Francesca.

Не совсем зависть. 

 "Я ЗНАЮ, ЧТО ОН ЕЁ ЛЮБИТ."

  Воздух в доме номер шесть на Уотери-лейн всегда был пропитан напряжённой двойственностью; амбивалентностью, если уж нужно было свести всё к одному слову. Атмосфера представляла собой смесь семейности и веры, крови и убеждений, старого и нового, бродячей цыганской натуры и прочно укоренившихся корней.   Фрэнни приходила сюда с тех пор, как была маленькой девочкой, с заплетёнными в косы шёлковыми лентами волосами и клетчатой школьной юбкой, испачканной грязью, когда она гонялась за Адой. Но только во время войны она познакомилась с истинным характером дома, когда переехала в спальню Артура Шелби, где он жил в детстве, и оставалась там на протяжении всей войны, голода и потерь.   Тогда она обнаружила, что в доме Шелби было по-особенному живо, не так, как в других местах. Конечно, это было связано с наследием их семьи, которое прослеживалось в интерьере: разноцветные шторы на окнах, выцветшие безделушки на полках, запах ладана, витавший в воздухе, когда Полли зажигала свечи и крестилась в молитве.    (Когда Фрэнни, Ада и Финн садились за стол, они слышали голос Полли, тихий и спокойный, обращающийся к Богу с такой властью, которой могла обладать только она. Она молилась за своих племянников, а также за мальчиков и мужчин из Смолл-Хита. Она требовательно просила о их благополучном возвращении.) Но не только ковры, благовония и прибитые к стенам кресты рассказывали историю этой семьи.   В реальную структуру дома вплелись истории детей Шелби. Внутреннее убранство формировалось под влиянием их самих, их эмоций, их ошибок и их жизней.   Например, в узком коридоре за кухней по стене тянулся длинный шрам — дело рук юного Джона. Он бежал по дому, гоняясь за одним из своих братьев (Томми, который раньше был таким непоседливым), и врезался в стену с такой силой, что порвал обои в цветочек, потрескалась штукатурка и остался глубокий след, который не смогло бы стереть никакое количество чистящих средств.   Наверху также была небольшая вмятина в стене, оставшаяся после того, как разъяренный Артур вышиб ее ногой, разозлившись из-за чего-то, из-за чего могли злиться только Шелби. Она была недостаточно большой, чтобы ее можно было заметить, если не обращать на нее очень пристального внимания, но, тем не менее, теперь эта вмятина стала частью индивидуальности дома. Как и более слабые вмятины на половицах, оставшиеся от всех тех разов, когда Томми волочил свои тяжелые ботинки по коридорам, вечно спеша, вечно куда-то спеша.   А ещё были дырки в полу, которые проделала Ада. Фрэнни очень ясно это помнила: она смотрела, как её лучшая подруга крадётся с револьвером в руке, целясь в крыс, снующих по полу гостиной. И хотя револьвер был слишком велик для неё, Ада не сдавалась, потому что была из амбициозного рода Шелби.   Это было довольно странное воспоминание, на которое Фрэнни оглядывалась с удивлением, — настолько дикое, что казалось полностью выдуманным.   Но это было.   Доказательства этого были прямо здесь, в гостиной Шелби, где сейчас стояла Фрэнни. Она обнаружила, что её карие глаза инстинктивно выискивают пулевые отверстия в половицах, расщелины в дереве, которые так и не заделали и не выровняли.   Почему инстинкт заставил её опустить взгляд?   Почему она опустила глаза?   Ну, может быть, она просто хотела посмотреть на эти пулевые отверстия, убедиться, что они всё ещё там.   Может быть, она хотела предаться воспоминаниям.   Или может быть, она хотела не смотреть на Томаса Шелби, который сидел за столом, явно очень занятый, окружённый пачками денег и квитанциями о ставках.   (Он ждал, что она заговорит с тех пор, как она вошла сюда, но пока она только молча жевала щеку и рассматривала старые дыры в дереве.   Томми рассеянно подумал, не в трауре ли она. Может, она только сейчас осознала, что её девичьи годы прошли.   Прошло около недели с тех пор, как обстоятельства Ады изменились, и, возможно, Фрэнни наконец осознала, что Ада сама тоже скоро изменится: она больше не будет бегать по Уотери-лейн босиком, свистеть вслед школьникам, таскать сладости из местных ларьков и гонять крыс заряженным револьвером.   Она больше не была бы девочкой.   Ада была бы женщиной, матерью.   Но только в том случае, если она решится на беременность, против чего были и Томми, и Полли. Последняя посоветовала дать ей время определиться, но надеялась, что Ада не станет...) — Ада хочет, чтобы Фредди знал, что у неё будет ребёнок. — Мягкий голос Фрэнни отвлек его от мыслей.   Мгновение.   Томми налил себе немного виски, не отрывая взгляда от лежащей перед ним бухгалтерской книги, как будто за пределами этого стола не существовало ничего, кроме неё.   Но краем глаза он заметил, что она что-то вертит в руках, теребя тонкими пальцами края чего-то — письма.   Конверт, белый и плотный, напомнил Томми о том, что он уже видел раньше, — о письме, которое Фредди отдал Фрэнни в тот день в магазине её отца, когда Томми застал их диалог.   Несомненно, письмо было адресовано Аде.   Несомненно, было много писем.   — Я вижу, ты всё ещё играешь в почтальона, — его тон был ровным. В нём не было ни капли теплоты, ни желания общаться.   Фрэнни проигнорировала насмешку. И она не огрызнулась в ответ. Она никогда этого не делала. — Фредди заслуживает знать, понимаешь? Он заслуживает шанса поступить правильно, шанса создать семью.   Каждый заслуживал семью.   Особенно Фредди Трон, который за несколько лет потерял мать, отца и брата (Томас Шелби когда-то был ему братом).   И хотя она с её отцом делали всё возможное, чтобы окружить его семейной заботой, — приглашали его на ужины, дарили подарки на день рождения, помогали ему чтить память родителей в годовщины их смерти, — Фрэнни хотела, чтобы у него было больше.   Фрэнни хотела, чтобы у него было это. Он был очень страстным человеком, всегда был таким. Его преданность политике была достаточным доказательством. И Фрэнни была свидетельницей его любви к Аде; этого нежного почтения, почти религиозного в каком-то смысле. Полного удивления, страсти, огня и детской игры.   О, Фредди и Ада.   Она так безоговорочно в них верила.   — Томми, — Фрэнни подошла на шаг ближе к столу и положила письмо поверх бухгалтерской книги так, чтобы оно было у него на виду. — Иногда в жизни два человека идеально подходят друг другу. И не потому, что это легко для них, или потому, что это правильно в глазах кого-то еще. Они идеально подходят друг другу просто потому, что так оно и есть.   Он на секунду прищурился, глядя на письмо. Затем его голубые глаза медленно и задумчиво скользнули вверх: от её рук, лежащих на столе, вдоль её тонких, как ивовые прутья, рук, до её серьёзных карих глаз.   — И это есть у Ады, — умоляюще произнесла она своим естественным мягким, нежным голосом. — И ты можешь помочь ей сохранить это.   Томми на мгновение замолчал.   Его глаза всё ещё были прищурены, почти снисходительно, как будто он думал, что она слишком много фантазирует.   Затем он переплел пальцы и прижал костяшки к губам, как это делают все задумчивые люди.   Фрэнни могла только наблюдать, как после долгой паузы Томми медленно поднялся со стула с письмом в руке, не сводя с него глаз.   На лицевой стороне конверта девичьим почерком, было написано: «Для глупого мальчика». Это был почерк не Ады, а Фрэнни.   Томми узнал ее почерк по бухгалтерским книгам букмекерской конторы. И не только по тому, что она много раз исправляла суммы Артура. Ее аккуратный почерк был на всех книгах, которые хранились всю войну, еще тогда, когда компания семьи Шелби была передана в умелые руки его тети Полли.   Несомненно, Франческа Рипли чувствовала себя обязанной работать за кров. Чтобы заработать себе на пропитание. Чтобы компенсировать тот факт, что она жила здесь, когда ресурсов было и так мало, а порции еды были такими урезанными.   Должно быть, помощь Полли с книгами казалась ей своего рода компенсацией.   — Томми, — её голос привлёк его внимание. — Это действительно правильный поступок.   — Почему? Потому что они идеально подходят друг другу? — голос Томми был мягким и нежным, но не особо добрым. Он покачал головой: — Ты всё ещё веришь в романтику, да? Я думал, ты уже повзрослела.   Она ощетинилась.   Ее щеки и шея вспыхнули.   Её поза, такая напряжённая и натянутая, как тетива лука, стала почти болезненным контрастом по сравнению с его расслабленной позой. Он стоял, прислонившись к стене, засунув руку в карман, закатав рукава до локтей, действительно расслабленный.   — Если взрослеть значит не верить в любовь, то я останусь ребёнком, — сказала Фрэнни строгим голосом или, скорее, настолько строгим, насколько могла. — Я лучше буду как ребёнок, чем одинокой.   — Думаешь, она не будет одинокой? — Его лицо оставалось относительно бесстрастным, но в глазах промелькнуло веселье. Это было почти... насмешкой.   — Нет. Мы у неё есть. И у неё будет он.   (Это был первый раз, когда Фрэнни и Томми были названы "мы". Но не последний.)     — У неё будет он, да? — Томми потёр подбородок. — Ты думаешь, что он будет с Адой?   — Я не думаю. Я знаю. — Она произнесла эти слова с уверенностью. — И я знаю, что он любит её.   Томми сделал паузу, затем медленно кивнул. — Ты права. —  Но как только плечи Фрэнни расслабились, он произнёс следующие слова. — Ты права, ты действительно не думаешь.   Ее губы приоткрылись в недоумении.   Томми помахал письмом. —  Позволь мне рассказать тебе, что Фредди в ней видит. Он видит автоматы, винтовки, боеприпасы и великолепную революцию.   Она прищурилась. — Пулемёты? Он что из Ирландской армии? —  Фрэнни наклонилась через стол, чтобы выхватить у него письмо, но он стоял слишком далеко и не собирался его отдавать. — Томми. Он любит её!   Он покрутил челюстью.   — Ты же знаешь, что это так, — настаивала она.   Фрэнни знала, что Томми очень способен любить. Она видела это по тому, как он любил свою семью, как всегда защищал их. По тому, что он решил остаться в этом старом доме, помогая своей тёте растить Аду и Финна, — в отличие от Артура, который уехал, как только у него появились средства, и в отличие от Джона, который поспешил создать собственную семью.   Томми был страстным мужчиной.   Преданный человек; амбициозный, семейный.   Но проблема была в том, как он любил.   Он держал нежные слова на языке, ожидая, пока его зубы не сгниют, а язык не усохнет, прежде чем он осмелится выразить какое-либо чувство.   Томас Шелби безумно любил.   (Она не была любительницей пари, потому что в Библии говорится, что такие вещи — корень всех зол. Но если бы ей пришлось делать ставку на что-то, Фрэнни бы поспорила, что любить Томми больно.   Она была готова поспорить, что его поцелуи причиняют боль. Что его губы оставляют синяки. Она считала, что он не умеет нежно держать за руку. Его пальцы сжимались, как у мертвеца. Она представляла, как он обнимает её, прижимая к своей крепкой груди, и она задыхается — да, в красивом смысле, но всё равно задыхается.   Только боль, боль, боль.   Тем не менее, юная Фрэнни могла бы возразить, что нелюбовь с его стороны причиняет больше боли.)    — У неё не будет жизни с мужчиной, который скрывается от правосудия, — сказал Томми низким и грубым голосом, снова опустив взгляд. — Если ты этого не видишь, то ты вообще ничего не видишь.   Её нижняя губа слегка дрогнула. Она прикусила её и покачала головой. — Я прекрасно всё вижу. Это ты предпочитаешь смотреть на мир так жестоко.   — Мир жесток, Фрэнни, — сказал он себе. — Я просто не хочу обманывать себя, думая, что всё иначе.   — Отдай ему письмо, хорошо?   Но письма, которое можно было бы передать, уже не было.   Потому что он бросил его в ближайший огонь, как только она произнесла эти слова.   Глаза Фрэнни расширились, и она, не раздумывая, обогнула стол и бросилась к камину. Пламя угрожающе заплясало, превращая письмо в обугленное воспоминание.   Импульсивно, по глупости, она протянула руку, надеясь забрать то, что осталось.   Но Томми был быстрее.   Он оттолкнулся от стены, как только она бросилась бежать, и теперь железной хваткой сжимал её запястье, оттаскивая назад, пока она не обожгла свою фарфоровую кожу.   (На мгновение, держа её, он подумал, что опоздал. Что она действительно обожглась. Но нет, она просто была такой тёплой от природы.)    Фрэнни поспешно вырвала руку из его хватки, и в этом движении сквозила невысказанная ярость. Теперь её щёки раскраснелись от раздражения, а не от девичьего смущения.   Лицо Томми, напротив, было чистым холстом, на котором ничего нельзя было прочесть.   Её грудь вздымалась и опускалась, дыхание было быстрым и прерывистым. — Ты… ты такой… — слова едва сорвались с её губ, прежде чем она оттолкнула его, упершись руками ему в грудь.   Силы удара было достаточно, чтобы его тело покачнулось, но совсем чуть-чуть.   Он смотрел на неё с невозмутимым спокойствием. Она смотрела на него влажными карими глазами; почва, после летней грозы.   — Скажи Аде, что Фредди уехал в Америку, — отстранённо произнёс Томми.   Она проигнорировала его, развернулась на каблуках и снова обошла стол. Её каблуки среднего размера цокали по половицам, пока она шла к выходу из гостиной.   — Или в Россию! — Небрежно добавил он.   Она застыла у двери, повернувшись к нему спиной.   — Аде было бы нехорошо рожать ребенка в одиночестве, — сказал он, явно приняв её паузу за согласие. — Ты всё ещё здесь только потому, что знаешь, что я прав.   Разочарование Фрэнни выплеснулось наружу одним быстрым движением. Она развернулась и подошла к столу. В порыве злости она схватила стопку наличных с края стола, и банкноты хрустнули у неё в пальцах.   — За костюм, который на тебе.   Томми смотрел на неё с тем же знакомым безразличным выражением лица.   Затем она вытащила ещё немного денег, указывая на остроконечную шапку, висевшую на крючке. — За твою корону.   Он даже глазом не моргнул.   Фрэнни сделала шаг назад, готовая уйти. Но затем она остановилась, глядя на деньги и плотно сжав губы.   Быстро подсчитав (взвесив пачку на ладони и оценив общую сумму), Фрэнни распределила деньги поровну. Немного смущенно она положила банкноты, которые держала в левой руке, обратно на стол, убедившись, что взяла только необходимое.   Ничего лишнего.   Ничего, что не принадлежало бы ей.   Томми наблюдал за происходящим, закатывая глаза так незаметно, что этот жест остался практически незамеченным.   (Лёгкое подергивание его щеки тоже осталось незамеченным — и ею, и им самим.)    Не говоря больше ни слова, Фрэнни развернулась на каблуках и ушла.   Ей хотелось захлопнуть за собой дверь, как она много раз видела, как это делала Полли после ссоры. Но всё, что она смогла сделать, — это тихо, но очень решительно щелкнуть замком.   Когда её шаги затихли на лестнице, ведущей в комнату Ады, Томми выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание.   Он предположил, что это был гнев.   Иначе почему бы его кровь была такой горячей?   Итак, он пнул стол с яростью, оставив вмятину на деревянной ножке и скол краски.   (В доме появился еще один синяк.)

∘₊✧──────✧₊∘

 

Спальня Ады Шелби была третьей комнатой от лестничной площадки, расположенной в дальнем углу второго этажа её дома.   Стены (которые были достаточно тонкими, чтобы не позволять использовать граммофон) были выкрашены в цвет яичной скорлупы. На полках стояли семейные безделушки, украденные множеством умерших родственников. А кровать (такая же скрипучая, как и половицы) занимала большую часть пространства несмотря на то, что была довольно узкой – она была придвинута к стене, прямо у подоконника.   В центре комнаты стояло кресло — старое, с изношенной и потрёпанной обивкой. На его спинке виднелся заметный ожог — Ада пыталась завить волосы Фрэнни раскаленными щипцами.   («О, Ада! Теперь меня никогда не полюбят!» — взвыла двенадцатилетняя девочка, когда её светлые локоны упали ей на колени, на что Полли посоветовала ей повзрослеть.)    Теперь Ада сидела в этом кресле, уставившись на камин, слегка ссутулившись и подтянув колени к груди. Это была защитная поза, которую она принимала всякий раз, когда груз мира становился для неё непосильным.   Она чувствовала жар пламени на своём лице, но это не помогало унять холод, который поселился в её груди за последние несколько дней.   — Оно у него?   — М-м-м. Да, — Фрэнни потеребила кожу вокруг большого пальца. — Я вошла, положила письмо на стол. Он взял его. Оно до сих пор там, внизу, с ним.   В любой другой день Ада обратила бы внимание на избыточное количество слов в этом ответе — явный признак того, что Фрэнни лгала или прикрывала ложь слоями технических подробностей (технически, письмо действительно все еще находилось с Томми, но теперь оно сгорело дотла).   Но сегодня был не обычный день.   У Ады не было такого дня уже целую неделю.   Итак, она рассеянно кивнула: — Хмм.   И снова в комнате воцарилась тишина. Тишина, которая, пожалуй, была слишком тихой, как будто само это пространство затаило дыхание, ожидая, что что-то нарушит тишину.   Ноги Фрэнни, которые теперь были свободны от каблуков и защищены только прозрачно-белыми чулками, рассеянно терлись о разноцветный коврик под ней.   Ада всё ещё смотрела на огонь.   Та новая рутинная тишина осталась.   Но потом: — Итак, Уильям...   Фрэнни моргнула, оторвав взгляд от покрытого ковром пола и удивившись внезапному вопросу. — Хм?   Упоминание об Уильяме Чэпмене заставило что–то затрепетать у нее в груди, девичий трепет и тихий страх, но она понимала, что делает Ада: она заполняла тишину обычным разговором, пытаясь притвориться, что все хорошо и привычно.   — Как он? — Ада отвернулась от камина, чтобы посмотреть на подругу.   — Он хорошо, — тихо сказала Фрэнни. Очарованная. Слова повисли в воздухе, как лёгкий вздох.   В начале недели они ещё дважды гуляли вместе. Познакомились поближе. А когда они не гуляли вместе из-за их индивидуальных рабочих графиков, Фрэнни всё равно видела его: он проходил мимо витрины магазина (хотя она была не на его пути), пока Фрэнни и её отец обслуживали покупателей.   Они обменивались улыбками, махали друг другу.   Гарольд ухмылкой наблюдал за происходящим.   — Папа очень доволен, — задумчиво произнесла Фрэнни. — Он рассказал о нём дяде Джереми.   Ада слегка фыркнула: — Уильям, должно быть, чёртов святой, если твой отец говорит о нём с проповедником.   — Он хороший. — повторила блондинка, как будто не было другого способа описать его. — Он такой... добрый. И немного застенчивый, понимаешь? Как будто он никогда не уверен, интересно ли мне то, что он собирается мне рассказать, но всё равно улыбается, потому что надеется, что мне будет интересно.   — Держу пари, что нет, — поддразнила Ада.   Фрэнни смеётся. —Я имею в виду футбол, я действительно не понимаю его.   —Ах, точно, он же футболист. — Ее лучшая подруга промурлыкала. — Настоящий, да? Не один из тех парней в пабе, которые называют себя футболистами только потому, что могут пнуть камень по Уотери-лейн в мусорное ведро .   — Ты имеешь в виду Джона?   — Ага.   — Нет, он не как Джон— Фрэнни покачала головой. — Но он игрок в запасе. Вратарь.   Голубые глаза Ады засияли любопытством. — Он переехал сюда, да?   — А, да. Из Лондона.   — Он уехал из Лондона на север, чтобы быть резервным вратарём. — Она наклонила голову. — Должно быть, ему немного грустно. Ему нормально, что он не играет в каждом матче?   — Что ж, я думаю, он правда увлечён этим, — сказала Фрэнни с теплотой в голосе. — Готова поспорить, он предпочел бы быть здесь, сидеть на краю поля, чем стоять за воротами в Лондоне.   — В этом есть смысл.   — Ага.   — Ты действительно любишь страстно увлеченных людей, да и саму страсть как черту характера.   Фрэнни застенчиво улыбнулась. — Ага.   — Ты же знаешь, что сказала бы Полли, — губы Ады озорно изогнулись. — Да, но зарабатывает ли он достаточно, чтобы жить на эти деньги? Страсть не приносит еду на стол. Ты же не можешь, чёрт возьми, есть страсть, не так ли?   — Ну, он… он на самом деле делает это не ради денег, — сказала Фрэнни, и её слова прозвучали более смущённо, чем она хотела. — Он не… ну, он не бедствует. Его отец — банкир.   Ада удивлённо, но не насмешливо приподняла брови. — Банкир? Из Лондона?   — М-м-м.   — Ну, неудивительно, что Гарольд его любит.   — Ой, перестань, — закатила глаза Фрэнни.   И хотя Ада знала, что на самом деле в этом не было никакого раздражения, она заметила, что поза ее лучшей подруги стала немного напряженнее.   (Несомненно, Фрэнни обманывала себя, думая, что в её будущих отношениях с Уильямом не будет абсолютно никакого делового элемента, что не будет никаких критериев, никаких реальных причин для женитьбы на нём, кроме любви, радости и страсти. . .   О, как Фрэнни любила страсть.)     Ада, заметив едва заметную перемену в настроении Фрэнни, быстро сменила тему, и её голос стал чуть мягче. — В любом случае, как он тогда выглядит? — Спросила она. — Твой Уильям. Он из Лондона, как и его шикарный папаша? Или он похож на футболиста?   Фрэнни моргнула, на мгновение погрузившись в раздумья, пока обдумывала вопрос. Её взгляд смягчился, она представила его.   — Он… высокий, — медленно начала она, словно взвешивая слова в уме. — У него каштановые волосы, растрёпанные, как будто он забыл их расчесать. Глаза у него тоже… каштановые, я имею в виду, не растрёпанные.   Ада фыркнула. — Да, я поняла.   Фрэнни игриво закатила глаза и продолжила. — Волосы на лице. Щетина, а не борода. Он сильный, но не мускулистый.   Брюнетка терпеливо кивнула.   (Но мысли Ады блуждали где-то далеко, пока её лучшая подруга продолжала перечислять физические достоинства своего поклонника. И не потому, что ей было скучно слушать об Уильяме Чепмене, а потому, что она поймала себя на том, что оценивает внешность Фрэнни.   Ах, Фрэнни, которая сидела на краю кровати, и изгиб её шеи и светлые волосы блестящие в тёплом свете камина. Фрэнни, чья кожа всё ещё была гладкой, как у юной девушки, не тронутой временем. Белые чулки и платье-комбинация подчёркивали её девичью фигуру.   Аде стало не по себе...   Это была не зависть.   Не совсем зависть.   В мягкой красоте и хрупком совершенстве Франчески Рипли было что-то такое, что казалось пришедшим из другой реальности.   Которой Ада больше не принадлежала.   Это была реальность, из которой она была изгнана на прошлой неделе.   Эта комната была капсулой времени, в которой они провели своё детство. На дальней стене был набросок рисунка, сделанный цветными карандашами. Это было большое кривое сердце, на котором были нацарапаны их инициалы. Угол двери был скошен, потому что Фрэнни немного не рассчитала, когда делала колесо. На занавеске было подпаленное пятно, после того как Ада и Фрэнни курили, и сигарета попала на шторы.   Теперь всё это кажется таким далёким.)    — И у него такая манера смеяться, как будто он всегда чем-то доволен, даже когда никто не радуется, — говорила Фрэнни, когда Ада снова прислушалась. — Это мило.   — Значит, ты сражена наповал.   Она почувствовала, как горят её щёки, а сердце трепетно забилось. —Сражена наповал? Звучит ужасно.   — А его руки? — спросила Ада.   Фрэнни моргнула. — Руки?   — Они большие?   — Что?   — Ну они большие? — переспросила брюнетка.   — Наверное, да. Я не особо на них смотрела.   — Потому что ты знаешь, что это значит, — задумчиво произнесла Ада. — Чем большие руки, тем больше...   Светлые брови Фрэнни в замешательстве нахмурились. — ...Перчатки?   Повисла тишина, прежде чем комнату наполнило хихиканье Ады — звук, которого не было слышно в последние несколько дней. Фрэнни могла только смотреть, не зная, гордиться ли ей своим достижением или смущаться.   Дверь в спальню открылась как раз в тот момент, когда смех Ады затих.   Вошла Полли Грей, её лицо было усталым, как всегда после разговора с Томасом Шелби. — Что смешного?     — Не уверена, — призналась Фрэнни.   — Видишь, теперь я знаю, почему беременна я, а не ты, — фыркнула Ада.   Слова повисли тяжелым грузом.   Фрэнни и Полли переглянулись.   Настроение Ады быстро испортилось.   — Почему вы двое всегда сидите в этой чёртовой темноте? — спросила Полли, откашлявшись. Она прошла через всю комнату и раздвинула шторы, впустив солнечный свет. — Вот почему ты такая бледная.   — Думаю это генетика, — сказала Фрэнни.   — Хватит дерзить.   Блондинка в замешательстве нахмурилась, не понимая, что такого дерзкого было в её словах. Но Франческу Рипли учили никогда не задавать вопросов старшим, поэтому она просто вздохнула про себя.   Полли отошла от занавесок и села в кресло напротив Ады. Её взгляд был пристальным, неподвижным, как будто она смотрела сквозь девушку.   Ада нервно сложила руки на коленях, и её лицо вытянулось от беспокойства. Но, несмотря на всё это, в её глазах теплилась упрямая надежда — последнее мерцание света перед тем, как его поглотит тьма.   (Фрэнни хотела, чтобы этот свет жил.)   — Кстати, о бледности, — Полли тихонько прицокнула языком, глядя на лицо племянницы. Она опустила взгляд на живот Ады. — Чем дольше ты будешь тянуть, тем хуже будет.   Фрэнни слегка нахмурилась.   — Поверь мне... я знаю, — призналась женщина после короткой паузы. Её лицо помрачнело, но в том, как она посмотрела на Аду, промелькнула нежность. — Мне было шестнадцать. И я не осмеливалась никому рассказать.   — Полли, Фредди вернётся, — настаивала Ада, и в её голосе звучала хрупкая нотка отчаяния. И надежды.    (Это была надежда, которую Полли слышала в голосах многих женщин, живших до неё, и теперь она могла сказать, что слышала её и в голосах обеих девушек в этой комнате. Этот наивный тон веры; веры в то, что любовь побеждает всё.)    — Я отправила письмо, — прошептала Ада.   Фрэнни ковыряла кожу на большом пальце.   — В конце концов, я сделала это сама, — продолжила Полли, как будто Ада не произнесла ни слова. — Я сделала это с собой... и чуть не умерла.   Фрэнни заметила, что в конце её голос слегка дрогнул, и боль проявилась, несмотря на её обычную сдержанность. Она не слышала, чтобы Полли была такой уязвимой со времён войны.   — Он не вернется, — прохрипела Полли. — Они не возвращаются. И зачем им это? Ты знаешь слова. Ты шлюха, а ребёнок — бастард. Но для мужчины, который не возвращается, такого слова не найдётся.   Последовала долгая пауза.   Глаза Ады, широко распахнутые и пытливые, встретились с глазами Полли. Но в них не было утешения. Только твёрдость, как у правды, которую Полли была вынуждена осознать много лет назад. Правды, которую Ада теперь должна была узнать сама.   — Это тебе урок, — сказала Полли, на мгновение встретившись взглядом с Фрэнни. — И однажды, в день твоей свадьбы, рядом с тобой будет хороший мужчина.   Блондинка поудобнее устроилась на кровати.    (Полли говорила о будущем, которого ни одна из девушек ещё не могла полностью осознать.)   Она перевела взгляд с Фрэнни на Аду. — И ты пойдёшь к алтарю, зная, что он из тех мужчин, которые остаются. — Тон Полли был похож на мудрый совет. — Ты не просто будешь надеяться на это. Ты будешь знать это наверняка. И ты действительно захочешь, чтобы это был он.   Фрэнни не знала, что делать с этим мудрым советом.   Ада не знала, плакать ей или кричать. У неё задрожали губы. И сдавило горло. Она не была готова услышать это, не сейчас, не от женщины, которая её вырастила, которая видела то, что Ада даже не могла себе представить.   — Эта женщина в Кардиффе. — Полли встала, отряхивая платье. — Мы поедем послезавтра поездом.   Никаких аргументов или возражений.   — И, может быть, потом мы сможем сходить в замки в качестве угощения, — добавила она, стараясь, чтобы это звучало не так пугающе. — Мы даже возьмём с собой Фрэнни. Посмотрим, сможет ли она наконец-то убедить тебя поиграть с ней в принцессу после стольких лет.   Блондинка кивнула. — Я очень постараюсь.   Ада выдавила из себя слезливую улыбку.   (Как она могла играть в принцессу? Она уже даже не была девочкой. Фрэнни снова придётся играть одной.)     — Значит, послезавтра, — объявила Полли.   Больше нечего было сказать.   Слова Полли повисли в воздухе, и, цокая каблуками по полу, она вышла за дверь и исчезла в тёмном коридоре.   Ада сидела неподвижно, уставившись в пространство, где только что сидела Полли, не в силах избавиться от тяжести услышанных слов. И от мысли о том, какая судьба её ждёт.   Фрэнни, находившиеся позади неё, пошевелилась, её розовые губы сжались в тонкую линию. Слова Полли тоже глубоко засели у неё в груди.   (Особенно слова о свадьбах, о том, как они идут к алтарю и по-настоящему хотят мужчину у алтаря; по-настоящему знают его настолько, чтобы понимать, что он останется с ними навсегда — мужчины так редко поступают.   И всё, что было сказано до этого, тоже задели её за живое. Предостерегающая история Полли; напоминание о том, как легко можно изменить свою жизнь. Трагическая история молодой девушки, которая едва не погибла в попытке спасти себя. Как все изменилось из-за того, что её бросил мужчина.)   Ни Фрэнни, ни Ада не знали, во что ввязываются, но одно было ясно: предстоящий путь, путь любви и смятения, не будет лёгким.  

∘₊✧──────✧₊∘

  

На следующее утро всё было спокойнее.   Каблуки Фрэнни тихо постукивали по деревянному полу, когда она помогала отцу пройти в гостиную, и этот звук сливался с глухим стуком его трости.   Гарольд опирался на трость, делая каждый шаг медленно, но уверенно. Однажды он пошутил, что постукивание трости служит ему тихим метрономом, отсчитывающим его боль.   — Осторожно, — сказала Фрэнни, подводя его к потертому креслу у камина.   Огонь лениво потрескивал, отбрасывая длинные тени, которые плясали на стенах уютного дома Джеремайи Иисуса.   — О, перестань суетиться, Франческа, — вздохнул Гарольд, осторожно опускаясь в кресло. Его карие глаза заискрились нежной любовью, когда он посмотрел на дочь. — Я не ребёнок. На самом деле, осмелюсь сказать, что я отец — научил тебя всему, что ты знаешь.   Джеремайя усмехнулся, стоя у кофейного столика. Его голос был низким и глубоким, как церковный колокол, и отдавался в костях. — Друг мой, ты только и умеешь, что отговаривать от здравых мыслей. Надеюсь, ты не научил её и этому только что.   — Нет, — начал Гарольд шутливым тоном. — Я также учил её Левиту.   Джеремайя хмыкнул. — А Иезекииль был слишком сложным для тебя, чтобы его обучать?   Фрэнни не могла не улыбнуться, пока они продолжали подшучивать друг над другом. И когда их смех эхом разнёсся по комнате, она почувствовала, как её переполняет знакомая волна благодарности и любви — к ним обоим, к её отцу, такому теплому и достойному, и к её дорогому крёстному, с его мудрым остроумием и громким смехом.   Она не могла не чувствовать себя счастливой.   (Рассказы Полли Грей о том, как её бросил отец ребенка, всплыли в её памяти, словно острое напоминание. Но отец Френни не ушел.   Гарольд остался. И сделал это без горечи и сожаления. Он был терпеливым отцом, таким добрым, игривым и заботливым. Он наполнял их уютный дом только радостными звуками: нежным смехом, тихими молитвами и мягким жужжанием швейной машинки.)    — Я оставлю вас двоих, раз я вам больше не нужна, — поддразнила Фрэнни, переводя взгляд с отца на Джереми, которые всё ещё посмеивались.   Они попрощались, и Фрэн сообщила отцу, что вернётся, чтобы забрать его домой до захода солнца. Когда она переступала порог гостиной, выходя в коридор, позади неё раздался голос Гарольда:   — Ты ведь не собираешься благословлять фотографию Роберта, Джимми?   Джеремайя, всегда готовый съязвить, ответил своим хриплым голосом. — Что ж, мы не можем благословлять человека, который половину своей жизни притворялся евреем. Ты же знаете, как это бывает.   Раздался весёлый смех Гарольда, полный любви к их покойному другу; эта шутка была нежным напоминанием о том, какое легкое между ними было дружеское общение.   Другом, о котором шла речь, был, конечно же, Роберт Трон. Его портрет висел на стене у камина, края рамки потемнели от времени. На фотографии Роберт был запечатлён в молодости; он был стройным мужчиной с аккуратно подстриженной бородой. На его лице застыла почти улыбка, как будто он был пойман на какой-то шутке, понятной только ему.   Глаза на портрете были полны спокойной мудрости, но в них проглядывало озорство — напоминание о том, каким был Роберт: человеком, который мог рассмешить Гарольда и Джереми, как бы это тяжело ни было.   Фрэнни не смогла сдержать улыбку, когда тихо закрыла за собой дверь. В комнате всё ещё витала атмосфера дружбы.   Выйдя на прохладный воздух и тихо скрипнув дверью, она помахала на прощание Исайе Иисусу, шестнадцатилетнему сыну Джеремайи, который сидел на крыльце с открытой Библией на коленях.   Мальчик был красив — высокий для своего возраста, обаятельный и смуглый. У него были тёмные глаза, как у отца, и они встретились с её взглядом, когда она подошла.   Фрэнни заметила газету о скачках, наполовину спрятанную под страницами Библии.   — Исайя, — сказала она, покачав головой в притворном неодобрении. — В этой Библии нет упоминаний о «Спортивной жизни», не так ли?   Губы Исайи дрогнули в понимающей усмешке. — Может, у царя Соломона были свои лошади.   Фрэнни приподняла бровь, взглянув на открытую Библию, прежде чем игриво посмотреть на него. — Я читала эту версию. Там ничего не говорится о ставках на скачках, Исайя.   Улыбка мальчика стала ещё шире. — Может, ты пропустила примечания.   Фрэнни рассмеялась, качая головой в ответ на его дерзкий ответ. — Ты безнадежен.   В её голосе звучала мягкость, которая выдавала, как сильно она о нём заботилась. Он был для неё почти как младший брат, хотя уже был на пути к тому, чтобы стать взрослым мужчиной (таким мужчиной, которого трудно было удержать в узде; он интересовался ставками и рассказами о печально известных ограблениях и подтасовках на скачках).   — Только не дай дяде Джереми застать тебя с этим, — предупредила она его, кивнув на газету.   Исайя довольно небрежно пожал плечами, и на его лице отразилось нечто среднее между вызовом и нежностью — классический образ, который делал его таким привлекательным. — Я рискну. Кроме того, он слишком занят смехом с твоим отцом, чтобы заметить, что я делаю.   — Ладно, береги себя, — сказала Фрэнни с выражением весёлой снисходительности. — Скоро увидимся, да?   Он помахал рукой, и на его полных губах появилась искренняя улыбка. — Береги себя, Фран-ман.   Шум оживлённого Бирмингема наполнял её уши, пока она шла по улице: дребезжание старых трамваев, грохот конных повозок и отдалённый гул заводов.   Тяжесть прошедшего дня, казалось, давила на неё по мере приближения к дому, но сейчас она чувствовала себя легче: легче после тепла камина и добродушного настроения отца.   Но как только она завернула за угол, её остановил странный звук.   Это был мягкий стук копыт, но не совсем обычный ритм работающей лошади. Это было что-то гораздо более тревожное.   В воздухе раздалось резкое ржание, за которым последовал скрежет копыт по камню.   Обернувшись на шум, Фрэнни заметила красивого белого жеребца. Его белоснежная шерсть резко выделялась на фоне сажи Смолл-Хита. Бока лошади вздымались, когда она фыркала и ржала. Она нервно мотала головой, широко раскрыв от страха глаза и шевеля ушами.   Промышленный шум Бирмингема явно напугал бедное животное: в воздухе было слишком много грохота и лязга, с которыми не могло справиться даже такое привыкшее к шуму существо, как это.   И тут Фрэнни увидела его.   Томас Шелби стоял рядом с лошадью, нежно поглаживая её по шее и тихо успокаивая. Его взгляд был устремлён на животное, брови нахмурены, он пытался его успокоить.   Он всегда умел находить общий язык с лошадьми, Фрэнни это знала. Что-то в его спокойном, властном присутствии, казалось, успокаивало животных.   — Спокойно, мальчик. Тише, тише, ш-ш-ш, — успокаивал Томми, прижимаясь лбом к морде лошади. — Ш-ш-ш. Во Франции мы говорили… ш-ш-ш, во Франции мы бы сказали, что это просто оркестр мюзик-холла.   Фрэнни замедлила шаг и сделала вид, что смотрит в витрину магазина.   — Это просто тромбоны и тубы, вот и всё. Это просто шум. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. — Он продолжал бормотать. — Это просто шум. Эй. Это просто шум. К этому привыкаешь. Это просто шум. Хороший мальчик. Хороший мальчик.   Убедившись, что лошадь стоит ровно, Томас Шелби снова взял поводья и повел животное вперед.   Фрэнни замешкалась, услышав, как он и его конь уверенно приближаются. Она почувствовала напряжение в груди, когда в её памяти всплыли воспоминания об их последнем споре. Он был так уверен в своих убеждениях (страстный мужчина, инстинктивно стремящийся защитить свою сестру), а она твёрдо стояла на своём (девушка, которая верила в любовь).   Она до сих пор слышала резкие слова, которыми они обменивались. Она до сих пор чувствовала вмятины на его груди под своей ладонью, когда отталкивала его. Она спомнила шуршание денег, которые стащила с его рабочего стола.   Как унизительно.   Какими отвратительными были все эти злобные поступки...   Фрэнни не гордилась этим; она была воспитана лучше. Лучше пока не высовываться, подождать, пока пройдёт больше времени, а потом притвориться, что вчерашнего спора никогда не было.   Но, похоже, у Вселенной были другие планы. Потому что, когда Томми проходил мимо неё, Фрэнни почувствовала, как к её спине прижалась лошадиная голова.   (Томми знал, что это произойдет; у ее шампуня был яблочный аромат. И запах его был почти так же очевиден, как и ее неудачная попытка увернуться от него.)   Фрэнни, покраснев, обернулась.   Лошадь продолжала тыкаться носом.   Она медленно подошла ближе и протянула руку, чтобы погладить гладкое тело лошади. Её тепло передалось кончикам её пальцев, и вскоре животное потянулось к ней.   Фрэнни почувствовала, как её охватывает волна облегчения. Она всегда питала слабость к лошадям. — Какое у него имя?   Томас взглянул на неё с непроницаемым выражением лица. — У него его нет.   Фрэнни слегка нахмурилась и покачала головой, словно разговаривая сама с собой. — У бедного мальчика должно быть имя, — пробормотала она.   Томми не ответил.   В разговоре наступило затишье, между ними повисло напряжённое молчание.   Фрэнни наконец нарушила молчание, и её слова прозвучали мягче, чем она хотела. — Извинения будут уместны.   Он уставился на неё. — Верно.   Между ними повисла долгая пауза, в которой повисли слова.   Томми медленно моргнул. — Ну...   Она нахмурила брови. — Ну...   — У меня назначена встреча.   — И что? — Она нахмурилась в замешательстве сильнее.   Он прищурился. — Я не могу ждать весь день.   Фрэнни разинула рот. — Ты ждёшь?   — Не я хранил секреты.   (Передавала письма между его сестрой и разыскиваемым коммунистом. Обеспечивала ложное алиби, чтобы Ада могла пробираться куда-то глубокой ночью, несмотря на то, что в этом чёртовом городе небезопасно и днём. Это было безответственно, по-детски и глупо. И Томми не извинялся за то, что злился.)    — Всё, что ты делаешь, — это хранишь секреты, Томми, — Фрэнни покачала головой, её голос был таким же ровным и недоверчивым.   Он снова взглянул на неё, но уже более настороженно. — Не об Аде.   — Потому что она никогда бы тебе их и не рассказала.   — Но она расскаывает тебе, — сказал он, понизив голос. Почти до шепота.   Фрэнни медленно кивнула. — Да.   — Все тебе всё рассказывают.   — Только не ты.   Томми посмотрел в сторону. — Только не я.   На мгновение они оба замолчали.   Фрэнни подумала, что разговор, должно быть, окончен, и на прощание ещё раз похлопала лошадь. Но прежде чем она успела сделать шаг назад, Томми заговорил.   — Тебе нравятся лошади? — спросил он.   Её губы дрогнули. — Я их люблю.   (Томми знал это. Он помнил, как, когда Фрэнни была младше, она просила дядю Чарли позволить ей прокатиться без седла. Она хотела быть похожей на Аду, чьи руки и ноги свободно развевались на ветру. Но Чарли всегда отказывал.)   — Однажды я попросила Чарли позволить мне прокатиться без седла, когда Полли повела нас во двор на день рождения Ады. — Фрэнни слегка улыбнулась, вспоминая своё детство. — Но он мне не разрешил. Сказал, что у меня слишком мягкие кости.   — М-м-м. — Томми потёр нос.   Она предположила, что он не помнит и не хочет вспоминать тот день, когда она вела себя как обычная девчонка, поэтому Фрэнни снова сосредоточилась на белой лошади.   Еще один миг тишины.   — Я не буду извиняться, — внезапно сказал Томас без каких-либо эмоций в голосе. — Потому что я никогда не стану извиняться за то, что хочу, чтобы Ада была в безопасности.   — Я тоже не буду, — пробормотала Фрэнни.   — Верно. — Он провёл языком по щеке и подвигал челюстью. — Хорошо. Никаких извинений.   Услышав эти слова, Франческа Рипли насмешливо сморщила нос. Она сочла забавным, что причина, по которой он отказался извиниться, была не из гордости, а из семейных соображений и принципов.   Томми смотрел, как она морщит нос, как рассеянно гладит лошадь и слегка хихикает, когда животное кусает её за руку.   — Как насчёт того, чтобы я свозил тебя на скачки?   Фрэнни удивлённо моргнула. — Что?   — На скачки.   — Почему?   — Это не извинение, — ясно дал он понять.   Она прикусила нижнюю губу, сдерживая смех. — Да, нет, я поняла. Так почему?   (Её сердце бешено колотилось.)    — Посмотреть на лошадей, — ответил он так, словно это было так просто. Как будто не было никакой скрытой цели. Никаких расставленных ловушек.   — Эм, ладно. Когда?   Теперь настала его очередь спросить. — Когда?   — Возможно, я буду занята в тот день.   — В следующий четверг.   Она слегка кивнула. — Хорошо.   — Не занята? — спросил он, слегка удивлённый.   — Нет, — пробормотала Фрэнни.   Томми кивнул. — Хорошо.   Это слово из шести букв повисло в воздухе между ними, став теперь более мягким. Казалось, что они скрепили обещание, хотя ни один из них его не давал.   Томми слегка потянул за поводья, приближая лошадь к себе. Блондин сделал шаг назад, наблюдая, как он садится в седло с ловкостью мальчика, выросшего в конюшне.   Прежде чем он успел пришпорить безымянную лошадь и пустить её вскачь, Фрэнни окликнула его чуть более игривым голосом. — Ещё одолжение!   Томас остановился и слегка повернулся, приподняв бровь.   — Грейс. Моя подруга, барменша, — она переступила с ноги на ногу. — Она любит петь.   Повисла долгая пауза, пока он ждал, что она продолжит, а Фрэнни ждала, что он подтолкнёт её к продолжению.   Наконец Томми заговорил, едва шевеля губами и снова приняв скучающий вид. — Рад за неё.   Фрэнни покачала головой, улыбаясь его отсутствию энтузиазма. — Она хочет петь в «Гарнизоне». Она слишком боялась попросить тебя об этом сама.   — Но не ты.   — О, ты меня пугаешь, Томми, — таков был её ответ, и он был честным, хотя природа её страха всё ещё оставалась неясной.   (В детстве она боялась, что он её отвергнет. В подростковом возрасте она боялась, что он никогда не увидит в ней ничего, кроме маленькой подруги Ады; что он женится, так и не узнав её как личность, как взрослую женщину.   Теперь природа её страха была странной. В каком-то смысле неизвестной. Были ли это его грехи? Его печально известная жестокость? Его холодные глаза? Его способность заставлять её чувствовать себя глупой маленькой девочкой, в то время как остальное общество всегда относилось к ней как к женщине, которая старше её по годам?)    — Я тебя пугаю, — повторил он.   — Да. Но она загадала желание.   — Значит, ты джинн?   Её щёки покраснели. — Нет.   Выражение лица Томми не изменилось, но его глаза блеснули. — Я джинн?    (Ты — костёр. Она хотела сказать. Ты дымишься. Ты заставляешь меня задыхаться. Ты сжигаешь людей заживо. Но ты произносишь желания вслух, и они сбываются.)   — По субботам, — сказала Фрэнни мягким, чуть более умоляющим голосом. — Пусть все поют, хорошо? Пожалуйста.   Томми ответил не сразу. Он сидел верхом на лошади, не сводя с неё голубых глаз. И спустя, казалось, целую вечность, он наконец кивнул. Это было едва заметное, почти пренебрежительное движение.   — Что-нибудь ещё?   Она не уловила сарказма в его словах.   — А мне можно попросить тебя о чем-нибудь ещё? — почти застенчиво поинтересовалась Фрэнни.   Томми удивился, что она так смело просит добавки; та самая девочка, которая голодала, потому что стеснялась попросить добавки.   Но отсутствие устного отказа с его стороны было воспринято как приглашение продолжить.   Теперь она подошла к нему чуть ближе, её голос был мягким, но твёрдым, как всегда, когда она говорила о сердечных делах. — Я написала письмо. Фредди. Чтобы компенсировать то, что ты сжёг.   Он стиснул челюсти.   — Ты не обязан отдавать его ему, — терпеливо добавила девушка, не желая повторения вчерашнего. — Но я сказала Аде, что у тебя есть письмо для Фредди. Это была откровенная ложь. И я не могла спать спокойно, зная об этом.   Томми не знал, что ответить. Он настороженно посмотрел ей в глаза, но в этих голубых, как океан, глазах что-то мягко мерцало.   — Итак, — она сняла с плеча белую сумочку и порылась в ней. Через секунду в её руке было письмо, и она протянула его ему. — Просто возьми его.   Томми пришлось немного наклониться с лошади и протянуть руку, чтобы взять его у неё.   Их пальцы соприкоснулись.   Его, холодные и грубые.   Её, нежные и теплые.   Томми почувствовал, как его рука инстинктивно сжалась в кулак, и конверт чуть не порвался в его руке.   Затем, прищёлкнув языком и не попрощавшись как следует, он пришпорил коня и ускакал прочь.   Фрэнни тяжело сглотнула, сердце у неё было в горле, а ладонь горела. 

 

∘₊✧──────✧₊∘

 

На следующий день солнце залило золотистым светом оживлённый вокзал Бирмингема, превратив кирпичи и булыжники под ногами в приглушённую янтарно-коричневую размытую картину.   — Кажется, там есть свободные вагоны, — сказала Полли низким, но резким голосом, указывая на дальний ряд ожидающих поездов.   Фрэнни и Ада шли по бокам от неё, как две тени, взявшись за руки и следуя за ней. Они были похожи на школьниц, невинных и ничего не подозревающих, которые идут за учительницей на прогулку.   Мягкое шарканье их ботинок заглушалось звуками вокруг: гулом разговоров, стуком каблуков по камню, слабым свистом далёких поездов.   Фрэнни, одетая в бледно-голубое платье с кружевной отделкой, осознавала важность момента. На её щеках появился лёгкий румянец, но не от тёплой погоды, а от маленькой лжи, которую она сказала отцу.   («Туристическая поездка», — так она это назвала. Она не могла объяснить правду: что сопровождала свою лучшую подругу, чтобы помочь ей пройти через испытание, с которым ни одна женщина не должна сталкиваться в одиночку, — аборт отпрыска её беглого любовника-коммуниста.)   — Господи, — прошипела Полли, когда они завернули за угол и вышли на платформу.   Фрэнни подошла, чтобы спросить, но Полли остановилась так резко, что обе девочки врезались в неё сзади. И как только она выпрямилась, взгляд Фрэнни упал на знакомую фигуру.   — Фредди? — блондинка разинула рот.   Он стоял там, слегка улыбаясь, прислонившись к столбу, словно у него было в запасе всё время мира.   Его карие глаза сверкнули, встретившись с её взглядом, и в них заплясали те же озорные искорки, из-за которых он всегда казался немного диковатым — даже в детстве.   Ада высвободила руку из руки Фрэнни, и воздух между ними затрепетал, когда она сделала шаг вперёд. — Ты вернулся?   В её голосе слышалось недоверие и что-то ещё. Что-то более мягкое, эмоция, которой Фрэнни не могла подобрать название.   — Я… — голос Фредди дрогнул, когда он опустил взгляд на её живот. Он не мог разглядеть едва заметную выпуклость под пышной юбкой и длинным пальто, но знал, что она там. Что она всё ещё там. — Я получил наводку.   — Фредди, — быстро сказала Полли, сверкнув глазами. — Томми тебя убьёт.   — Это Томми мне сообщил, — ответил Фредди с ухмылкой. Ухмылка, казалось, растянулась ещё шире, когда он увидел их ошеломлённые лица. — Может, у него всё-таки есть сердце.   Фрэнни и Полли переглянулись, и тяжесть этих слов повисла в воздухе между ними.   Улыбка Полли, мягкая, но гордая, сама по себе была ответом.   Фрэнни улыбнулась в ответ, но улыбка получилась какой-то вымученной. И она не была уверена, что это было: внезапное тепло в груди или то, как сильно горела её шея от очень неприятного жара.   — Он передал мне сообщение, — сказал Фредди, подходя на шаг ближе к Аде.   Брюнетка оживилась. — Моё письмо.   Фрэнни воспрянула духом. — Моё письмо.   — Это было не письмо, — продолжил Фредди, и его ухмылка стала шире. — Маленькая записка. В ней говорилось: «Уезжай из города и забери её с собой». — Он сделал ещё шаг, потом ещё один, и вот уже стоял на одном колене перед Адой. — Итак, Ада Шелби,   Слова повисли в воздухе, и Фрэнни почувствовала, как что-то изменилось.   В глазах Ады заблестели слёзы, когда она посмотрела на мужчину, который пришёл за ней.   — Ты выйдешь за меня замуж?   У Фрэнни перехватило дыхание, когда голос Ады нарушил тишину.   — Да, — прошептала Шелби, чуть не разрыдавшись, — Да. — Она протянула дрожащую руку, и Фредди надел ей на палец изящное серебряное колечко. —  Да, Фредди. Да, да, да.   Кольцо отражало свет, сверкая ярче, чем лезвие бритвы.   — Думаешь, она сказала «да»? — пошутила Фрэнни, с трудом сглотнув, её голос дрожал.   Фредди рассмеялся, но в этом звуке слышалась тихая нежность. Он встал и обхватил ладонями лицо Ады, притягивая ее к себе для поцелуя – поцелуя такого нежного и такого полного страсти, что у Фрэнни чуть не заболела грудь от этого.   Когда поцелуй наконец прервался, Ада быстро повернулась к своей лучшей подруге и тёте, и её веснушчатое лицо вспыхнуло от девичьего счастья.   — А-а-а-а! — завизжали Фрэнни и Ада, и смех Полли смешался с их громкими криками.   Фредди прислонился к столбу и наблюдал за ними с удивлённой улыбкой. Улыбка смягчилась, когда он увидел, что Фрэнни выскользнула из их объятий.   Она поспешила к нему, шагнув в его пространство, прежде чем он успел отстраниться.   Она обвила его шею гибкими руками и прижалась заплаканной щекой к его вздымающейся груди. Её успокаивал слабый запах табака и кожи.   Его рука, тёплая и уверенная, лежала на её спине, пока он медленно покачивал её, словно пытаясь утешить, хотя и не понимал, в чём дело.   — Я счастлива, — прошептала она, хотя её слова казались слишком незначительными по сравнению с тем, что она не могла сказать.   — Действительно? — поддразнил Фредди.   — Ладно, хорошо, — Полли хлопнула в ладоши, когда они с племянницей расцепили руки. — Вы двое садитесь в этот поезд и уезжайте отсюда.   Ада быстро собрала свои вещи, её глаза сверкали от волнения, когда она поцеловала Фрэнни на прощание в щёку. Блондинка быстро поцеловала её в ответ: в обе щёки, в лоб, в нос.   — Ты ведь приедешь в гости, да? — прошептала Ада.   — Самое позднее — завтра, самое раннее — сегодня вечером, — пошутила Фрэнни, с трудом сглатывая комок в горле.   Ада рассмеялась и потянула Фредди в сторону поезда, излучая радостное возбуждение.   Но прежде чем они успели подняться в вагон, Фредди резко остановился.   Его челюсть упрямо сжалась, и хотя в уголках его рта всё ещё играла усмешка, голос стал серьёзнее. Под юмором скрывалось что-то ещё.   — Мы никуда не уйдём, Ада.   Ада моргнула, на её губах заиграла растерянная улыбка. — Фредди, в Кардиффе всё в порядке. В любом месте, кроме этого, всё в порядке.   — Нет, — он покачал головой. — Мы с тобой останемся здесь и поженимся.   Фрэнни искренне восхищалась тем, что Фредди Торн никогда не боялся идти против течения, прокладывать свой собственный путь, невзирая на последствия.   Казалось, он никогда не сомневался в себе, никогда не колебался в своей вере в то, что всё, чего он хочет, принадлежит ему.   И в тот момент он захотел Аду. Он захотел её здесь, в Бирмингеме. Не в каком-то отдалённом месте, где они могли бы прятаться, как испуганные дети. Нет, здесь, где всё было сложным, опасным и настоящим.   — Я не боюсь Томми Шелби!   Полли плотно сжала губы.   Фрэнни в волнении закусила губу.   Но Ада... её губы приоткрылись, и она тихо рассмеялась при мысли о том, что Фредди не сдался перед её братом.   Фрэнни подумала, что в том, как она поддалась абсурду, как расширились её зрачки от обожания этого мужчины, который всегда отталкивал её, всегда бросал ей вызов, всегда любил её с такой страстью, было что-то от Ады.   А потом, не раздумывая, Ада потянулась к нему и обхватила его руку своими пальцами. Казалось, что мир вокруг них сузился, пока не осталось ничего, кроме них двоих, стоящих здесь, на этой платформе, и их неразрывной связи.   И пока они стояли, потерявшись друг в друге, Фрэнни почувствовала, как у неё сдавило грудь.   (Внутри неё расцвело желание, тихая боль. Она наблюдала за ними, за тем, как они были совершенны в своей любви, так уверены в себе, так бесстрашны и так уверены.   Это была не зависть.   Не совсем зависть.   Это была тихая тоска по такой любви — дикой, необузданной и полной огня.   По любови, которая не дрогнула перед лицом опасности. По любови, которая не знала границ и не ведала страха.   И в этот момент Фрэнни поняла, что жаждет этого больше всего на свете.    Страсть, страсть, страсть.)  

∘₊✧──────✧₊∘

  

Жилье Рипли было тихой гаванью, расположенной прямо над ателье, где отец Фрэнни, Гарольд, целыми днями шил костюмы для мужчин Бирмингема.   Кухня была очень скромной: вдоль стен стояли полки с консервными банками и старой посудой, а выцветшая кружевная занавеска (сшитая Гарольдом и Фрэнни зимой, когда она была ребёнком) висела на окне и колыхалась от вечернего сквозняка.   На кухне пахло свежеиспечённым хлебом вперемешку с аппетитным ароматом жареной баранины.   За потертым деревянным столом сидела Фрэнни, аккуратно сложив руки перед собой, ее светлые волосы блестели в тусклом свете.   Слева от нее сидел Уильям Чэпмен, высокий и лощеный, в своем темном костюме, накрахмаленном и безукоризненном. Он выглядел настоящим лондонцем, каким и был, даже здесь, в Бирмингеме, где слабый аромат дорогого одеколона смешивался с землистым воздухом города.   Его осанка была безупречной (прямая спина, расправленные плечи), но он не был суровым. На самом деле, когда он поворачивался и смотрел на Фрэнни, в его глазах была нежность; милая, прекрасная Фрэнни.   Гарольд, опираясь на трость, лучезарно улыбнулся им. — Франческа, ты превзошла саму себя.   — Он пытается сделать так, чтобы я тебе понравилась, Уильям, — прошептала Фрэнни. — Я только испекла хлеб.   Молодой человек усмехнулся. — И какой это был прекрасный рулет. — Затем он повернулся к ее отцу, одарив его сердечной улыбкой. — Ягненок был прекрасен, мистер Рипли. Я бы сказал, что он так же хорош, как и компания.    (Он был из тех, кто обдумывает каждое слово, прежде чем его произнести, его манеры были отточенными, а голос — размеренным.)   — Вы слишком добры, Уильям, — голос Гарольда стал мягче. — Теперь я понимаю, почему Франческа так вас любит. Она — моя гордость и радость. Умная девочка. Я заметил, что она редко ошибается в своих суждениях о людях.   Фрэнни почувствовала, как краснеют её щёки от комплимента, но она не возражала. Это была та похвала, с которой она выросла, та, от которой её сердце всегда немного замирало.   Гарольд с его прищуренными глазами и доброй улыбкой создавал ощущение безопасности.   Через некоторое время Гарольд извинился и пошёл мыть посуду, тихо постукивая тростью по полу, когда поднимался из-за стола.   — Я сам возьму, Франческа, — сказал он, увидев, что она начинает вставать. — Ты с Уильямом посиди ещё немного. Спешить некуда.   — Я могу помочь, пап. — Она поспешила предложить свою помощь, но Гарольд отмахнулся от неё с мягкой улыбкой.   — Сядь, моя дорогая. Сядь рядом с Уильямом.   Молодой человек, о котором шла речь, сдержал смешок — и он не был уверен, что было смешнее: раздражительность Фрэнни из-за отца или прямолинейность Гарольда, который хотел, чтобы они провели время наедине.   — Я удивлён, что ты меня пригласила, — сказал Уилл после того, как Фрэнни снова устроилась за столом.   Она повернулась к нему. — Я удивлена, что ты вообще пришёл. — Она слегка нахмурилась, рассматривая его. — Я не видела тебя последние два дня.   (Даже в те дни, когда они не проводили время вместе, Уильям всё равно появлялся на периферии мира Фрэнни.   Всякий раз, когда ему нужно было куда-то пойти, он старался выбрать маршрут, который вынуждал его проходить мимо ателье, даже если это было бессмысленно.   Ему нравилось смотреть на Фрэнни через окно. Она была там, складывала ткани и тихо разговаривала со своим стареющим отцом. Контраст между двумя Рипли не мог быть более разительным. Мужчина был сутулым и скромным. А девушка казалась ангелом, парящим в дыму и грязи Бирмингема.   Когда Фрэнни чувствовала на себе его лёгкий, как перышко, взгляд, она смотрела в окно. Её карие глаза блестели. Бледные щёки розовели. Её изящные пальцы, обычно обмотанные нитками, слегка шевелились к двери.   Но последние дни Уильям отсутствовал.)   — Я был занят, — объяснил он.   — Футболом? — спросила Фрэнни с дразнящей улыбкой на губах.   Уильям улыбнулся в ответ, но его улыбка не коснулась глаз. — По бизнесу.   От этого слова Фрэнни слегка вздрогнула, выпрямилась и инстинктивно вспомнила о Томми.   «Бизнес» — слово, которое он так часто использовал, слово, которое, казалось, всегда тяжело повисало в воздухе, неся в себе больше смысла, чем казалось.   — Мой отец, э-э, заболел, — продолжил Уильям довольно мрачным голосом. — Ничего серьёзного. Грипп. Поэтому я поехал в Лондон. Работал в банке, пока у него не спала температура.   Фрэнни слегка приоткрыла губы, её мысли бешено скакали. — Было скучно? — спросила она, не удержавшись от лёгкой насмешки.   Уильям тихо усмехнулся, вежливо, но его улыбка стала шире, а губы растянулись в более искренней улыбке.   — Нет. На самом деле это было интересно. — Его голос стал немного громче, как будто он пытался перекричать шум воды в раковине. — И скоро я буду главным. Так что это была хорошая практика.   — А как же футбол? — спросила Фрэнни, несмотря на любопытство.   — Ну, это просто хобби.   — Разве ты не... увлечен этим? — слова вырвались у Фрэнни прежде, чем она успела их остановить. Почти в отчаянии.   Его лицо смягчилось, уголки губ приподнялись в неуверенной улыбке. — Э-э, нет, не особенно.   — А чем ты увлечен?   В глазах Уильяма промелькнуло мимолетное замешательство, и он очень осторожно наклонил голову.   Сердце Фрэнни ёкнуло, когда она посмотрела на него. Она не собиралась задавать такой личный вопрос, но теперь, когда он прозвучал, она задумалась, зачем вообще хотела это знать. Нет, не хотела, это было то, что ей нужно было знать.   Она не понимала почему.   Но прежде чем Уильям успел ответить, снизу раздался громкий стук, нарушивший тишину комнаты.   Взгляд Фрэнни метнулся в коридор, ведущий из кухни к лестнице.   — Я пойду, — быстро сказала она, вставая из-за стола. — Ты оставайся. Я сейчас вернусь.   Уильям моргнул, наблюдая, как она почти побежала к лестнице.   Гарольд, у которого были закатаны рукава и руки были покрыты мыльной пеной от мытья посуды, поспешил одарить молодого человека доброй улыбкой. От этого жеста очки Гарольда съехали на кончик носа.   Спустившись вниз, Фрэнни прошла через закрытый магазин, лавируя между полуодетыми манекенами и коробками с доставленными тканями, и направилась к двери.   Открыв дверь, она с удивлением увидела стоящего там Томми Шелби с мрачным взглядом и напряженной позой.   Сегодня в нём было что-то такое... страное.   — Ты занята? — спросил он низким и пугающе спокойным голосом.   — Нет. —  Фрэнни инстинктивно ответила. Но потом она вспомнила. — Ну, немного. — Затем она покачала головой более решительно. — Э-э, да. На самом деле я, да, занята.   Томми не дрогнул. Вместо этого он бросил взгляд через её плечо на лестницу, откуда доносилась тихая беседа между вежливыми мужчинами. — Послушай, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала.   Она нахмурилась. — Артур снова…?   Пожалуйста, не будь снова Артур.   Воспоминание о прошлом затруднительном положении Артура Шелби скрутило ее желудок узлом. Воспоминание о том, как несколько недель назад она промывала его ужасные раны, было все еще свежо в ее памяти. Она всегда ненавидела кровь и насилие. Она всегда отшатывалась от этого.   — Нет, не Артур, — сказал Томми, прежде чем распахнуть своё чёрное пальто и показать белую рубашку, испачканную чёрной кровью. — Ты можешь вывести пятно?   У Фрэнни перехватило дыхание.   — Что? Это не... — Она запнулась и отступила на шаг. — Это не прачечная, Томас.   Выражение лица Томми оставалось бесстрастным.   Фрэнни сделала шаг вперёд, чтобы рассмотреть обширное пятно. Оно покрывало большую часть его бока от рёбер до бедра. — Ты в порядке?   — Это не моя кровь. — Он стиснул зубы.   Её лицо побледнело. — Что?   Но прежде чем она успела получить какие-либо ответы (хотя было сомнительно, что он ими вообще поделится), она вдруг услышала шаги, спускающиеся по лестнице.   Фрэнни поспешно схватила Томми за руку и затащила его в магазин.   — Ладно, просто иди в подсобку, — тихо попросила она, направляя мужчину в ту сторону.   Томми, однако, не чувствовал необходимость торопиться и намеренно медлил. Казалось, он почти не хотел прятаться, словно хотел, чтобы его поймали.   Она втолкнула его в комнату.   Его челюсть дернулась от раздражения. — Это второй чёртов толч…   Фрэнни захлопнула дверь у него перед носом.   Когда Уильям спустился по лестнице с коробкой с остатками еды в руках, он увидел Фрэнни, стоявшую посреди магазина.   — Ты с кем-то разговаривала? — спросил он с вежливым любопытством.   Фрэнни сделала паузу, проведя рукой по волосам. — Просто продавец.   — Уже половина одиннадцатого, — нахмурился Уильям.   — Для некоторых людей это напряжённое время, — ответила она, и на её губах появилась слабая улыбка. — И, как я понимаю, для тебя оно тоже напряжённое. Ты уходишь?   Уильям проследил за её взглядом, опустив глаза на коробку с едой в своих руках. Он помог Гарольду с посудой, и тот пошутил, что в качестве награды на дом ему полагается ягнёнок.   — О, да. У меня тренировка рано утром, — сказал он, подходя к ней. Его взгляд медленно стал обеспокоенным. — Ты немного бледна.   Фрэнни прижала руку к животу. — О, э-э, просто немного тошнит. Ничего серьёзного.   Уильям уставился на неё. А затем его взгляд опустился на её руки, лежащие на животе. — Э-э, Фрэнни...   Она наклонила голову и слегка улыбнулась.   — Я чувствую, что должен сказать тебе, э-э, — в его голосе слышалось смущение. — То, что говорят люди...   — Насчёт меня? — спросила она, и сердце её забилось быстрее.   Будучи девушкой в этом мире, воспитанной так, как она была воспитана, Фрэнни очень заботилась о своей репутации. Поэтому ей действительно не понравился его тон.   — Я не верю в это, — заверил её Уильям. — Но мой приятель сказал, что видел тебя на Рук-роуд. В начале недели.   Пульс Фрэнни участился. Она точно знала, о чём он говорит.   Рук-роуд обитель сомнительных личностей, промозглых улиц, мусора. Тот тускло освещённый дом, где Фрэнни держала Аду за руку, наблюдая, как медсестра раздвигает ей ноги для осмотра. Полли велела девочкам поторапливаться.   — Я не верю в это, — повторил он ещё тише. Почти извиняющимся тоном, как будто чувствовал, что она не заслуживает этих слухов, какими бы безобидными они ни были.   — В какую часть ты не веришь? — спросила она, стараясь говорить спокойно.   — Что у тебя был повод пойти.   Фрэнни сглотнула, у неё перехватило дыхание. — Да. Я знаю кое-кого, кто там живёт.   — Ясно. — Он кивнул.   Она выдавила из себя улыбку, и тяжесть этой лжи камнем легла ей на грудь. А потом она задумалась. — Так вот почему я тебя не видела?   — Нет, конечно, нет. — Уильям говорил серьезно. Искренне. —  Ты мне очень нравишься, Фрэнни. И твой отец тоже. Я знаю, что ты порядочная девушка. Целомудренная. Чистая. Я никогда не сомневался.   Затем он сделал паузу, почти благоговейно, как будто она была чем-то священным, чем-то, что нужно обожать на расстоянии.   (Франческа Рипли была фарфоровой куколкой с мягкими изгибами и бледной кожей. Её светлые волосы, казалось, были сплетены из тончайшего золотого шёлка. Её глаза были самого тёмного оттенка карего, который он когда-либо видел; большие и похожие на оленьи. Она была милой и заботливой, и ему нравилось её своеобразное чувство юмора.)   — Я правда был занят, — прошептал он. — Все эти дела с моим отцом...   Фрэнни кивнула, и на её губах появилась лёгкая ободряющая улыбка. — Всё в порядке.   Тогда Уильям медленно протянул руку, чтобы она могла отклонить его прикосновение. Когда она этого не сделала, он обхватил её щёку ладонью и поцеловал в висок.   — Спокойной ночи, Фрэнни.   — Спокойной ночи.   Дверь тихо скрипнула, когда Фрэнни вошла в заднюю комнату. В воздухе витал слабый запах шерсти и швейных материалов.   Это было пространство, к которому она уже привыкла; полутемное, немного тесное, но наполненное странной интимностью. Света здесь было мало, единственное освещение исходило от мерцающей лампы на стойке, отбрасывающей длинные тени на пол.   Томми не повернулся, чтобы посмотреть на неё, но она чувствовала, что он знает о её присутствии.   Тем не менее, казалось, что у него на уме было много мыслей — этот затравленный взгляд никуда не делся. Его поза была свободной, но напряжённой, а неподвижность тела говорила о том, что он привык к своему дискомфорту, привык к теням в своём сознании.   Он был в майке и брюках, с бёдер свисали подтяжки.   Когда Фрэнни вошла в комнату, он протянул ей испачканную рубашку.   — Чья это кровь? — пробормотала она.   Лицо Томми ничего не выражало. — Ты действительно хочешь знать?   Она сделала паузу. — Это кто-то, кого я знаю?   — Нет. У него нет имени.   Фрэнни вспомнила, как они разговаривали в последний раз. Когда она встретила ту красивую лошадь; У бедного мальчика должно быть имя.   — Почему? — прошептала девушка.   Томми встретил её взгляд, прищурившись, и сжал губы в тонкую линию. — Он косо на меня посмотрел. А это не к добру смотреть косо на Томми Шелби.   У Фрэнни сжалось сердце — не от страха, а от сожаления. Его голос выдал его, слова были слишком ровными, слишком отстранёнными.   — Грустно, — сказала она.   Он ничего не сказал, просто сидел и смотрел, как она приступает к работе.   Фрэнни положила рубашку на стол и потянулась к ящику, где её отец хранил коллекцию старых средств. Из ящика она достала крошечную бутылочку нашатырного спирта (этикетка выцвела, но всё ещё была разборчивой) и старую щётку для стирки с мягкой щетиной.   — У него будут похороны? — спросила она, наливая нашатырный спирт в миску и окуная в раствор уголок чистой ткани. Затем она приложила ткань к рубашке, прижав её к пятну, но не растирая.   Растирание только сильнее впитает кровь в волокна рубашки.   — Похороны? — переспросил Томми.   Она покраснела. — Я имею в виду погребение.   — Дядя Чарли сделает то, что делает всегда.   — Нет имени — нет похорон.   Томми уставился на дальнюю стену. — Вот так было во время войны.   — С мужчинами или с лошадьми? — искренне спросила она. Свободной рукой она взяла щётку для белья и аккуратно провела по пятну крови круговыми движениями.   Щетинки цеплялись за края волокон, высасывая кровь, не растягивая и не деформируя ткань.   — Со всеми, — в конце концов ответил Томми.   Ее рука дрогнула.   — Знаешь, во Франции... — он, казалось, заколебался, когда их взгляды встретились. В её карих глазах было нежное любопытство, искренняя забота. — Во Франции я привык видеть, как умирают люди. Но никогда не привыкну видеть, как умирают лошади. Они умирают мучительно.   — Я помолюсь за него, — прошептала она, затаив дыхание.   Его челюсть дрогнула. — Так и сделай.   Затем их окутала тишина, и единственным звуком было тихое поскрипывание щётки для белья и то, как Томас Шелби прикуривал сигарету.   — Ты ему не сказала, — произнёс он после паузы тихим, но настойчивым голосом. — Про Аду. И Рук-Роуд.   — Зачем мне это? — спросила она.   — Потому что он подумает, что помощь нужна была тебе, — сказал ей Томми.   Взгляд Фрэнни метнулся к нему и не дрогнул. — Он сказал, что не верит. Я ему доверяю.   Томми на мгновение замолчал. Он глубоко затянулся сигаретой, сканируя взглядом её лицо. — У тебя есть секреты, Фрэнни.   Она отвернулась от него.   — Ты умеешь их хранить, — задумчиво повторил он. — И ты хорошо считаешь.   Её грудь слегка сжалась. — Я не буду работать на тебя.   — Я попросил тебя работать на меня?   — Нет, — тихо призналась она, но в её словах слышался тихий вызов.   — Верно. — Он кивнул.   Тишина.   — Почему бы и нет? — спросил Томми.   — Потому что, просто сделав для тебя кепку, я стала интересным человеком для полиции, — сказала Фрэнни. И хотя в её голосе слышалась ирония, как будто она считала всё это нелепым, её глаза говорили о другом.   (Страх. Угроза. Томми подумал, что она похожа на ягнёнка, которого приносят в жертву ради его чистоты. Ради его мягкой шерсти.)   — Ты не представляешь интереса, — сказал он скучающим голосом. — Это была тактика запугивания.   — Ну, мне не нравится никакая тактика, когда дело касается этого инспектора.   Томми смотрел на неё, пока она работала. — Поэтому ты предложила помочь нашему Финну собрать фотографии короля?   У Фрэнни покраснела шея.   Она прикусила нижнюю губу.   Но она не посмотрела на него, пока несколько мгновений спустя не отложила щетку. — У тебя грязная работа.   — И ты чиста. — Он кивнул.   Фрэнни не удостоила его ответом, зная, что он имеет в виду.   («Я знаю, что ты порядочная девушка», — сказал Уильям Чепмен ранее. «Целомудренная. Чистая. Я никогда в этом не сомневался».)   — Она будет законной, — Томми сделал долгий вдох, наполняя лёгкие едким дымом, а затем выдохнул. — Компания.   — Неужели? — Она хмыкнула, не проявляя интереса, но будучи несомненно вежливой.   — Как ты думаешь, почему мы поедем на гонки на следующей неделе?   Она постучала пальцем по столу. — Я думала, это потому, что я люблю лошадей.   — Для этого ты и едешь, — сказал он.   — Нет, — покачала головой Фрэнни. — Я еду, потому что ты меня пригласил.   Томми уставился на нее.   Ей пришлось отвести взгляд.   — Король будет там, — сказал он.   — На скачках?   Томми кивнул. — Да.   — Король Георг?   — Король Билли Кимбер. —  Когда он увидел, как она нахмурилась, Томми решил пояснить. — Он тот, кто сделает Шелби законными владельцами.   Фрэнни покачала головой. — Зачем ты мне это говоришь?   — Почему бы и нет? — Томми откинулся назад и потушил сигарету. — Все тебе всё рассказывают.   — Только не ты, — напомнила она.   Мышца на его щеке дернулась, но он сдержался. — Ты умеешь хранить секреты. И ты чиста.   Фрэнни посмотрела на свои испачканные кровью руки. — Я никогда не бываю чистой, когда ты просишь меня о помощи, Томми.   Он ничего не ответил.   (Почему ты всегда говоришь «да»?)   Она слегка принюхалась и указала на рубашку. — Когда нашатырный спирт высохнет, все будет в порядке. Но лучше потом замочить её в холодной воде.   — Я не буду её носить.   — Что? — Фрэнни моргнула, глядя на него. Затаенное горе было заметно по тому, как он держался, и по напряжению его тела, так что она поняла, почему он больше не наденет её. Но она все еще была в замешательстве. — Тогда зачем ты попросил меня вывести пятно?   — Я пришёл сюда ради компании.   Ее губы мягко приоткрылись.   Его лицо оставалось бесстрастным.   — И ты идёшь в ателье? — тихо ответила она. — Не в паб?   — Они там поют.   Слова повисли в воздухе, отягощенные смыслом. И на мгновение у Фрэнни перехватило дыхание. — Ты позволил им петь?   Он не потрудился ответить.   — Сегодня даже не суббота, — сказала она.   — Пьяные мужчины этого не знают.   Её губы скривились. — Полагаю, что нет.   Томми оглядел комнату. — У Гарольда есть что-нибудь, что может выпить грустный человек?   — Просто нашатырный спирт.   — Мне не настолько грустно.   Она тихо рассмеялась. — Нет?   Томми уставился на неё и медленно покачал головой. — Нет.

—————————————

Уважаемые читатели, спасибо за прочтение ещё одной главы. Я была бы рада получить от вас любую обратную связь! Пожалуйста не стесняйтесь писать в комментарии что угодно: ваши предположения, мысли, ожидания. Также не забудьте подписаться на меня и на эту работу :) Эта глава наполнена различными параллелями и отсылками, а также она предвещает будущие событий. Да! Нас ждут скачки (хотя этому лучше не радоваться). Кстати, мне было оооочень весело писать эту последнюю сцену с Томми. Фрэнни чувствует себя такой взрослой, когда он ищет ее общества, особенно с учетом того, что в подростковом возрасте она больше всего боялась, что он никогда ее по-настоящему не увидит. P.S. буду пытаться опубликовать обновления каждую неделю. (Не забывайте, что я крайне нуждаюсь в обратной связи от вас!) Все, до следующего обновления. Я не могу остановиться писать. https://t.me/+J0kvNhjzqUI4NTdi — телеграмм канал https://pin.it/4SIEnVBwp — Нейт Манн как Уильям Чэмпен. https://pin.it/5pClVO6v1 — Эдит по главе