прости.       – Ты все испортил…       – Прости.       – Тео, стой. Как ты не понимаешь, я делаю это из любви!       – Я подчинюсь любому приказу Вашего Величества. – В голосе Юберна не осталось больше никаких эмоций, подслушавший их слуга или стражник еле мог разобрать слова. – Я знаю, что разочаровал вас, и могу лишь надеяться, что вы сделаете правильный выбор.       Но, судя по нынешнему положению дел, эрцгерцог понимал: Аарон не справился.       Дальше смотреть было неинтересно, но какое-то время разрозненные образы не прекращали появляться, и у его высочества появилось время обдумать все увиденное.       Из любви!       Если это все была любовь, почему старая нянька жалела не его, в одночасье осиротевшее дитя?       Если это все была любовь, то почему они не решались подойти? Как если бы понимали, что не смогут быть рядом, и предпочитали напару со своими иллюзиями просто смириться и наблюдать со стороны. Какая это любовь, если ты не можешь поставить на кон свое разбитое сердце?       Если это все была любовь, почему сослуживцам приходилось все время балансировать между ней и стыдливой – незаслуженной – ненавистью к своему кумиру?       Если это все была любовь, то почему Аарон так легко распорядился их многолетней дружбой, разменяв на спокойствие и фальшивый авторитет?       Эрцгерцог не мог похвастаться прочными дружескими или романтическими связями с кем-либо, но даже ему расклад проводника показался до обидного тоскливым. Осознает ли он сам, что воспоминания о его счастливых днях для других окрашены их собственным лицемерием? Улыбался бы он, знай, что скрывается за взглядами, устремленными к нему?

***

      Угли в печке давно погасли, когда первые лучи холодного зимнего дня просочились в остывшую комнату.       Всего их в хижине было трое.       Сложив руки на груди, Ллойд полусидя дремал у стены напротив входа – готовый от любого шороха проснуться и схватить стоящий рядом меч. Иара вчера потратил достаточно времени на возведение защитных барьеров, чтобы сейчас спать крепче своего напарника, но даже его сон не мог сравниться со сном эрцгерцога.       Ни тревожная дворцовая жизнь, ни дисциплина войны не возымели власти над его привычкой засиживаться до глубокой ночи и оставаться в кровати до полуденного солнца. К тому же, сейчас он был во власти воспоминаний и, естественно, не слышал поднявшейся возни.       – Ваше высочество, – аккуратно позвал гвардеец, который, проснувшись первым, не обнаружил в хижине их проводника. Иара уже проверял разложенные по периметру магические камни и с негодованием ворчал, что, походу купил подделку, раз те не сработали на уход Тео.       В несвойственном ему небрежном виде маг выскочил на улицу. Снег вокруг хижины был идеально ровный. Он нервно кутался в одежду, но нужно было спешить – нельзя было позволить охотнику уйти.       Когда маг уже готовился отследить свою магию в Тео, то, что до этого казалось просто черным пятном в кронах деревьев, пошевелилось и мягко приземлилось меж стволов. В меховой накидке в пол и глубоком капюшоне охотник больше походил на огромного зверя.       – Как ты смог выйти?       – Дверь была не заперта.       – Как ты там оказался?       – Я сделал обход так, чтобы мои следы не вели сразу к хижине. Сегодня лес спокойный, до следующего привала мы доберемся без приключений.       Иара, скрывая за негодованием облегчение, вернулся в хижину. Тео решил не лезть под горячую руку и принялся за обычные утренние дела: стаскал из пристройки сухих бревен для печки и несколько ведер снега, чтобы растопить для умывания.       Ллойд уже готовил завтрак, Иара был облачен во все свои амулеты, а эрцгерцог все не просыпался, замерев в той же позе, в которой проводник его застал сегодня ночью. Брови были сдвинуты, глаза метались под веками и дыхание было тяжелым, но ни одного из его компаньонов это не волновало – и Тео решил, что не должно волновать и его.       Тео проснулся от морозного сквозняка, стелящегося по полу, и обнаружил, что дверь хижины была слегка приоткрыта, а его высочество лежал пластом на своем матрасе, как пьяный мужик, которому хватило сил лишь добраться до кровати, чтобы одетым-обутым на нее рухнуть.       Когда мужчина встал, чтобы закрыть дверь, обнаружил, что еще и один из магических камней был сдвинут, нарушая цепочку защиты. Из любопытства охотник глянул в мрак ночи. Что искал эрцгерцог и что нашел, раз провалился в такой глубокий сон?       В темноте мигнуло две пары желтых огоньков, и сонливость как рукой сняло.       Не должно же быть зверей, он все расчистил!       Тео стремительно схватил свою накидку, оружие и походную брошь, кинул взгляд на мирно спящих мага и гвардейца и вышел в ночь.       Они – то ли собаки, то ли волки – полностью черные, сидели у оградки, однако, не намеревались заходить дальше. Тонкие длинные хвосты радостно стучали по снегу, и периодически животные клацали зубами, то ли в немом лае, то ли в попытке что-то выхватить из воздуха.       Хоть в них и не было явных предвестников опасности, охотник решил не приближаться к этим существам, не зная, чем могут оказаться “гончие”, прислуживающие эрцгерцогу. Они впервые за все эти дни показались, и их неожиданное дружелюбие чудилось подозрительным – взбреди им в голову что, Тео не смог бы ни убежать, ни отбиться.       Раз сна все равно уже не было ни в одном глазу, мужчина забрался по лестнице, приставленной к дровнице, с ее крыши перешел на крышу дома и потом знакомыми тропками – на конюшни, над которыми нависала сильная ветка. Перебравшись на дерево, Тео все же глянул вниз и еще раз убедился в своем решении не выходить к собакам – те следовали за ним, навострив свои большие острые уши, и при этом не оставляли следов на снегу.       Среди плотно растущих деревьев Тео двигался по привычному маршруту, уходя все дальше от хижины – сейчас, натолкнись он на настоящего зверя, тот не смог бы по запаху выследить их временное пристанище. Правда, спускаться, чтобы осмотреть близлежащие территории, тоже не особо хотелось. Тео сидел в кронах деревьев какое-то время, но пара ярких мерцающих глаз все не покидала его. Сущности поскуливали и припадали к земле, и охотник все думал, насколько можно было верить их добродушию.       Было бы, конечно, нелепо, найди его кто в этой загнанной ситуации.       В конце концов, у эрцгерцога же не было причин натравливать своих гончих на него, да? Почему он вообще их изначально побоялся?       Мужчина крепче перехватил ножны и ступил одной ногой на землю.       Они, словно вечные щенки, тут же бросились вперед, и, слегка толкнув, замерли прямо перед ним. Передними лапами странные собаки встали на ботинки Тео и вытянулись шеями и длинными мордами вдоль его тела по обеим сторонам, пристально заглядывая в лицо мужчины, будто в ожидании приказа.       – Ну и что это значит, – пробубнил Тео, медленно стягивая варежки.       С ушами, зубатой пастью и желтыми глазами-бусинами четвероного-хвостатое нечто. Наощупь их кожа была прохладная и гладкая, и совсем не различалась структура шерсти, какая бывает у собак. Даже сейчас, сидя в прогретой комнате, Тео ощущал то прикосновение.       Видимо, время отбытия откладывалось. Договорившись с Лойдом, что тот займется сборами и подготовит пока лошадей, Тео вышел на крыльцо и расположился на нижних ступеньках.       Лес просыпался неохотно, словно от кошмара, который сам почему-то не желал отпускать. Сквозь свинцовые тучи солнце пробивалось болезненными всполохами, окрашивая снег в тревожные сероватые оттенки. Тени лежали неровными пятнами, создавая иллюзию движения там, где его не было.       Беспокойный ветер между стволов то заходился протяжным воем, то затихал до гнетущей тишины. И тишина эта была не покоем, а зловещим безмолвием. Она давила на барабанные перепонки, наполняя голову ватой. Каждый звук – треск ветки, шорох опадающего снега – отдавался эхом тревоги в грудной клетке, несмотря на то, что Тео проверил окрестности.       – И как тебе мои гончие?       Эти существа все патрулирование ненавязчиво резвились поблизости от проводника, пока тот не вернулся обратно к хижине, но больше в руки не давались и рассмотреть их тоже не получалось. Будь они магией наваждения, разве смог бы он их потрогать? Будь они настоящими, смогли бы рассказать эрцгерцогу о сегодняшней ночи?       – Мне можно знать, что они такое?       – Нет, – покачал головой эрцгерцог и сел рядом с Тео. Мужчина вытянул ноги вперед и бесцеремонно принялся изучать лицо проводника, будто этим утром он видел его впервые.       В середине войны Юберн отрезал свои длинные волосы, и короткая прическа придала его точеным чертам чрезмерную взрослость. Если он был ровесником Аарона, сколько ему стукнуло в этом году? Тридцать? С усталым, ничего не выражающим лицом он выглядел совсем не так, как помнили его другие, и намного старше своего.       – Почему больше не отращиваешь их?       – Прошу прощения? – Он достал трубку и табак.       Теперь не получалось избавиться от постоянных сравнений: видел ли эрцгерцог эту трубку в воспоминаниях о проводнике? Кто подарил ее и почему он так к ней привязан, что из всех взял именно эту?       Послышался свист крыльев. Небольшая стайка черных птиц спикировала с ближайшего дерева и подлетела совсем близко к оградке, оглядывая ее, словно увидели впервые. Привычные амулеты пропали. Человек был не один. Кучка перьев лежала недобрым предупреждением.       Вороны.       Пять штук.       Самый крупный из них качнул головой, однако его приветственное карканье больше смахивало на недовольную брань. Тео слегка улыбнулся, а птица, широко раскрыв крылья, без колебаний переступила только ей видимый барьер и, подпрыгивая, подошла к протянутой руке мужчины.       Вожак вел знакомиться выводок.       Ворон терся клювом о пальцы охотника, издавая тихие звуки, теперь напоминающие мурлыканье довольной кошки. Он доверительно щурил глаза, ластясь, но все же не спуская настороженного взгляда с незнакомца.       Эрцгерцог попытался протянуть руку к ближайшей птице. Все пять воронов мгновенно отпрыгнули, ероша перья и настороженно каркая.       Тео покачал головой. Он встал, зашел в хижину и вернулся уже со свертком мяса. Все также ничего не говоря, он протянул угощение Старику, и тот без колебаний, показывая пример, его принял.       Этому человеку можно доверять, учил он других воронов. Этот человек один из нас, говорил он.       Охотник протянул сверток эрцгерцогу.       Только осторожностью вы заслужите их доверие, учил он мужчину. Вы пока не один из них, напоминал он.       Бочком-бочком ворон, что помельче – совсем молодой, еще не вкусивший страха – медленно приблизился к руке его высочества. Было пасмурно, и блеск его перьев стал более сдержанным, но от этого их черный цвет сделался более глубоким и бархатистым, с едва заметными фиолетовыми нотками. Его высочество хотел было снова погладить ворона, но Тео остановил его за рукав.       – Для всего нужно терпение, ваше высочество. Дайте им время привыкнуть хотя бы быть рядом с вами, они не будут есть с ваших рук сразу. Одно резкое движение – и вы спугнете этих робких птах. – Задумчиво проговорил охотник. Он подбросил кусочек в сторону птицы, и та, дюже довольная своей смелостью пошла хвастаться перед остальными. – Прилетят, конечно, новые, но вы не будете знать, вернется ли та самая.       – Это намек?       – О чем вы? Я достаточно прямо говорю.       Они долго сидели молча, наблюдая за птицами. Вожак довольно устроился на коленях у охотника, что-то на своем языке урча от поглаживаний. Молодежь дурачилась в снегу и из любопытства, будто проверяя, то и дело приближалась к мужчинам – и тут же, как ни в чем не бывало, возвращалась к своим играм.       Когда за их спинами послышались приближающиеся шаги, эрцгерцог, наконец, произнес:       – Теперь я понимаю, почему ты пропадаешь в этом всеми забытом лесу: ложное чувство умиротворения дико пьянит.