Мириам

      У меня только хорошие воспоминания о детстве.       Разве может быть как-то иначе, когда твоя мать – любит тебя?       Мы жили в небольшом городке в предместьях Виуны в уютном двухэтажном доме и в окружении высоких кустов роз, заставляющих всех прохожих с удивлением останавливаться возле и любоваться ими.       – Твоя мама словно волшебница! – восклицали тетушки, мимо которых я проходил по пути из школы, и я им вежливо улыбался – мне нравилось, что у нас с ней был общий секрет, сохранение которого словно возвышало над всеми остальными.       Она всегда была рядом и ждала дома, за своим столиком – я не помню, чтобы видел ее где-то за другими делами или, скажем, в городе за покупками. Она лучилась счастьем, хвалила за учебу, но её застывшие всевидящие глаза в те моменты наблюдали за чем-то другим. Похоже, понял я много позже, уже тогда она избавилась от своей человеческой оболочки и могла появиться передо мной разве что при сильной концентрации аромата – на меня с трудом действовала и ее магия в том числе.       Но я не жаловался.       Я не думал о том, чем мы живем. Не думал, каким обманом все забывали о нас, начинай их кто-то насильно расспрашивать. Какая чудовищная сила мне досталась от нее. Мне позволяли быть простым мальчишкой: шкодливым, беспечным и своевольным.       Разве мог ты быть чем-то недоволен, когда твоя мать – волшебница?       – А где мой папа? – вторил я вопрос своих одноклассников, когда немного подрос.       – Разлюбила.       Ложь.       Ни на секунду моя мать не переставала любить Гидеона Барне, даже после его смерти. Но, в общем-то, взрослые и не обязаны быть откровенны о своих сердечных делах с детьми. Если бы у нас когда-нибудь случился откровенный разговор во взрослом возрасте, призналась бы она?..       Наши даже самые студеные зимние дни вместе были светлыми, беззаботными, и, уже повзрослев, я трепетно хранил их в своей памяти, как единственное драгоценное наследство этой женщины. Если бы кто осмелился спросить меня, выбрал бы я снова пережить те года вместе, зная, какую судьбу она мне готовила и что ждет меня впереди – я бы… Нет, пожалуй, я до сих пор не могу быть честным, даже с самим собой.       Наверное, поэтому ее предательство я и ощутил больнее: я знал, как она могла любить, и от ее выбора этого больше не делать, становилось невыносимо.       Я был ребенком.       Я был всего лишь ребенком. Я помню, когда бесполезный сводный брат явился на пороге нашего сада, потому что тот жизнь разделил мою жизнь на блаженное "до" и ненавистное "после".       И сейчас не могу назвать то, что испытал, когда увидел похожего на меня юношу, стоящего на коленях перед матерью: мне до этого никто не объяснял этих отчаянных чувств, что толкают людей на унижения. Он плакал и – как ему казалось – цеплялся за ее одежду, умоляя спасти отца.       Но и я, совсем зеленый малец, различил в его словах пустоту.       Не боязнь смерти любимого – нет. Он ненавидел Гидеона Барне всем сердцем, но одновременно до боли нуждался в его внимании. До боли хотел быть нужным. Получить похвалу, признание.       Он взывал не о помощи, а о...       Она тоже это видела: неуместно широкая улыбка на безжизненном лице выдавала ее злорадство.       Отец, как любой другой трус, был непоколебим в одном: все видят его насквозь. Он был уверен, что только стань он императором, уж за такой позолотой статуса никто не сможет разглядеть его мелкую душонку. Но вместе с тем он понимал и то, что без моей матери он ничего не сможет… и ничего не значит. Эта мысль обтачивала его ум десяток лет, сводя окончательно с ума.       Эта мысль превратила его в помешанного.       Я до сих пор не понимаю, в чем был ее замысел. Возможно, мать не простила ему ненасытность, а возможно – что он вновь посмел теребить ее сердце.       А возможно, с самого начала вовсе не случайно Гидеон в сожалениях упрекал свою никудышную бесполезную королеву. Возможно, не случайно Аарон, отчаявшийся получить расположение отца, подслушал эти горькие разговоры. Возможно, не случайно так быстро нашел скитающуюся волшебницу, что однажды помогла взойти на престол.       Но вряд ли можно призвать к честному суду мать, тем более, если она – волшебница роз.       Я уже не вспомню, как оказался во дворце, но никогда не забуду то чувство брошенности, что впервые испытал. Больше отвержения внутри было лишь внезапно нахлынувшее одиночество в огромных пустых стенах, где не было ни единой знакомой души рядом: ни моих друзей, ни знакомых тетушек с наших мирных улиц, ни её.       Что новые чувства могли сделать с изнеженным любовью сердцем, если не озлобить?       Я пытался сбежать и найти путь домой – но нашей прежней жизни более не существовало. Я садился на мостовых и плакал, и даже не отчаяние давило из меня рыдания, а осознание, что она меня видела. Она меня видела, но ни разу ее материнское сердце не сжалось от моих слез. Ни разу, сколько бы я ни молил в ночи забрать домой. Сколько бы… Она наказывала Гидеона Барне за его бесхребетность. Она спускала свою мирскую злость на Аароне, а мне уготовила лишь одну дорогу назад и одну судьбу.       Я заслужил эту долю лишь по факту своего рождения, мама?       Со временем кое-что стало мне открываться.       Я – сорняк в ее прекрасном саду.       “Ты– погибель той империи, что я создала,” – чудился мне ее ответ.       Возможно, в какой-то другой версии нашей жизни, меня не существует. Она не влюбляется в смертного мужчину и у нее не появляюсь я. В той, другой жизни, она продолжает выбирать себя. Путешествует по другим континентам. Испытывает каких-то других людей – а, может, и вовсе ей это не интересно. Она воплощает какие-то другие свои мечты и не оглядывается в сожалениях назад. Ей никогда не приходится цепляться за обиду на Гидеона. В той жизни, в которой ее не связывают человеческие чувства, я никогда не рождаюсь на свет. Ее глаза не превращаются в мрамор – в те такие знакомые мне глаза, утратившие что-то, когда она ушла из дворца с младенцем на руках.       Думает ли она об этом же – о той жизни, где она прошла мимо оборванца? Стала бы она тогда Великим магом? Кем бы она стала? Я бы хотел увидеть в ее омертвевшем взгляде проблеск той, другой жизни…       Однако, единственные расклад мне снова полюбить ее – никогда не существовать самому. При любом другом – она меня бросает. Она – жестокая расчетливая азартная волшебница – меня использует.       Я – и плод, и само искушение. И линия, и рука, что ее чертит. И бусины, и нить, что их связывает.       Как она того и хотела, Гидеон не мог терпеть даже моего вида. Дичал: срывался на других, нервно расхаживал и крушил мебель, чтобы все во дворце точно услышали, кому именно предназначались бы его удары. Я был бельмом. Не смириться, но и не прогнать. Я был не столько его прямым отражением, сколько подтверждением незаслуженной власти, которое он так тщательно пытался от всех скрыть.       Он приказал вырубить каждый розовый куст в королевстве. Он казнил и прогонял магов, заставляя опасаться связей с ними. Как лихорадку, он передавал свое безумие дальше.       Он собрал солдат.       Он погрузил Эстеш в очередную войну.       И все потому, что не мог добраться до женщины, которой ему хотелось крикнуть прямо в лицо: “Смотри, мне больше не нужны твои подачки – я и сам всего добьюсь!”.       Я до сих пор не понимаю, в чем был ее замысел. Окончательно разрушить рассудок Гидеона? Напомнить, что в последний раз он не справился с последствиями своих желаний? Или проверить, взаправду ли тот раскаялся?       И я боялся того дня, когда смогу понять – и принять – ее замысел.       – Ваше высочество? – приторный голос, зубы сводит. В самом сердце аристократического квартала Виуны скрывалось царство порока – салон "Дарующий Багульник". Здесь, словно в декадентском сне, переплетались судьбы золотой молодежи, жаждущей острых ощущений и легких побед над капризной госпожой Удачей.       За столами собирались наследники древних родов и заграничные нувориши, дамы полусвета с увесистыми камнями в декольте и юные повесы, чьи отцы владели половиной провинций. Здесь титулы теряли значение: говорили лишь золотые монеты и долговые расписки, шелестящие, как осенняя листва под пальцами игроков.       Я его открыл – и “я” в нем “загнивал”.       “Я” – наглый, избалованный, капризный младший сын короля, что появился во дворце – как быстро летит время! – четыре года назад. Отказавшийся от классического образования в военной академии и пользующийся своим статусом крови лишь для того, чтобы наслаждаться свободой последнего в очереди на престол претендента. Мой брат должен был стать следующим императором, унаследовать огромные земли и власть, жениться на хорошенькой аристократке, завести пару любовниц, наплодить кучу отпрысков, а наслаждение праздностью жизни оставить на никчемного и никуда негодного эрцгерцога – “меня”.       Но почему-то им все равно было до “меня” какое-то дело.       Я покачал головой, давая знак всем оставаться на местах, и, повторив любезную улыбку, повернулся к мужчине:       – Никто в этом дрянном месте не знаком с правилами приличия? – ведь “я” был еще и высокомерным.       Он смиренно прильнул в поданой руке и уже натянутее заговорил дальше:       – Ах, вы стали бы украшением этой империи!       – Да? О чем это вы, мой брат станет императором после отца, долгих лет ему жизни, – ведь “я” был еще и простоватым. “Я” – мальчишка, который с девицами и вином провел больше времени, чем с мечом или книгой. “Я” не собирался играть в дворцовые игры – так почему вы до сих пор считаете “меня” полезным? Или вы видите во “мне” настолько беспросветного тупицу, что задумали пешкой сделать? “Я” совершенно не понимал, к чему клонит мужчина, и он настойчиво продолжал:       – Ваш отец нездоров, и четыре года его войны – сплошное сумасшествие. Аарон не готов к управлению страной, – если бы можно было умереть несколько раз, мужчина уже наговорил на два эшафота, – но мы знаем способ спасти Эстэш.       Этот сразу – в лоб. Неординарно. Отчего-то вспомнилось:

– Ты грезишь быть как Пер(с)ефона: Быть нежно любимой богом И власть обрести в его царстве, Править подземным чертогом.

Мечтаешь о троне из слоновой кости, О венце из асфоделей белых, О том, как склоняются духи Пред волей твоей несмелой.

Но, дорогуша, ты больше И(с)кар: Ведь ты влюблена в бога сама, И жжет тебя не его страсть, А собственной корысти тьма.

Летишь к нему на крыльях воска, Забыв об отцовском совете, Пьянея от близости солнца, Что в выси непостижимой светит.

И будешь брошена в море, Когда его горячая одержимость Расплавит в прах твои крылья, А с ними — твою горделивость.

Падешь не королевой подземной, Не пленницей сладкой неволи – Падешь, как идиот крылатый, Сгоревший от собственной воли.

      – О чем вы, ваше высочество?       – Любить Бога и быть любимым Богом – разные вещи. Отец захватил Царство тысячи островов, у них занятные верования. Впрочем, не берите в голову.       – Вы ведь не заинтересованы во власти.       – Вы предлагаете государственный переворот?       Я тогда впервые внимательно рассмотрел его. Это был мужчина уже на склоне лет, приземистый, и мягкие формы выдавали его пристрастие к сладкой жизни. Его лицо лоснилось от пота, а крошечные глазки-бусинки метались между гостями и мной, как у затравленного зверька. Туловище его не находили покоя: то руки нервно терли друг друга, то он переступал с ноги на ногу в суетливом танце, а в минуты особого волнения он принимался изводить свой жалкий ус, выщипывая его до последнего волоска.       Оправы, впрочем, без единого магического камня, довершали картину дурновкусия. Слишком крупные перстни сдавливали пухлые пальцы, делая их похожими на переполненные сосиски. Броская булавка на лацкане камзола выглядела нелепо и вызывающе, привлекая внимание к и без того неудачному наряду.       Такого слизняка мне стоило бы запомнить.       Вопреки своему холеному виду, решимости ему было все же не занимать:       – На нашей стороне уже войска – народу просто нужен новый Барне. Добрее. Миролюбивее. Все устали. Время прекращать войну, и у вас есть все шансы стать спасителем в глазах всех.       Я подозвал служащего:       – Проводи господина в дальние комнаты, – и уже заговорщически добавил:       – Ведь если ты не сидишь за столом переговоров, значит – ты в меню, верно?       Утомил.       Только спина довольного собой коротышки скрылась за тяжелыми дверями и портьеры, что их до этого скрывали, легли обратно и замерли, возле меня бесшумно возникла гончая, но заговорила вовсе не своим голосом – в речи то и дело скользил восточный акцент:       – Убьем его?       – Нет. Не думаю, что он – самая крупная рыба. – Кости бились о борта столов с гипнотическим постоянством, превращая мгновения в вечность, а вечность – в пепел разбитых упований. В углах салона, утопая в кожаных креслах, философствовали проигравшиеся поэты и разорившиеся аристократы, превращая свои потери в элегантные назидания о бренности бытия. Я тоже играл, но мои карты ложились как приговоры судьбы, написанные моей невидимой рукой. Я мог себе это позволить, потому что и сам ставил на кон собственную жизнь. – Я выслушаю его. И будем следить – за всеми передвижениями даже самого младшего слуги этой семьи из Виуны. Что за спектакль с армией?       – Лой-лой лично курирует отряды “мятежников”.       Мятежников! Станется, при желании я мог узурпировать власть в любой удобный момент.       – Нет, все-таки не доверяю я ему – нутром чую, беды от него ждать надо. Обязательно подгадит в самый неподходящий момент.       Иара-Иара. При всей своей мудрости и многовековом опыте, он оставался пленником собственных убеждений – древняя неприязнь к людскому роду мешала ему разглядеть их истинную сущность. Возможно, именно это и привлекало меня в нем – то, что маг не растерял человеческие недостатки.       Не забуду, как мы познакомились:       – Я смотрю, ты тоже не в восторге от столичной жизни, – язвил мужчина. Когда я встретил его, я уже понимал, как мыслят маги. Обменом. Выгодой. Своим личным интересом. Они продают самих себя за то, чем одержимы. Я выплакал слез на всю жизнь вперед ради этого знания, мать – талантливый учитель.       С началом войны я оставался единственным Барне в столице.       И Иара делал то, что ему вздумается. Никто не смел мне слова поперек сказать: они не понимали, что за могущество стояло за мной, и следовали примеру Гидеона избегать меня.       Я открыл “Багульник” и пропускал мимо ушей донесения о том, куда заводило мага любопытство к человеческому телу.       И он мне помог сделать первых гончих: сначала получались невиданные бесформенные чудища с ушами, клыкастыми пастями и пронзительными желтыми глазами: существа могли лишь корчиться и пялились, не мигая. Они не слушались, но и не нападали – только натужно и болезненно скулили. Они внушали сильнейшее чувство страха – от неопределенности, какой будет их следующий шаг – и отвращение. Только потом уже – собак, и лишь спустя время мои сосуды научились принимать человеческую форму.       Я взял мага с собой на войну, когда в городе тому стало тесно.       И Иара убил сына министра.       Я спас его от виселицы.       И с тех пор он не мог никуда от меня деться – потому что ни с кем другим у него еще не было и не будет столько власти. Я дал отчаянному мужчине то, что ему нужно, выторговав себе его силы.       А, ну, да, война. Надеюсь, Волшебница роз, тебе она понравилась – ведь это то, что приводит тебя к катарсису – испытывать людей?       Когда однажды отец, словно грозовая туча, нависшая над землей, проезжал через столицу, я заметил в его железных руках нежные розы – странное зрелище, будто кружевом украсили меч. Эти цветы пылали алым огнем на фоне его лживого величия, и уже тогда – еще до того, как время остановило свой бег в его груди, до того, как лицо его превратилось в холодный камень надгробия – я почувствовал леденящее дуновение перемен. Розы в руках императора были как последние капли крови на снегу, как последний поцелуй проведения. Ты, Гидеон Барне, вырубил все розовые кусты в Эстеш, и ты, властитель империи, знал, что означал этот букет. И я знал: когда презренный оборванец несет цветы, значит, где-то уже вырыта его могила.       Эти розы – прощание или прощенье? Или новый виток ее любопытства?       И вскоре мой бесполезный брат призвал меня в полевые штабы.       Теперь моя мать не просто пыталась спихнуть войну в неумелые руки Аарона: она пыталась спихнуть империю в мои руки.       Шахматная партия растянулась на годы, и она двигала фигуры по доске с хищной терпеливостью. Дом Барне рушился под ее натиском, словно замок из песка под приливом, а я – ее собственный сын – был всего лишь пешкой в ее руках, которую она вела к кромке доски.       Я взывал к ней, как заблудившийся путник – к далеким созвездиям, но она была неизменно глуха к моим мольбам. Я просил не о спасении уже, нет – хотя бы о помощи, подсказке. Хотя бы об утешении. Возможности прильнуть и выдохнуть. Сотни – тысячи – моих молитв разбивались о ее глухоту, как мотыльки – о горячее стекло лампы, но каждый раз она требовала только покорности. Хотела, чтобы я стал исполнителем ее мести.       Нет.       Мои отчаяние сменилось непониманием, непонимание – торгом, торг – гневом.       Уж лучше я помогу своему ни на что не годному брату – не из любви к войне, к Аарону, не из жажды славы или жалости к народу – а из презрения к кукловоду, дергающему за нити. Тот коротышка был прав: меня не прельщала власть, но то был единственный способ вырвать победу из ее когтей.       Аарон – мой спасительный билет в лучшую жизнь. Он у меня еще женится, заведет пару любовниц, наплодит кучу отпрысков, а наслаждение праздностью жизни оставит на никчемного и никуда негодного эрцгерцога – меня!       Ах, война!       Сначала мое имя никто не произносил, называя лишь младшим Барне. Я был бастардом, грязным щенком, рожденным от грязной порочной связи – и это клеймо не смывалось даже признанием короля. Как низший слуга королевства я был не достоин ни уважения, ни почета, ни даже наречения. А если и звали по имени, то выплевывали его, словно ругательство.       После войны мое имя не смели произнести даже шепотом – титул стал настолько выдающимся, что оно ушло в легенды.       Я и мой отец, две дворняжки – но какие разные судьбы. В этом было наказание Гидеона и Аарона – каждый день видеть то, чем им никогда не стать, сколько бы земель и золота они не возжелали?       Когда я увидел в руках брата розу, я не стал долго думать – времени на причитания и передышку не было.       Иара сумел лишь приостановить беспощадную поступь смерти, поставил плотину на ходу разбушевавшейся реки. Болезнь императора оставалась загадкой – черной тенью, пожирающей жизнь изнутри. Маг выловил саму суть хвори и запечатал ее в магических кристаллах – отпечатках, слепках, болезни, пульсирующих зловещим светом, липких, смертоносных. Лишь копиях, но даже они несли погибель.       Легенда о Сиэле была нашим путеводным призраком задолго до того, как ее извлекли из архивной пыли – всеисцеляющий кристалл, способный заставить петь саму землю был нашей главной целью.       Мы шли по Эстеш, словно нищие странники, собирая крохи слухов о чудесных исцелениях. В каждом новом городе нас встречал и новый проводник: то седой знахарь с дрожащими руками, то юная волшебница с глазами цвета болотной воды, то бродячий отшельник, несущий реликвии в истлевшем мешке.       Мы обшаривали заброшенные святилища, где эхо кощунственных слов все еще блуждало по сводам, спускались в подземелья, где отложения светились мертвенным светом, взбирались на горные пики, где воздух был тонок, как и наша вера. Но кристаллы, что мы находили, были лишь цветным стеклом в руках шарлатанов: все они рассыпались в прах при соприкосновении с истинной магией-проклятием волшебницы.       И каждая новая неудача – как удар плети по спине.       День за днем, месяц за месяцем – новый курс, новое разочарование. Но я продолжал двигаться, как раненый зверь, который знает только одно – бежать вперед. Потому что остановиться означало признать поражение, а поражение – это объятия матери, ее триумфальная улыбка над моим крахом.       Стали поговаривать, что мы с отцом делили один больной свет в глазах. Пускай. Намного абсурднее было склонить голову перед ее планом, словно что-то глубоко внутри восставало против золоченой клетки, которую она пыталась преподнести мне.       И я много думал о ней, хотя она давно уже не давала о себе знать – с алого предзнаменования в руках брата – как если бы отступила. Со временем я научился ее понимать – как женщину, как бессмертную волшебницу, но простить и полюбить было выше моего человеческого сердца.       Она с момента моего рождения никогда не была моей матерью.       Волшебница роз – моя создательница.       Я – ее непокорное дитя.       Дитя, еще не готовое примириться с начерченной ею судьбой. Будет ли она до последнего толкать меня к пропасти? И что я выберу в итоге – послушание или гордое падение вниз? Какую ставку ты сама сделала на меня, какой мой выбор не разочарует тебя, мама?       И вот Лиузе. Восставшие.       И, наконец, оно.       Тео.       Он являл собой воплощение зимней строгости: безукоризненно скроенные темные одежды подчеркивали каждую линию его сильного тела, высекая из него живую скульптуру. Рассеянный свет крепости, холодный блеск серебра его оправ и оружия и лаконичная белизна снега Леса мертвецов создавали образ, острый и четкий, как морозное утро. Его силуэт излучал сосредоточенную внутреннюю силу и непоколебимую уверенность, что мой взгляд невольно задерживался на нем, словно пытаясь разгадать тайну этого абсолютного самообладания.       Каждое движение было выверенным, каждый жест осознанным. Он искал равновесие в отстраненности от мира и находил его в полном принятии своих тягот. Этот мужчина стоял как незыблемая скала: красивый в своей суровой определенности, притягательный именно потому, что не нуждался ни в чьем внимании, но неизбежно его получал.       До того, как я увидел воспоминания о нем…       Иара был прав, он все испортил.       Свою цель я преследовал уже второй десяток лет. Этого мужчину я встретил десять дней назад. Выбор был как будто очевиден. Пройду ли я свое испытание любовью, или паду, как пали и Сиэль, и Иара, и мать?       Нет, в этот раз все получится.       Мы нашли именно тот кристалл из легенд!       Этот проводник не умрет. Если бы я не был в этом уверен, я бы не дал воли своему сердцу.       Все можно взять силой. Я мог бы сразу заставить Юберна подчиниться мне, но он распалил во мне желание взять хитростью. Я намеревался расставить ловушку, создать иллюзию спокойствия. Возвести настолько огромную тюрьму, чтобы он даже не понял, что заперт. Дать выбор без выбора.       Интересно, он понимает, что его жизнь принадлежит мне и что, если я захочу, он никогда не выйдет из этого леса?