Francesca.

 

 

    

Скачки. 

"НЕ ПРЕКРАСНЫЙ ПРИНЦ."

      Если бы шесть лет назад кто-то сказал Грейс Бёрджес, что однажды она будет работать барменшей в Смолл-Хит, она бы рассмеялась — это был бы короткий смешок, сдержанный и негромкий (потому что её мать-викторианка воспитала её как благородную леди), но всё равно это был бы смех.   Почему барменшей? Почему в Бирмингеме?   Но если бы ей сказали, что причина этой работы — её тайная служба в качестве агента короны, Грейс бы заплакала. Не рыдала бы и не заходилась в истерике (согласно скучным учебникам этикета, позволительно лишь тихое всхлипывание в платок), но слёзы были бы неизбежны.   А всё потому, что Грейс Бёрджес никогда не выбрала бы карьеру в правоохранительных органах — если бы не одно «но»: месть. Месть за своего дорогого отца, уважаемого офицера, который всю жизнь шутил, что, хоть у него и не было сына, он рад, что есть дочь, которая может продолжить его дело.   Грейс закатывала глаза всякий раз, когда он это говорил (не слишком агрессивно, но достаточно, чтобы этот жест сочли как раздражающим, так и скромным), потому что в глубине души она знала, что жизнь, полная орденов, пистолетов и фальшивых документов, — не для неё.   Так что да, если бы ей шесть лет назад сказали, что она всё же встанет на этот путь, Грейс бы поняла. Она бы приготовилась к трауру. К потере. К годам в академии, где она заслужит свои полоски. К упорной погоне за справедливостью и возмездием.   И, возможно, она бы даже морально подготовилась к утренним сменам в «Гарнизоне».   Потому что пока что они были самым изматывающим элементом её миссии.   Она устала. Сильнее, чем когда-либо на других секретных заданиях. Работа барменши, хоть и была рутинной, выматывала её иначе.   Здесь не было теней, чтобы скрыться. Никаких зашифрованных фраз, обмениваемых под маской улыбки (разве что бесконечные встречи Томаса Шелби в укромном уголке бара). Никаких распоротых животов, размозжённых черепов или подмешанных ядов.   Только монотонные дела: расставить табуреты, разложить стаканы, убедиться, что всё чисто, ждать, пока кто-нибудь переберёт с выпивкой, чтобы выставить его за дверь и получить на одного посетителя меньше.   А ещё — её настоящая работа. Постоянная необходимость быть начеку. Наблюдать за каждым входящим. Запоминать их лица, движения. Ловить случайно обронённые слова.   С последним Грейс справлялась отлично.   На прошлой неделе, после того как Фрэнни Рипли проговорилась, что двое её друзей тайно поженились, Грейс решила потянуть за ниточку и подтвердить, что коммунист Фредди Торн всё ещё в городе.   Она шла за Фрэнни и Адой по улицам, наблюдая, как те идут под ручку и болтают. Собрать информацию было непросто (Фрэнни то и дело останавливалась, чтобы умилиться чужому ребёнку, сорвать цветок и вставить его подруге за ухо, заглянуть в лавку с шёлком или поздороваться с соседом), но Грейс всё же разглядела обручальное кольцо на пальце Ады Шелби и подслушала, как Фрэнни интересуется, где остановилась пара.   К сожалению, Грейс пришлось вернуться в паб, прежде чем Ада успела проронить хоть что-то о своём с Фредди нынешнем адресе.   Но Кэмпбелл всё равно похвалил её.   Он сказал, что самого факта брака достаточно, чтобы держать Тома Шелби в узде...   Расставляя последние барные стулья перед открытием, Грейс невольно думала о своём самом надёжном источнике информации — болтовне Франчески Рипли.   (Девушка вроде Фрэнни была уязвима. Наивная, добрая, доверчивая. Она и не подозревала, что каждое её слово было крошкой на пути, по которому осторожно шла Грейс.)   Как только последний барный стул был поставлен на место, раздался резкий стук в дверь. — Мы закрыты! — рассеянно крикнула Грейс.   Стук повторился. Громче.   Грейс вздохнула и подошла к двери, щёлкнув замком. И вот, смущённо переминаясь на пороге, стояла та самая девушка, о которой она только что думала.   Фрэнни нервно теребила ремень объёмной сумки, перекинутой через плечо.   Она выглядела так, будто только что вышла из сна: утренний свет мягко очерчивал её черты, делая её слишком невинной для этого мира.   — Фрэнни? — Грейс моргнула.   Та заколебалась, широко раскрыв глаза, прежде чем заговорить. — Я, э-э... надеялась, ты поможешь мне... подготовиться к скачкам.   Грейс приподняла бровь. — К скачкам?   (Конечно, она лишь притворялась, что не понимает. На самом деле Грейс знала всё о скачках в Челтнеме — она провела исследование после того, как на днях подслушала разговор Фрэнни и Томаса Шелби в баре.)   Фрэнни кивнула, сжимая ремешки сумки. — Томми везёт меня на скачки, а я не могу подготовиться дома, потому что...   Пауза.   Грейс мягко улыбнулась, поощряя её продолжить.   — Потому что мой отец не знает, что я еду, — призналась Фрэнни, будто слова обжигали язык. — Я сказала ему, что проведу день с Уильямом. Что Ада помогает мне собраться.   — А почему Ада не помогает тебе подготовиться? — осторожно поинтересовалась ирландка.   — Ну... — Фрэнни снова запнулась. Она не могла сказать Грейс, что Ада и Фредди снова сменили убежище прошлой ночью.   (Грейс уже догадывалась.)   — Ну, — Фрэнни начала заново, — просто подумала, что у тебя получится лучше. Она не очень терпелива, моя Ада.   — А здесь потребуется терпение? — поддразнила Грейс, уголки губ дрогнули.   — Ты же барменша, — последовал скромный ответ. — У тебя его наверняка в избытке.   Грейс на мгновение задержала на ней взгляд, затем смягчилась и улыбнулась. — Ну ладно, заходи, — легко сказала она, отступая, чтобы пропустить её. — Разберёмся.   Фрэнни робко улыбнулась в ответ и переступила порог, её лёгкая, нежная фигура резко контрастировала с обстановкой паба.   Грейс закрыла за ними дверь и махнула рукой в сторону окна, где мягкий утренний свет струился сквозь стёкла.   — Непривычно видеть это место таким тихим, — заметила девушка, пока Грейс придвигала деревянный стул от одного из соседних столов — его спинка слегка покосилась от долгих лет использования.   В зеркале за стойкой отражалось бледное лицо Фрэнни, её светлые волосы аккуратно убраны за уши, карие глаза широко раскрыты.   — Затишье перед бурей, — сказала Грейс, и в её голосе смешались усталость и ирония. — Разве не так говорят?   Фрэнни села и, устроившись поудобнее, выложила из сумки необходимые вещи: пудру, румяна для щёк, помаду и флакон лавандового масла, которое нужно было втереть в точки пульса. Внутри остались платье и сумочка поменьше, с которой она могла бы выйти на улицу.   Грейс работала аккуратно.   Её пальцы двигались спокойно, не спеша, словно давая Фрэнни понять, что торопиться некуда. Что у них есть время поболтать в процессе.   (И они болтали, но ни о чём, что стоило бы упомянуть в еженедельном отчёте инспектору Кэмпбеллу. Нет, это была лишь лёгкая беседа девушки, получавшей удовольствие от разговора.   Грейс развлекалась этим: Фрэнни рассказывала о недавно увиденном фильме, пересказывала историю про двух стариков в бакалее, бормотала о том, как виновата перед отцом за ложь.)   — Вот так, — пробормотала Грейс, нанося последний штрих розового оттенка на фарфоровые щёки Фрэнни. — С лицом всё готово. Теперь волосы?   Фрэнни с благодарной улыбкой протянула ей щётку. — Спасибо тебе за это.   Грейс взяла расчёску, гладкую и прохладную на ощупь, и начала осторожно расчёсывать мягкие локоны Фрэнни.   Её волосы были такими тонкими. Нежными, как золотые нити. Именно такие локоны легко спутывались, если с ними не обращаться бережно.   Грейс заметила, что Фрэнни слегка напряглась, когда та начала причёсывать её, но не от дискомфорта. Скорее, казалось, девушка впитывала ощущения, замирая, чтобы сосредоточиться на щетинках, скользящих по коже головы и проборах между прядями.   Будто для неё это была редкая роскошь — такая простая забота.   (Она читала досье Фрэнсис Рипли несколько месяцев назад. Узнала о её отце, немногочисленных родственниках и скромной жизни. Грейс даже просмотрела записи о её академических успехах и волонтёрстве в местной церкви.   Но нигде в этом досье не было ни единого упоминания о матери. Даже в свидетельстве о рождении, что было объяснимо, учитывая отсталость Смолл-Хита в вопросах регистрации и приоритет отцовской линии, но всё же.   Ни единого слова о матери.)   Фрэнни сидела с закрытыми глазами, пока Грейс продолжала причёсывать её, её лицо было таким безмятежным — спокойным, доверчивым.   — Когда их в последний раз расчесывали? — лёгким тоном спросила Грейс.   Фрэнни приоткрыла глаза и, моргая, посмотрела на неё. — Они запутались? Я расчёсывала их перед сном, заплетала в косы...   — Нет, просто... — руки Грейс двигались с нежной точностью, — ты выглядишь так, будто тебе редко кто-то это делает. Я уж подумала, ты вот-вот уснёшь.   Фрэнни тихо фыркнула, и в её голосе прозвучала игривая нотка, прежде чем она наконец ответила. — Это обычно я умоляю Аду дать мне причесать её. Она считает это скучным.   Грейс понимающе промычала.   — А у меня никогда не было матери, так что... — она слегка поджала губы, — мне всегда приходилось делать это самой.   Грейс хотела расспросить дальше, но остановилась, заметив, что Фрэнни уже слишком углубилась в свои мысли.   Когда Грейс закончила, она отступила на шаг и оценила результат: как золотые волны волос обрамляли лицо Фрэнни, как свежий и ненавязчивый макияж подчёркивал её черты.   Она выглядела, как девушка из сказки.   — Ты прекрасна, — улыбнулась Грейс.   Фрэнни застенчиво покраснела, разглядывая своё отражение в зеркале. — Спасибо.   Грейс взяла её за руку и отвела в подсобку, позволив Фрэнни переодеться. Тем временем сама вернулась к подготовке паба к открытию.   — Не думала, что застану тебя здесь, — раздался голос Фрэнни из-за двери, слегка приглушённый. — Раньше Гарри работал в первую смену.   — Это было до того, как он продал заведение, — ответила Грейс. А затем, пытаясь соответствовать стилю разговора Франчески, она добавила — Мне кажется, что он очень расстроен в последнее время...   Тишина.   Фрэнни замерла.   Затем её юное лицо показалось в щели двери, брови любопытно приподняты. — Ты имеешь в виду, потому что Артур купил паб?   — Угу, — кивнула Грейс.   Фрэнни слегка вздохнула, нахмурилась и снова скрылась за дверью, чтобы закончить переодеваться. — Я думала, он получил справедливую цену.   — Получил, — ответила Грейс, протирая стойку.   Голос Фрэнни снова донёсся из-за двери, теперь тише. — Я думала, он согласился продать.   Тряпка в руке Грейс на мгновение замерла. — Сложно назвать это согласием, когда тебе оставляют только один вариант.   Снова тишина, на этот раз тяжёлая.   Мгновение спустя тишину нарушила Фрэнни, вышедшая из подсобки и цокавшая каблуками по рассохшемуся полу паба.   Её платье, простое по крою, отличалось изысканными деталями, которые могла добавить только дочь увлечённого портного.   Насыщенный красный цвет ткани оттенял бледность её кожи, создавая непреднамеренный баланс, благодаря которому наряд не казался ни слишком вызывающим, ни чересчур скромным.   Ткань мягко облегала талию, подчёркивая женственный силуэт. Юбка слегка расклешалась на бёдрах, подол колыхался чуть выше лодыжек, при движении позволяя мельком увидеть чулки и каблуки.   Вырез, достаточно низкий, чтобы обнажить изящные ключицы, был отделан тонкой кружевной каймой, нежной, как шёпот, касающейся кожи.   На шее покоился золотой крестик с распятием.   — Ты потрясающе выглядишь.   Фрэнни застенчиво улыбнулась, пальцы скользнули по юбке, пока она разглядывала себя в зеркале. — О, спасибо.   Грейс задумчиво разглядывала Фрэнни. Как её светлая кожа сияла юной, нетронутой чистотой. Как естественный румянец на щеках был ярче, чем нанесённые румяна. Как её носик морщился, когда она изучала своё отражение — будто находила себя смешной, но всё же была тайно довольна.   Не осознавая, что делает, Грейс наклонилась за стойку и начала рыться в сумочке. Её пальцы нащупали знакомый предмет в потертом кожаном чехле.   Когда она выпрямилась, то увидела Фрэнни по другую сторону стойки, с недоумённым выражением лица.   Она нахмурилась ещё сильнее, когда Грейс протянула ей складной нож.   Фрэнни моргнула, глядя на него.   — Это для скачек, — спокойно, но весомо сказала Грейс. — Чтобы ты носила его с собой. Для себя.   Фрэнни взяла нож. Заколебалась, затем ответила лёгкой, шутливой улыбкой. — Что происходит на скачках у тебя в Ирландии?   Грейс не пропустила её колебания. — Это чтобы ты могла позаботиться о себе. Не только на скачках. В жизни. Мир не так добр, как ты думаешь. — Она сделала небольшую паузу. — Мужчины не так добры, как ты думаешь.   (Грейс подумала о Томасе Шелби.)   (Фрэнни думала обо всех, кроме него.)   Фрэнни разглядывала нож, будто это было нечто чуждое. Он не вязался с нежным кружевом её платья, с лёгкими духами, которые она носила.   И хотя девушка знала, что никогда не прибегнет к насилию, она всё же оценила жест Грейс — настолько, что даже не подумала спросить, откуда у той такое оружие.   Фрэнни ещё раз взвесила нож в руке, дрожаще улыбнулась и положила его в свою маленькую сумочку.   (В её сумочке из мягкой кожи лежали её собственные безделушки: маленькие чётки, шёлковая лента, расписанное вручную зеркальце, носовой платок, которым Уильям вчера нежно вытирал мороженое с её подбородка.   Нож, грубый и неуместный, спокойно лежал рядом с ними. Его острые края резко контрастировали с мягкостью остальных её вещей.)   — Мне нужно идти, — тихо сказала Фрэнни.   Грейс кивнула и проводила её ко входу. Прохладный воздух встретил их, когда она открыла дверь.   Снаружи уже собралась небольшая толпа мужчин, ожидавших открытия Гарнизона. Их голоса, грубые и тёплые, сливались в шум раннего утра, все они одинаково жаждали первой пинты за день.   Фрэнни вышла на мостовую, лёгкий стук её каблучков терялся в общем гомоне. Она ещё раз благодарно улыбнулась Грейс, тихо, но искренне поблагодарив.   Грейс улыбнулась в ответ, глаза сверкнули, но момент был недолгим.   Потому что Фрэнни уже повернулась к улице, её взгляд скользнул по группе мужчин, не задерживаясь на них.   Она искала чёрный автомобиль, который как раз подъезжал.   Фрэнни увидела Томми и направилась к нему.   Его глаза не отрывались от неё, пока она шла сквозь толпу мужчин, каждый из которых замирал, взгляд задерживался на Фрэнни чуть дольше, чем нужно. Они не пялились, но в том, как они смотрели на неё, было что-то ненасытное, голодное, томное.   Фрэнни не замечала этого.   (Томми не сводил с неё пристального взгляда, и его лицо ничего не выражало. Хотя в его позе почти незаметно что-то изменилось.)   Когда она подошла к машине, Томми наклонился с водительского сиденья и открыл дверь с её стороны, его движения были плавными и инстинктивными.   Фрэнни взглянула на него, молча приняв жест, её карие глаза были мягкими, улыбка — лёгкой. Она скользнула на пассажирское сиденье с тихой грацией, дверь захлопнулась за ней.   Инстинктивно она обернулась к заднему сиденью, где обычно с хитрой ухмылкой сидели Джон и Артур.   — Мы вдвоём едем на скачки? — спросила Фрэнни.   Двигатель взревел, когда Томми тронулся с места. — Ну, типа того.   Она уставилась на его профиль, но, как всегда, его выражение ничего не выдавало. Губы её поджались от недовольства. — Держу пари, ты отлично играешь в покер.   У него дёрнулась щека. — Ты не держишь пари.   Фрэнни не нашла остроумного ответа (она никогда не была изобретательной или остроумной в этом плане), поэтому промолчала.   Машина ровно шла по грязным улицам, колёса отбивали мягкий ритм по неровной мостовой. Смолл-Хит мелькал за окном в серой дымке, ранний свет с трудом пробивался сквозь тучи.   В салоне царила тишина, нарушаемая только рокотом двигателя и редким переключением передач, пока Томас Шелби вёл машину с присущей ему точностью.   Он ни разу не взглянул на Фрэнни, его лицо оставалось сосредоточенным.   Фрэнни же была неспокойна.   Она привыкла болтать, заполнять тишину лёгкой беседой. Привыкла, что её поддразнивают, задают вопросы или отвечают на её собственные.   И уж точно она не привыкла сидеть так близко к Томми без какой-либо цели.   Они всегда оказывались рядом по делу — ему нужен был костюм, она ждала Аду в гостиной Шелби, он спрашивал, где найти Джеремайю Иисуса, она выводила конскую кровь с его рубашки.    (Хотя можно было бы сказать, что последний случай был одним из многих в последнее время, когда Томми и Фрэнни оказывались в одной комнате без видимой причины: «Я пришёл сюда ради компании».)   Её пальцы барабанили по краю сиденья, взгляд перебегал с дороги на мужчину рядом.   Ах, Томми Шелби.   Всегда такой холодный. Отстранённый.   Всю свою юность она провела, благоговея перед ним, считая его чем-то недостижимым. И теперь осознавала реальность этого момента — что она едет с ним на роскошные скачки без отцовского разрешения.   Не в силах больше терпеть молчание, Фрэнни заговорила. Но это была не та лёгкая, оживлённая фраза, которую она планировала:   — Ада сказала, ты пытался убить Фредди.   Хватка Томми на руле усилилась. Но он не повернулся к ней, не дрогнул. Просто продолжил смотреть на дорогу, будто слова не произвели на него впечатления.   Наконец он ответил, голос низкий и бесстрастный. — Ты слишком молода, чтобы понять...   — Ненамного младше тебя, — вставила она, почти защищаясь.   (Слова сорвались с её губ прежде, чем Фрэнни успела остановиться, в голосе звучало что-то, чего она сама не понимала.   Да, она всегда отставала от него на несколько лет. Да, она была слишком мала, чтобы помнить его школьником. Да, он годами представлял её как «подругу моей младшей сестры».   И да, разница в семь лет создавала барьер — тот самый барьер, через который маленькая Фрэнни Рипли безуспешно пыталась перелезть, разбивая колени и царапая ноги.   Но это было раньше.   До войны, до взросления.   До того, как она вошла в мир ухаживаний, брака и работы.   Фрэнни больше не была ребёнком.   Он не видел её такой сейчас — по крайней мере, ей хотелось верить, что нет.   Конечно, нет.   Разница в семь лет казалась незначительной, когда они оказывались в одной комнате в последнее время: когда говорили о чистых руках, будущем Ады или о том, как он видел, как ужасно гибли лошади во Франции.)   — Ты слишком молода, чтобы понять, — повторил Томми, игнорируя её реплику. Его взгляд был устремлён на дорогу, голос ровным. — что это приемлемо — защищать честь семьи, убивая человека, который тайно женился на твоей сестре.   Он почувствовал, как она ёрзнула рядом.   — Ты бы действительно убил его? — в её голосе звучало девичье недоверие, будто мысль о том, что Томми способен на такое, была для неё непостижимой. — Ты бы убил Фредди? Своего друга детства?   — Забавно, — он хмыкнул, будто они обсуждали погоду. — Ты не выглядишь удивлённой, услышав о тайной свадьбе.   Неловкая пауза.   Она наклонила голову. — Это забавно?   Томми не ответил сразу, тишина между ними сгущалась.   Через мгновение его голос нарушил молчание. — Ты сама сшила платье?   Фрэнни моргнула, отвлечённая сменой темы. Она опустила взгляд на красное платье, которое сейчас носила — её собственное творение, сшитое специально для скачек.   — Да, — пробормотала она, пальцы скользнули по ткани. — Кажется, я уже говорила тебе.   — Я про Адино. Свадебное.   Фрэнни замешкалась. — А... да. Я сшила.   Голос Томми звучал почти небрежно. — Хорошее.   Фрэнни покачала головой. — Ты его даже не видел.   Взгляд Томми на мгновение скользнул к ней. — То, что на тебе сейчас. Хорошее.   Фрэнни повернулась к нему, глаза широко раскрылись от удивления. Но что-то в его взгляде заставило её замереть — чего она не ожидала.   Трещина в маске.   Едва заметная, но она была.   Он выглядел почти... забавляющимся. Будто ему нравилось играть с её замешательством.   — Забавно, — она хмыкнула, пока он снова смотрел на дорогу. — Похоже на комплимент, Томми.   Он наклонил голову. — Это забавно?   Тон Томми был скучающим, плоским, но ему каким-то образом удалось сделать это забавным — как он повторил её риторический вопрос.   Тут же губы Фрэнни растянулись в широкой улыбке, нос сморщился, уголки глаз прищурились.   Это была улыбка, которую она не умела скрывать — юная, спонтанная. Пытаясь казаться невозмутимой, Фрэнни отвернулась к окну, надеясь, что это скроет её сияющее лицо.   Но Томми, всё ещё глядя на дорогу, уловил её выражение краем глаза. Лёгкое покачивание головы было единственной реакцией на её улыбку.   Его собственные губы оставались неподвижными.   (Его горло слегка дрогнуло.)   Машина мчалась вперёд, увозя их обоих на скачки — к тому, что ждало впереди.

∘₊✧──────✧₊∘

 

— Ты уверен, что нам можно здесь находиться? — спросила Фрэнни, в голосе её смешались любопытство и тревога.     Томми, всегда невозмутимый, бросил на неё взгляд через плечо.     — Я предпочитаю приходить на скачки с чёрного хода. Так меньше шансов нарваться на неприятности.     — На неприятности? — неуверенно повторила она, уворачиваясь от пухлого сотрудника, который с раскрасневшимся лицом и списком в руках носился по коридору.     — Ипподромы — места беззаконные. Здесь нет никаких принципов, — равнодушно ответил он, прокладывая путь сквозь суматоху.     Фрэнни уставилась ему в затылок.     — Говорит человек, который хотел убить своего зятя?     Он даже не дрогнул. — Ты всегда обсуждаешь покушение на убийство в людных местах?     — Нет, — она беспомощно пожала плечами. — Но обсуждать его наедине было бы куда подозрительнее...     Проходивший мимо мальчишка странно на них посмотрел.     Томми, по-прежнему не оборачиваясь, сдержанно усмехнулся.     Вокруг царила атмосфера ярмарочного хаоса. Воздух звенел от топота копыт, звона монет, переходящих из рук в руки в обмен на ставки, от резких окриков тренеров, отдающих распоряжения конюхам.     Запах свежей соломы смешивался с резким ароматом пота и табака. Мальчишки в плоских кепках сновали туда-сюда, таская тяжёлые сёдла и вёдра с овсом.     Жокеи курили и переговаривались вполголоса, многие из них находились в разной степени... неприкрытости.     Фрэнни поспешно отвела взгляд, румянец залил её шею, а пальцы сжали крестик на цепочке.     — Когда мы увидим лошадей? — спросила она, и голос её прозвучал чуть тише, чем обычно, но сдержать волнение в груди она не могла.     — Позже.     — А ты сделаешь ставку?     — Нет. Ставки — для придурков, — ответил Томми тем же тоном, каким заказывал выпивку в пабе. — Тебе повезло, что ты со мной, а то бы спустила деньги на подставных скачках.     — Я не делаю ставок, — напомнила она.     — Ага, — он свернул налево. — Сюда.     — Мне просто любопытно, — робко призналась Фрэнни. — Как подставляют скачки?     Томми пожал плечами.     — Откуда мне знать? Терпеть не могу мелких преступников.     Фрэнни закусила губу, стараясь не рассмеяться над его сухим юмором. Её забавляло, как он говорил о преступниках, будто они — какой-то отдельный вид, словно он сам не ходил по этой грани.     (Ещё месяц назад она не нашла бы в этом ничего забавного — ни того, что они явно проникли сюда незаконно, ни его небрежных шуток о собственных преступлениях.)     — Сюда, — кивнул Томми.     Она последовала за ним в следующий коридор, но по пути столкнулась с жокеем — молодым и статным, в обтягивающем шёлковом костюме, который подмигнул ей с очень кокетливой улыбкой.   Фрэнни нервно улыбнулась в ответ и поспешила дальше, в спешке наступив Томми на каблук.     — Ой, прости... — смущённо пробормотала она.     Он лишь мельком взглянул на неё.     Они шли дальше, толпа вокруг становилась плотнее по мере приближения к дверям, ведущим в главный зал.     Но вместо того чтобы идти прямо, Томми подвёл её к укромному уголку, его шершавая ладонь на мгновение коснулась её руки.     (Миг, одно касание — но она почувствовала его всем телом.)     Она удивлённо моргнула, когда он прижал её к стене — в этом закоулке их точно никто не увидит и не услышит.     — Сними крестик, — сказал Томми не приказным, но настойчивым тоном.     Фрэнни замерла, рука инстинктивно потянулась к шее.     — Что? Нет.     Он окинул взглядом помещение, проверяя, не наблюдает ли за ними кто-то.     — Герцогиня Анна — протестантка.     — Кто? — нахмурилась она.     — Ты герцогиня Сомерсет, — напомнил он, и впервые в его голосе прозвучала лёгкая нетерпеливость. — И набожная протестантка.     Фрэнни закрыла глаза.     Томми наблюдал, как вздох сорвался с её розовых губ. Затем она подняла руки, пальцы потянулись к застёжке на шее.     Но цепочка застряла, металл не поддавался её тонким пальцам.     — Повернись, — велел он.     Она колебалась, но медленно повиновалась, развернувшись к стене. Карие глаза упёрлись в безупречную штукатурку, когда он сделал шаг ближе.     Он отвёл её светлые волосы в сторону. Затем его пальцы нашли застёжку, костяшки слегка коснулись её пульсирующей кожи.     Фрэнни сглотнула, пытаясь подавить румянец, поднимающийся к щекам.     Когда она наконец повернулась обратно, Томми уже молча убирал цепочку в задний карман.     Выражение его лица было нечитаемым, но она заметила лёгкое напряжение в челюсти, слабый блеск в глазах.     — Ещё что-то нужно изменить? — прошептала она, неуверенно.     (Вопрос, который Франческа Рипли с удовольствием задавала бы снова и снова, когда была девочкой, если бы он пообещал ответить.)   Он лишь пожал плечами:     — Придай себе лоска.     — Лоска? — переспросила она, голос дрогнул, она не понимала, что он имеет в виду.     Томми, осторожный, как хищник, оглядел толпу с их «укрытия».     Его холодные глаза остановились на женщине средних лет, стоявшей поодаль. Она была безупречно одета: жемчуг обвивал шею, перчатки облегали руки, как вторая кожа, меховая накидка лежала на плечах.     От неё веяло уверенностью, которой Фрэнни, со всей её северной простодушностью, явно не хватало.     Женщина говорила в телефон, её акцент был чётким, безупречным. Скорее всего, она была местной — манера речи выдавала юго-запад.     — Говори, как она, — тихо сказал Томми, едва кивнув в её сторону.     Фрэнни моргнула. — Что?     — Говори, как она, — повторил он без эмоций.     Она посмотрела на женщину, прислушиваясь к её изысканной манере речи.     Фрэнни открыла рот, сдержанно хихикнув.     — Я... я соизволю попробовать. — Произнесла она неестественно тонко, пытаясь скопировать тембр.   Томми медленно повернулся к ней, прищурившись.     — Это что было?     — Я... стараюсь, — её губы задрожали, и смех снова прорвался, прежде чем она успела сдержаться.   — Попробуй серьёзно, — пробормотал он, хотя уголок его рта дёрнулся.     — Ладно, сейчас я по-настоящему пробую, — сказала она, выдавив сквозь смех и снова пытаясь подделать ту самую плавность и утонченность.   Томми ждал, не сводя с неё взгляда.     — Ну? — спросила она.     Он моргнул. — Это всё?     Уверенность Фрэнни мгновенно испарилась. Она покраснела, опустив глаза.     — Ой, да это же глупо. Надо было кого-то другого выбрать, Томми. Нас не пропустят...     — Эй, — тихо прервал он. — Хватит.     Фрэнни подняла на него взгляд, удивлённая переменой в его тоне.     Он полез во внутренний карман пиджака и достал пару белых перчаток — элегантных, тех, что настоящая герцогиня надела бы на скачки.     — Надень, — сказал он, вручая их ей.     Она замешкалась. Сердце бешено колотилось, мысли путались. Но отступать было поздно. Медленно она надела перчатки, ткань была прохладной на коже.     — Где ты их взял?     — Они тёти Пол. Её мать стащила их из дома, где убиралась.     Фрэнни вдруг стало неловко из-за того, что их надела, но она скрыла это под шуткой. — А потом ты стащил их у Полли?     — Это у нас в крови, — сухо ответил он.     Когда перчатки были на месте, он мягко вывел её обратно в коридор. Пальцы его скользнули по её запястью, когда он повёл её ко входу.     — Подойдёшь к охране, — сказал Томми, не давая ей передумать. — Скажешь, что ты герцогиня Анна Сомерсет. Заблудилась, ищешь парня, наездника твоей лошади, Модный Цветочек.     — Модный Цветочек, — повторила Фрэнни, стараясь запомнить легенду.     (Впервые в жизни она была не просто наблюдателем в этом мире. Теперь она тоже стала частью игры.)     — А ты, значит, герцог?     Томми бросил на неё взгляд через плечо и, словно это было само собой разумеющимся, ответил:     — Герцог мёртв.     Фрэнни округлила глаза.     — Я вдова с лошадью по имени Модный Цветочек?     Уголок его рта дёрнулся — её реакция его позабавила, будто эти два факта были равнозначными несчастьями в жизни юной герцогини.     — Ну, — вздохнула Фрэнни, когда они наконец вышли в главный зал. — Если ты не мой муж, то кто ты тогда?     Томми заметил охрану и замедлил шаг, теперь идя рядом с ней, а не впереди.     Он наклонился достаточно близко, чтобы прошептать ей на ухо:     — Если спросят обо мне, скажи, что я пруссак и не знаю ни слова по-английски.     Она запнулась, когда он приблизился. Но дело было не в близости, не в его прохладном дыхании на своей щеке, не в том, как его рука едва касалась её спины, но всё равно ощущалась.     Нет, причина была в другом.     В его кепке.     Взгляд Фрэнни уловил блеск лезвий, когда Томми шептал ей, и осознание вспыхнуло в груди. Не думая, она подняла руку и сняла кепку с его головы, пальцы скользнули по коже лба.     Он лишь смотрел, как она это делает, лицо не выдавало эмоций, но взгляд был тяжёлым.     Фрэнни бросила ему игриво-торжествующий взгляд (словно хвастаясь, что заметила деталь, которую он упустил), а затем вручила ему кепку.     Пальцы Томми сжали её.     После этого она повела их к охраннику у роскошных двустворчатых дверей.     Томми, изображая человека низшего статуса, вынужден был отстать на шаг, держа дистанцию.     (Как тень, следующая за солнцем.)     Подойдя, они оба невинно улыбнулись охраннику. Фрэнни едва сдержала смех — она отвыкла видеть Томаса Шелби с такой улыбкой.     По крайней мере, в последнее время.     Это была улыбка его юности — выражение, принадлежащее давно забытым временам, эпохе до того, как тени ожесточили его, до того, как грязь и кровь искривили его уста во что-то куда более опасное.     Сейчас он выглядел почти до смешного молодым. Как тот мальчик, каким он был когда-то. Тот мальчик, которым она издалека восхищалась, когда любовь была главным в жизни, а воздух пах летним дождём.     Глядя на его улыбку, Фрэнни заметила серебряную коронку на зубе. Она слегка поблёскивала, почти как его голубые, как океан, глаза.     Ямочки по сторонам рта углубились (так легко забыть, что они у него вообще были). А веснушки, рассыпанные по носу и щекам, будто ловили свет, когда он улыбался...     Собравшись, Фрэнни сосредоточилась на задаче и протянула охраннику руку в перчатке.     — Анна Сомерсет, — представилась она, стараясь говорить, как настоящая герцогиня. — Как поживаете?     Охранник взял её руку и в традиционном жесте вежливости наклонился, чтобы поцеловать её.     Томми скользнул взглядом по её лицу, наблюдая, как румянец заливает её щёки от смущения.     (Это была Фрэнни, а не герцогиня Анна. Томми видел разницу. Это было по-девичьи. Не по-королевски. Это была Фрэнни.)     — Простите за наш экстравагантный вход, — продолжала она. — Видите ли, я заблудилась, искала парня... который должен скакать на моей лошади. Мутный Цветочек.   — Модный Цветочек? — предположил охранник.     Уши Фрэнни пылали, она изо всех сил старалась не рассмеяться.     — Да. Модный Цветочек. Очень быстрый. Я бы поставила на него... но я вообще не делаю ставок. Не потому, что я католичка, каковой я не являюсь. А потому, что я герцогиня.   Глаз Томми слегка дёрнулся.     Но её улыбка была такой застенчивой и гипнотизирующей, такой непреднамеренной. Было очевидно, что охранник даже не слушал ни слова из того, что она говорила.   Он лишь кивал, уже отстёгивая бархатный шнур и пропуская их в зал.     Они переглянулись.    (Возможно, именно сегодня начиналось что-то, чего ни один из них пока не понимал до конца.)  

∘₊✧──────✧₊∘

 

Девушки из кабаре стояли на сцене, купаясь в мягком свете прожекторов. Их одинаковые костюмы сверкали, как драгоценности, лоскутное одеяние из атласа и пайеток, игравшее бликами при каждом отточенном движении. Они были воплощением гламура, их тела изгибались и покачивались в такт дымной музыке.   Если говорить о музыке, то джаз-бэнд расположился в углу зала, прямо под аркой, обрамлявшей сцену. Они были похожи на оркестр ритм-энд-блюза, их инструменты сверкали в свете люстр.   Воздух в комнате пульсировал от их музыки, каждая нота была искрящейся вспышкой энергии, которая, казалось, заставляла толпу кружиться в собственном танце.   Со своего места на краю балкона Фрэнни наблюдала, как оркестр и танцовщицы кабаре общаются с помощью своего индивидуального искусства. Всякий раз, когда труба издавала резкий звук, женщины отвечали преувеличенным жестом (руки на бёдрах, головы запрокинуты, глаза блестят). А когда саксофон заиграл страстную мелодию, танцовщицы последовали его примеру, их движения стали более плавными и изящными.   Будто музыка просочилась в их кости, проникнув в самую суть с каждой сыгранной нотой.   Фрэнни наблюдала.   А Томми наблюдал за Фрэнни.   (Она впитывала всё с широко раскрытыми глазами — с тем благоговением, которым может обладать лишь неиспорченная душа, с той чистотой любопытства, что рождается при взгляде на мир, лежащий за гранью понимания.   Ее светлые волосы цвета выгоревшей на солнце пшеницы волнами отражали свет, когда она зачарованно наклонила голову. её взгляд переместился с танцоров на оркестр, затерявшись в чарующем хаосе всего этого, нежная, сказочная улыбка появилась на её губах.   Если она когда-либо и читала о подобных вещах в своих романах, то это было нечто совершенно иное: мир тканей и звуков, шёлка и блёсток, живой музыки и шампанского, благоухающего воздуха, который никогда нельзя было найти в загрязнённом небе Смолл-Хита.)   Он медленно затянулся сигаретой и спросил. —  Ну?   Фрэнни не посмотрела на него, глаза все ещё прикованы к танцполу. — Ты будешь смеяться, если я скажу, что это похоже на Страну Чудес?   Томми слегка покачал головой, его губы дрогнули в слабом и мимолетном выражении. — Нет.   — Ладно, — она улыбнулась, скорее себе. — Мне кажется, это похоже на Страну Чудес.   Томми затянулся сигаретой и слегка склонил голову. — А в Стране Чудес есть Гарнизон?   Смех Фрэнни прозвучал сладко, ярко и мимолетно. Она повернулась к нему, впервые за долгое время встретив его взгляд. — Нет. Там есть волшебный сад.   — Я предпочитаю Гарнизон.   Фрэнни покачала головой, но улыбка не сходила с её лица, когда она снова обратила взгляд к танцовщицам.   Но Томми, чьи уголки губ все ещё слегка изгибались, он поймал себя на том, что не сводит с неё глаз. В ней была девичья задумчивость. Мягкость в её взгляде, нерешительность, которая отмечала каждый её вздох.   Странная мысль шевельнулась в нем, и, прежде чем он смог себя остановить, слова вырвались наружу. — Ты танцуешь?   Ее взгляд не отрывался от сцены, она слегка пожала плечами. —Немного.   Бровь Томми поползла вверх.   И щека его дернулась.   В её голосе была некая неосознанность; возможно, она не уловила намерения за его вопросом. Может, она прочла столько любовных романов, что не могла распознать приглашение, если оно не было оформлено должным образом.   Или, может, она кокетничала. Решила не отвечать, пока он не облечет просьбу в надлежащую форму?   Трудно было сказать.   (Кто бы мог подумать, что она может быть такой загадочной.)   — Герцогиня Анна Сомерсетская, — произнес он, слова слетали с языка с наигранной насмешкой. — Не соблаговолите ли вы потанцевать со мной?   Фрэнни запнулась, обернувшись к нему. её большие карие глаза, похожие на глаза лани, будто искали на его лице что-то. Будто она думала, что он подтрунивает над ней или разыгрывает.   Его ладонь оставалась между ними.   Он слегка приподнял бровь.   И тогда, словно лёгкий ветерок, пронёсшийся по открытому лугу, губы Фрэнни растянулись в улыбке — широкой и тёплой, как у ребёнка.   Затем она подняла руку в перчатке и вложила её в его руку с тихой, почти застенчивой уверенностью.   Оркестр продолжал играть, когда Томми вывел Фрэнни на танцпол. Его рука крепко сжимала её руку, он ощущал тепло её тонких пальцев.   Он почувствовал легкое напряжение в ней, как только они оказались среди других танцоров — как будто она была не уверена, принадлежит ли она этому миру современных танцев и диких песен.   В руках, лежавших у него на плече, чувствовалась едва заметная дрожь.   Не давая ей времени на раздумья, Томми закружил её в танце, и её хрупкая фигура развернулась в сторону, прежде чем он притянул её обратно.   Фрэнни не смогла сдержать смех.   Это был яркий, необузданный смех. Нечто настолько чистое и нетронутое в ней. Казалось, он повис в воздухе.   Уголки губ Томми приподнялись, пока они танцевали вдвоем.   (Каждые несколько мгновений его взгляд незаметно перемещался на соседний столик.)   Они раскачивались в такт зажигательной мелодии, иногда прижимаясь друг к другу, прокладывая путь через толпу других танцующих. Когда это случалось, он чувствовал её мягкость, как её стройная фигура двигалась в такт его угловатому телосложению, так робко и в то же время так доверчиво.   И всякий раз, когда его большой палец случайно проскальзывал под белую ткань её перчаток, он чувствовал, как быстро бьется её пульс.   — Ты сожалеешь? — спросил Томми небрежным тоном, продолжая вести.   Фрэнни взглянула на него. — Нет. — её губы были приподняты, захваченные вихрем танца, но в голосе звучала спокойная уверенность.   Он приподнял бровь. — Серьезно?   Она слегка пожала плечами. — Просто немного непривычно. Когда папа говорит мне не ходить куда-то, я слушаюсь. Вот и все.   Он задумчиво кивнул, не отрывая взгляда от её лица. — Ну...   Фрэнни запнулась, уловив легкий насмешливый оттенок в его голосе. — Что?   — Что насчет дня рождения Ады? — Томми пожал плечами.   — её шестнадцатилетие?   — Ага.   Фрэнни разинула рот. — Это не считается.   — Не считается? — удивился он, забавляясь уверенностью в её голосе.   — Не считается. — Повторила она, широко и непоколебимо улыбаясь, как будто спорить было не о чем. -— К тому же, я почти ничего из того вечера не помню, спасибо твоему Джону. Так что да, не считается.   — Ты его не помнишь?   Фрэнни пожала плечами. — Только отрывки.   — Что? Торт?   Она рассмеялась. — Да, собственно.   Томми покачал головой и закружил её.   Поодаль Билли Кимбер наблюдал сузившимися глазами, быстро узнав вторгшееся присутствие Томаса Шелби. — Робертс, Острые козырьки здесь.   — Я же говорил вам, мистер Кимбер. — Молодой бухгалтер вздохнул, поправляя тонкие очки на переносице. — У него яйца, у этого...    — А у неё тело, у той. — Кимбер задумался, его взгляд теперь был прикован к Франческе Рипли.   Он наблюдал, как она танцует. Смотрел, как её талию, такую узкую, казалось, легко охватывала рука Томми. Как её бедра двигались с изящной грацией. Как её светлые волосы ловили свет, когда Томми крутил ее, девичий смех вырывался из её рта в непринужденном ритме.   Томми поймал этот похотливый взгляд.   (Он сказал себе, что это было неожиданно.)   Когда его голубые глаза снова обратились к Фрэнни, он обнаружил, что она кивает головой в такт музыки.   Томми бросил на неё забавленный взгляд.   Она просто улыбнулась ему в ответ.   И её улыбка не сходила с лица на протяжении всей первой песни, по-настоящему дрогнув только к середине второй, когда Томми начал резко и в довольно неловком темпе вести танец.   — Э-э, Томми, я не уверена, какой танец ты танцуешь, — тихо пробормотала она, глаза метались по танцполу. — Но больше никто так не двигается. У тебя инсульт?   Томми продолжал вести её в нелепом вальсе, грубо отталкивая мешающего мужчину. — Я здоров, как конь.   — И куда же скачет этот конь?   — Никуда. — Сказал он. — Я ещё не сделал того, что должен, помнишь? Я становлюсь законным бизнесменом.   Фрэнни стояла в стороне и смотрела, как он открывает заднюю дверь, впуская внутрь солнечный свет. Когда он говорил о законности, на его лице было слегка саркастическое выражение, а в тоне звучала ирония.   Ей это не нравилось.   Вся эта затея была для него шуткой?   Причина, по которой она пришла (или, скорее, то, как она оправдала свое желание прийти), заключалась в том, что она могла помочь ему проникнуть в здание и встретиться с призрачным персонажем «Билли Кимбера» — и все это для того, чтобы Томас Шелби смог получить доступ к миру легального бизнеса.   — Разве это не серьезно? — нахмурилась она.   — О, я всегда серьезен. — Сказал он.   — Сейчас так не кажется.   Глаза Томми, которые до этого довольно нетерпеливо следили за пустотой за дверью, на мгновение снова обратились к ней. — А как кажется?   — Будто... — Фрэнни пожала плечами. — Не знаю. Я тебя не очень понимаю.   Он уставился на нее. Но прежде чем он успел сформулировать ответ, в дверь ввалилась очень знакомая фигура.   — Мы гнались за Ли, когда они пересекали трассу, — сказал Артур Шелби. Мешки с наличными и монетами соскользнули с его плеч и с мягким стуком упали на землю. — Прямо по дороге в Девон.   Фрэнни моргнула, глядя на него; на его кепке были пятна крови (без сомнения, от бритв), и на щеках тоже было немного крови.   Затем она посмотрела на Томми, который взваливал мешки с деньгами себе на плечи и кивал в знак одобрения.   Его метод не казался особо законным.   Ничто в этом не казалось законым.   — Вернули каждый пенни. — Сказал Артур. Затем его серые глаза заметили светловолосую девушку. — Фрэнни, это ты?   Девушка ответила ему слабой улыбкой.   — Какого хрена ты здесь делаешь?   — Разговариваю с тобой, Артур.   Он фыркнул. — Забавно.   — Спасибо. — Промурлыкала она.   — Всегда чертовски вежлива, а?   Томми покачал головой, глядя на них.   — Красивое платье. — Затем Артур усмехнулся, в его поведении появилась игривость. — Можешь надеть его в мой новый паб. Для тебя выпивка за счет заведения. — Он повернулся к Томми. — Для бизнеса не будет убытка, потому что она мало пьет, Томми.   Томми проигнорировал его слова. — Иди купи ребятам выпить. Кто-нибудь ранен?   — О, нет, только пара царапин и синяков. — Небрежно пожал плечами Артур, указывая на свежий шрам на щеке.   Инстинктивно Фрэнни шагнула ближе и вытерла кровь с его щеки, проверяя, насколько глубокий порез. — Поверхностный.   — Я или порез? — Пошутил Артур с хриплым хихиканьем. — И то, и другое, я думаю. Специально для сегодняшнего дня я купил себе новый костюм.   — Новый костюм не делает тебя поверхностным.   — А новый галстук? — Ухмыльнулся он.   Фрэнни взглянула на галстук-бабочку на его воротнике, узнав ткань. — Но это должен был быть платок, а не бабочка...   — Фрэн, поправь мне.   Томми вмешался прежде, чем она успела шагнуть ближе. — Потом.   Фрэнни повернулась к нему.   Глаза Артура забегали между ними. И тогда он осознал, что Фрэнни так и не сказала, что она здесь делает на самом деле — и с кем.   — Гребаный Джон... — Пробормотал он.   — Поехали, герцогиня. — Томми откашлялся. Не сказав ни слова на прощание брату, он начал пробиваться сквозь толпу, агрессивно расталкивая людей на пути к определенному столику.   Фрэнни остановилась, когда он внезапно обернулся к ней.   — Иди подожди у бара.   Она моргнула. — Что...   Но Томми уже ушёл, проталкиваясь сквозь толпу, прежде чем добраться до места назначения. — Вот ваши деньги, мистер Кимбер.   Билли Кимбер и его свита остолбенели. Они молча наблюдали, как Томас Шелби швыряет мешки на их стол, из которых вываливаются деньги.   — Отбиты у братьев Ли, — он выдвинул стул для себя и сел. — Возвращены вам с просьбой о справедливом слушании.   Тишина.   — Ваша собственная защита подводит, мистер Кимбер. Вашим парням приходится туго. — Безразлично сообщил Томми. — Я хочу предложить, чтобы с сегодняшнего дня вы передали охрану вашего ипподрома Острым козырькам.   Все наблюдали, как он небрежно зажал сигарету между губ. Он говорил о защите, будто сам не проник сюда тайком.   — Мы сэкономим вам кучу денег, мистер Кимбер. Кучу денег. — Продолжил Томми, чиркая спичкой и прикрывая пламя ладонью, чтобы прикурить. — Взамен вы даёте нам пять процентов от прибыли и три легальных места для ставок на каждой скачке к северу от реки Северн.   Билли прищурился.   Но Томми не закончил. — Через год эта цифра возрастет до шести, если мы все будем довольны сотрудничеством. Что скажете?   — Я скажу... — Мужчина пристально посмотрел на него, прежде чем его чёрные глаза скользнули по одной блондинке. — О бизнесе говори с моим бухгалтером. Я хочу танцевать.   Лицо Томми оставалось бесстрастным.   Чуть в стороне, за небольшой толпой танцующих пар, Франческа Рипли сидела у барной стойки, рассеянно отбивая пальцами ритм музыки.   (Чего на самом деле жаждали её пальцы, так это сигареты с гвоздикой, но сегодня утром, торопясь выйти из дома, Фрэнни оставила кисет с травяным ароматом на столе.)   — Ваш мужчина сказал, что я могу потанцевать с вами. — Раздался голос.   Фрэнни оглянулась через плечо, её карие глаза встретились с темным взглядом мужчины средних лет. У него был довольно надменный акцент, карандашные усики, будто нарисованные на лице, и выражение лица, с которым он смотрел на нее, было очень выжидательным.   — О, — она бросила быстрый взгляд на Томми, который теперь обсуждал что-то с тощим очкариком. — Он на самом деле не мой... — Она протянула руку в перчатке. — Анна Сомерсетская.   (Это не то, что следовало сказать.)   Зрачки Кимбера слегка расширились, и он взял её руку с жадной хваткой. — Очень приятно.   Фрэнни ответила ему робкой улыбкой.   Свет люстры заливал зал теплым золотом, отбрасывая мерцающие тени на полированный пол. Музыка, медленная и плавная, увлекала танцующих в ленивый вальс.   Нежные пальцы Фрэнни легко лежали на плече Билли Кимбера, пока он вел её в танце. её красное платье алело, как кровь, в тусклом свете, а светлые волосы струились свободными нежными волнами.   Но несмотря на скромную элегантность её внешности, в осанке чувствовалась скованность.   Ее плечи были напряжены — не так, как во время танца с Томми (то была нервная и застенчивая робость), а по-другому, тревожно.   Рука мужчины была слишком твердой у неё на пояснице. Он прижимал её чуть ближе, чем нужно. Его дыхание было слишком горячим у её уха, пока он вел её по паркету с привычной легкостью.   Хотя она смотрела куда-то поверх его плеча, Фрэнни чувствовала, как взгляд Билли скользит по ней — не восхищенно, а оценивающе. Как мужчина, присматривающий новую машину, или племенную кобылу.   Улыбка Фрэнни не угасла, потому что она давно научилась скрывать неловкость за вежливостью. Она позволила ему мягко втянуть себя в ритм, её ноги следовали за его шагами, и мягкий шелест её платья был единственным звуком, нарушавшим низкий гул оркестра.   Томми сидел неподалеку и бросал на них случайные взгляды, разговаривая с Робертсом. Его лицо оставалось нейтральным, нечитаемым.   Кимбер поймала его взгляд, и, словно хвастаясь, его наглая рука намеренно скользнула чуть ниже.   Фрэнни напряглась, но не сбилась с ритма.   (В течение последнего года, пока она знакомилась с поклонниками, Фрэнни овладела искусством быть красивой, но отстранённой; достаточно привлекательной и милой, чтобы её хотели, но достаточно отстранённой, чтобы контролировать то немногое, что она могла контролировать.)   — Сколько человек вы можете выставить одновременно? —спросил Робертс.   — Сейчас много безработных. — Томми откашлялся и вернул внимание к разговору. — Так что, это примерно два охранника на каждого букмекера.   — На каждом заезде?   Томми был слегка позабавлен недоверием мужчины. — У нас есть связи с хорошими людьми среди цыган. Мы всегда будем знать, когда Ли планируют нападение. А со всеми этими забастовками и беспорядками, на полицию особо не положишься.   Робертс кивал.   Томми бросил ему невидимую усмешку. — В любом случае, мы куда честнее.   — Похоже, вы двое договорились. — Прервал Кимбер, его темная тень упала на стол, когда он подошел.   — Мы продвигаемся. — Сказал Робертс с одобрительным кивком.   — Тогда позвольте добавить одно маленькое условие. — Кимбер плюхнулся на стул рядом с Томми. — Я хочу герцогиню.   Томми уставился на него. (Этого должно было хватить. Сам факт, что Томми только что уберег их от очередной финансовой потери. Факт, что он вернул Кимберу деньги, не потребовав платы за это. Факт, что предложил ему защиту Острых Козырьков.   Этого оказалось недостаточно. Должно было хватить, но не хватило. Хотя должно было. Знал ли Томми в глубине души, что этого не хватит?   Возможно. Но он полагал, что всё ограничится танцем. Так и должно было быть – лишь танец. Но не ограничилось.) — Она герцогиня. — Напомнил Томми.   — Которая ходит на скачки с такими, как ты, Цыганская морда. — Фыркнул Кимбер. И тогда веселье исчезло. Его лицо стало пустым. — Это часть сделки. Я хочу ее. Если ты откажешься...   — О, я не отказываюсь, мистер Кимбер. — Заверил Томми спокойным голосом, очень небрежно откинувшись на спинку стула. — Я не властен над герцогиней.   — Вдова, разве нет? Они обожают трахаться.   Томми промолчал.   Кимбер наклонился. — Ты её трахал?   — Нет.   — Не позволила? Ну, мне-то она позволит. — Он говорил громко, и взгляд его был похабным, мелькал хищнический блеск. — Держу пари, ноги раздвинет меньше чем за час.   Томми притворился заинтригованным. — Мм.   — Да. У меня уже были герцогини.   — Правда?   — Ты говоришь с ними тридцать минут. — Изложил Кимбер, будто ученый, объясняющий историю. — Заставляешь их думать, что они интересны. Женщины это обожают, а герцогини и подавно. Потом наливаешь ей выпивку. ещё пять минут. Потом трахаешь.   — А. — Томми кивнул единожды.   — Твою мать, «А». — Кимбер щелкнул пальцами. — Иди, приведи её сюда.   Томми нашел Фрэнни сидящей у бара. Она разговаривала с одним из официантов; молодым человеком с рыжеватыми волосами, карими глазами и неловкими манерами.   — О, Томми! — Она улыбнулась при виде его. — Это Джеймс! Ты помнишь его? Он был в классе Джона, ещё в школе. Всегда пел.   Томми бросил на него мимолетный взгляд, прежде чем сосредоточиться на Фрэнни. — Так, значит, э-э...планы изменились.   Она бросила Джеймсу неловкую улыбку, повернулась на барном стуле, посмотрела на Томми и понизила голос до шепота. — Это было очень грубо.   Томми проигнорировал её, не в настроении обсуждать манеры и какого-то случайного парня по имени Джеймс. — Слушай, у Кимбера есть дом в паре миль отсюда.   Она улыбнулась, не понимая. — Это мило.   Томми слегка откашлялся. — Он хочет, чтобы ты поехала посмотреть его.   Выражение лица Фрэнни изменилось.   Она уставилась на него. — Только я?   (Томми ненавидел этот взгляд в её глазах; этот влажный блеск — не совсем слезы, но эмоциональная влага. Роса предательства. Глянцевый отблеск недоверия и боли.   Как человек, проведший последние годы своей жизни в муках, Томми успел сжиться с болью. Она была подобна ненавистной любовнице; той, что не давала ему спать по ночам, шепча о дьявольской ностальгии, той, что впивалась пальцами глубоко в сгиб его локтя, разрывая плоть и спутывая паутину сине-зеленых вен до тех пор, пока его тело уже не могло доставлять кровь обратно к сердцу.   Все это к тому, что он знал боль.   И поскольку Томми так хорошо знал боль, он знал, когда причинял её другим. Он знал, что Фрэнни больно. Он знал. Но он не мог остановить это. Не по-настоящему. Так же, как не мог остановить ее и для себя.)   — Ты хочешь, чтобы я... поехала к нему домой? — повторила Фрэнни, изо всех сил пытаясь осмыслить происходящее.   — Я этого не хочу.   — Тогда чего ты хочешь, Томми?   — У меня есть план. — Заверил он.   Она отвернулась от него.   Томми сжал челюсти.   (Неужели она не понимала, что он не может отказаться? Что это поставит под угрозу идеально выстроенный план? Он провернул трюк с порошком, чтобы люди ставили на лошадь, подстроил три скачки, чтобы привлечь внимание Кимбера, спровоцировал драку с Ли, чтобы обеспечить общего врага, и теперь был в шаге от заключения сделки, которая даст ему легальную букмекерскую лицензию.   Что должен был сделать Томми?   Просто отказаться от плана? Отступить? Поднять белый флаг в войне с цыганским кланом, разорвать почти завершённую сделку с Кимбером и забыть о вступлении в легитимность?   За ним по пятам следовала полиция, разыскивающая украденное оружие. Ему нужно было заботиться о семье. У него были амбиции, которые требовали реализации.   И нет, ему не доставляло удовольствия ставить её в такое положение. Конечно, черт побери, не доставляло. Она была подругой его младшей сестры. Сестра его сестры. Он по-своему заботился о ней. Ему нравилось думать, что это было чистое чувство. И каким же ужасным было это чувство - запятнать эту чистоту, запятнать эту заботу и уважение острой болью.   Как это было отвратительно — ранить эту девушку, о которой он по-своему заботился.   Он заботился. По-своему. Да.   Конечно, черт побери, заботился.   Именно поэтому Томми не позволит, чтобы с ней что-то случилось — ничего.)   — Послушай меня. — Он слегка наклонился, чтобы встретиться с её глазами, но она смотрела вперед, отказываясь взглянуть на него. — Это...   — Я не сделаю этого. Ты не можешь меня заставить.   — Никто тебя ни к чему не принуждает. — Заверил Томми. — Он не заставит тебя ничего делать.   Она раскрыла рот, её губы влажные, щеки пылающие, глаза влажные. — Ты думаешь, я дура.   — Ты сказала ему, что ты герцогиня...   — Значит, это моя вина?   Томми продолжил. — Ты сказала ему, что ты герцогиня. Он считает себя ловеласом. Он думает, что может тебя соблазнить. У него не получится.   Губа Фрэнни задрожала. — Я не хочу, чтобы он даже пытался, Томми. Я не... я не хочу, чтобы он... прикасался ко мне.   — Он не успеет. — Тихо проговорил он.   — Просто скажи ему, что я не герцогиня.   — Нет, послушай, у меня есть план.   Её губы дрогнули.   — Слушай. — Он подавил желание обхватить ладонями её розовые щеки, держа руки по швам. — Он живёт примерно в десяти минутах езды отсюда на машине. Для него это шесть минут, потому что он ездит на Роллс-Ройсе.   Она нахмурилась, наблюдая, как он достает карманные часы.   — Он попытается разговорить тебя на тридцать минут, когда ты приедешь. — Сказал Томми. — Он сделает тебе выпивку. И это будет ещё пять минут разговора.   Он протянул ей часы.   Она уставилась на них с дрожащим подбородком.   — Если вы уедете в ближайшие десять минут, я буду знать, во сколько вы приедете. И во сколько он попытается сделать ход.   — Сделать ход. — Повторила она, с легкой дрожью в голосе.   — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. — Сказал Томми. И в его голосе было столько убежденности, что невозможно было не поверить. — Фрэнни. Я обещаю.   (Он никогда прежде не давал такого обета.)   — Это будет...   — Сорок одна минута. — Шмыгнула она носом.   Томми уставился на нее. — Да.   — Это не игра, Томми. — Прошептала Фрэнни. — Не может быть точного времени. Не ровно тридцати минут разговора или ровно пяти минут...   — Это игра. Для него это игра.   Тишина.   Она медленно покачала головой, и в её глазах отразилась печаль. — А для тебя? Кто я, Томми? Игра? Или просто пункт в твоем контракте?

∘₊✧──────✧₊∘

  Имение Кимбера было громадным памятником богатству и эго, побеленной усадьбой, возвышавшейся на краю графства, как дремлющий вулкан излишеств.   Его бледный каменный фасад отсвечивал в свете позднего дня, а внутри убранство представляло собой странную смесь вкуса; дорогое, но по-своему вульгарное в своем изобилии.   Гостиная, в которой сидела Фрэнни, не была исключением.   Стены были обшиты темными деревянными панелями, затейливо вырезанными с крошечными фигурками и узорами, значение которых она не понимала. Массивные портьеры глубокого бордового цвета висели на высоких окнах, а люстра из хрустальных призм сверкала наверху, ловя свет и рассыпая его, как умирающие угли костра.   Комната казалась пустой, несмотря на обилие украшений — пустой в духовном смысле этого слова. Будто она ждала чего-то, чего ей не суждено было получить.   Билли Кимбер, человек слишком старый для такой самонадеянности, занимал кресло напротив нее. Это было одно из тех кресел, что, казалось, раздувается от важности каждый раз, когда он откидывался в нем.   Его лицо было искажено постоянной усмешкой надменной уверенности. Его глаза, темные и узкие, не отрывались от нее; всегда высчитывали, всегда взвешивали.   (Ему было все равно, кто она такая, на самом деле. Герцогиня или нет. Его волновало лишь то, что он мог взять у нее. Что он почувствует, когда завладеет ею. Она ощущала угрозу этого, острую, как лезвие, приставленное к её коже.)   Прошло полчаса.   Полчаса попыток Кимбера вести светскую беседу, большую часть которой она едва могла вспомнить. Вопрос о её платье. Замечание о погоде. Непрошеный комментарий о том, какая она маленькая и хрупкая, будто это было что-то, что она могла контролировать. Слишком громкий смех после рассказанной им истории о каком-то изысканном ужине в Лондоне.   Фрэнни лишь кивала и улыбалась в подходящие моменты, отвечая с вежливым равнодушием на его затянувшиеся монологи. Время от времени, пытаясь избежать ответов на вопросы (вроде того, как поживают её кузены, и как обстоят дела в её поместье), она делала изящный глоток из хрустального бокала в своей руке, стараясь не подавиться горьким вкусом виски, который он настоял ей налить.   Душащая теснота в груди становилась невыносимой.   Внезапно граммофон в углу комнаты ожил, его медные раструбы, пофыркивая, издали потрескивающий звук, прежде чем наконец заиграли мягкие звуки медленного вальса.   Фрэнни моргнула; она была так погружена в свои мысли, что даже не заметила, как Кимбер встал и пересек комнату.   — Вы затмили меня на скачках, — сказал он, его губы изогнулись в то, что он, должно быть, считал обаятельной улыбкой. — Научите меня как следует танцевать.   Она напряглась.   — О, — Фрэнни выдавила короткий смешок, слушая, как его шаги приближаются сзади к её креслу. — Поверьте, я в лучшем случае посредственна.   — Вы, герцогини, всегда скромничаете, — мужчина напыщенно выпятил грудь. — Давайте, потанцуем.   Теперь он стоял рядом с тем местом, где она сидела. Его глаза пристально смотрели на неё с настойчивым голодом; она чувствовала тяжесть этого взгляда, давящую на нее, почти душащую.   (Она почувствовала, как паника поползла по позвоночнику, а её мысли метались в отчаянном кругу. Сколько может длиться медленный танец? Вальс может длиться до четырех минут — а может, и дольше.   Как ей отслеживать время во время танца? Как она узнает, опоздал ли Томми? Истекли ли её сорок одна минута?)   Карманные часы были в её сумочке, поэтому она позволила глазам скользнуть к часам на стене.   Но прежде чем она успела разглядеть время и прикинуть, голос Кимбера снова врезался в тишину. — Смотрите на время? Что, уже скучно?   Его тон был вежливо-поддразнивающим, но под ним сквозило очевидное предположение, что Фрэнни должна быть польщена его вниманием.   Его глаза были прикованы к ней с настойчивым голодом, и она чувствовала тяжесть этого взгляда, давящую на нее, почти душащую.   — Нет, вовсе нет, — сказала Фрэнни со слабой улыбкой. — Я лишь надеюсь, что моим поместьем в мое отсутствие все в порядке.   Протянутая рука Кимбера, казалось, висела в воздухе вечно — он ждал.   (Как странно жить в мире, где нетитулованный бизнесмен может ожидать полного подчинения от герцогини.   Несомненно, потому что герцогиня — вдова. Что такое женщина, которая не принадлежит ни одному мужчине? Расходный материал. Чтобы использовать и выбросить. Даже герцогиня не могла избежать этой участи — её титул стал лишь формальностью после смерти герцога, не так ли?)   С отработанной, почти механической грацией Фрэнни положила свою руку в перчатке в его ладонь. Он помог ей подняться с кресла.   Музыка закружилась вокруг них, медленная, протяжная, её тяжелый ритм давил ей на грудь, пока Кимбер вел её в центр комнаты.   Фрэнни слегка напряглась, когда они начали покачиваться — и её дискомфорт ощущался куда острее теперь, когда они были одни в комнате, а не в зале, полном танцоров, музыкантов, гостей и… Томми.   Пространство между ними казалось слишком маленьким. Он был слишком близко. Его большая рука лежала слишком тяжело на её талии, а его горячее дыхание было слишком горячим у её уха.   — Песня слишком медленная, не так ли? — Её глаза были устремлены на дальнюю стену за его плечом. — Почему бы не поставить что-нибудь повеселее? Чарльстон?   (Кимберу понравилось её слово «веселее».   Это придавало ей невинный, юный вид.)   — Но тогда мы были бы далеко друг от друга, — он цокнул языком, его голос был сладко-соблазнительным шепотом. — Я хочу танцевать вот так.   И затем, без предупреждения, Кимбер наклонился, его нос коснулся нежной линии её шеи. Она напряглась, каждая мышца кричала в протесте, но некуда было спрятаться, не было способа избежать его прикосновения.   — Да ладно. Вы же не были такой скованной там, на скачках? — Он немного отстранился, чтобы разглядеть ее.   Фрэнни уставилась на него широко раскрытыми глазами.   (Как добыча. Дичь, которую нужно съесть.)   — Ух ты, посмотрите на себя, — его рука провела по её подбородку, глаза с жадностью впивались в нее, будто она была чем-то, чем нужно завладеть. — Вы больше похожи на принцессу, чем на герцогиню.   Желудок Фрэнни перевернулся. Она чувствовала, как тепло его прикосновений разливается по её коже, как его толстые пальцы давят на неё, словно никогда не отпустят.   Затем он наклонился, его губы потянулись к розовой пухлости её рта.   Фрэнни вовремя повернула голову, притворяясь скромной и ничего не замечающей. — О, могу я попросить сигарету, мистер Кимбер?   Кимбер нахмурился, явно раздраженный, прежде чем нетерпеливо махнул рукой в сторону бильярдного стола. На краю стола стояла сигаретница из темного красного дерева.   — Вот. Угощайтесь.   Фрэнни бросила ему вымученную улыбку и быстро направилась к столу. её сумочка тоже стояла там, и она открыла ее, чтобы проверить карманные часы.   С момента их прибытия прошло ровно сорок одна минута.   (Томми. Где ты?)   Склонив голову, уставившись на карманные часы, с мыслями, кружившимися вихрем, она не заметила, как Кимбер подошел к ней сзади.   Прежде чем Фрэнни успела среагировать, его рука легла на её талию, прижимая её к гладкой поверхности стола.   — Что вы делаете? — её голос слегка надломился, широко раскрытые глаза были устремлены вперед. — Я хочу покурить.   — Ш-ш-ш, — проворковал он.   Его рука была навязчивой, когда он потянулся к юбке её платья.   Фрэнни оттолкнула его, но он, казалось, наслаждался этой борьбой, его другая рука прижимала её к столу, пока он пытался залезть под платье.   — Прекратите, — она хотела прозвучать твердо, но получилось скорее умоляюще. Она быстро потянулась за спину, чтобы оттолкнуть его пальцы от себя, но он был гораздо сильнее ее.   На глазах навернулись слезы.   Она оттолкнула его.   Он заставил их обоих наклониться вперед.   Фрэнни не могла объяснить, но она чувствовала так много адреналина в теле, и в то же время чувствовала, как он испаряется прежде, чем может быть использован. Как будто у неё были средства сопротивляться, скрытая сила, дарованная ей Богом в этот трудный час, но она просто не могла до неё добраться.   Она не знала почему.   Она парила вне своего тела.   (Но затем его пальцы коснулись подвязки её чулок, и Фрэнни слишком остро осознала, что произойдет, если она не станет сопротивляться — как она потеряет то единственное, что принадлежало ей; ту священную часть её тела, тот кусочек её души, который был целиком ее.   Ту тихую связь между сердцем и кожей, незапятнанное пространство, где никогда не было мужчины. Оно не должно было быть захвачено или взято второпях. Оно должно было бережно храниться человеком, которого она полюбит.   Оно было ее, чтобы отдать; не как подарок, а как клятву — мягкий и уверенный.)   Внезапно Фрэнни очень остро ощутила, что её сумочка лежит прямо перед ней. И она осознала, что находится внутри: нож, подаренный ей дорогой подругой, женщиной менее наивной.   Она могла потянуться за ним.   Но могла ли она на самом деле?   Сделала бы? Пролила бы кровь?   Прежде чем какой-либо подобный план мог прийти в дрожащее движение, и прежде чем Билли Кимбер успел сделать больше, чем ласкать её одежду, и прежде чем Фрэнни снова попыталась оттолкнуться, дверь в комнату с грохотом распахнулась.       БАМ.       Кимбер раздраженно обернулся, его брюки были натянуты. — Что?!   Томми пытался оттянуть дворецкий (тот самый дворецкий, который отказался сказать ему, где находится гостиная — отсюда и его двухминутная задержка), но он легко увернулся от схватившей его руки в перчатке.   — Нет, сэр... — процедил дворецкий сквозь зубы.   Томми ринулся дальше в комнату, его грудь вздымалась от безумной пробежки через огромный дом. Его голубые глаза дико метнулись в сторону Фрэнни, которая дрожала, а её щёки раскраснелись от пережитого страха.   — Какого хрена ты приперся?! — рявкнул Кимбер на цыгана, глядя на него, как на грязь на ботинке. — Мы заняты!   — Просто подождите, выслушайте меня, — Томми успокаивающе поднял руку. Это была самая неуверенная поза, которую он когда-либо принимал в конфронтации. — Просто выслушайте меня. Я не хотел мешать вам развлекаться, мистер Кимбер. Но мне не позволила совесть.   Кимбер медленно моргнул.   — Она не герцогиня, — сказал Томми, указывая на Фрэнни. — Я знаю она красивая... но она заразная. Да. Сифилис.   Уши Фрэнни пылали, когда все присутствующие в комнате с отвращением уставились на неё — дворецкий, Кимбер, самодовольного вида женщина у двери.   (Она почувствовала, как у неё задрожал подбородок, испытывая отвращение к себе, чувствуя себя такой грязной.)   — Я просто решил её использовать, чтоб встретиться с вами, — объяснил Томми. — Я знал про сифилис, но подумал: «да и плевать». И все же одумался.   Кимбер неловко поправил свою одежду.   Томми полуизвиняюще пожал плечами, глядя на мужчину, явно используя этот момент, чтобы создать связь доверия между ними. — Она… она шлюха.   Фрэнни дрожащими руками оттолкнулась от бильярдного стола и схватила сумочку.   Томми быстро окинул её взглядом, и облегчение разлилось по его животу, когда он увидел, что чулки все ещё плотно облегают её ноги, а красное платье выглядит скорее помятым, чем порванным.   (Если бы Томас Шелби верил в Бога, он бы щедро возблагодарил его от всего сердца.)   Он потянулся к ней: — Подожди меня в машине.   Фрэнни избежала его прикосновения.   Её сердце бешено колотилось, когда она выбежала из гостиной, заливаясь слезами и дрожа от ужаса.   Она не могла дышать, не могла думать.   Даже когда она выбралась на открытый воздух, или когда забралась в машину, или когда Томми присоединился к ней через мгновения (после того, как её слезы высохли) и завел мотор.   Теперь машина с гулом мчалась по дорогам, её шины с механическим безразличием пожирали километры под собой.   Фрэнни сидела, выпрямившись, рядом с Томми, её спина прижалась к сиденью, как будто оно могло предложить какую-то защиту от стыда, который всё ещё жёг её кожу — стыда, который задерживался, как и вонь от прикосновения Билли Кимбера.   (Она не могла сбежать от этого; тяжесть его рук, то, как он наклонялся так близко, дыхание на её шее.   И те слова, что использовал Томми. Жестокие слова, которые она никак не ожидала услышать сегодня — да и вообще когда-либо. По крайней мере, не обращенные к ней. И не из его уст.   Шлюха. Заразная. Я использовал ее.   Пару часов назад она была герцогиней.)   Пальцы Фрэнни впились в ткань её платья. Она стиснула зубы, сдерживая оскорбления, глотая унижение.   Каждый вдох казался слишком тяжелым, каждое движение в машине — слишком резким. Как будто стены смыкались вокруг нее, и она не могла дышать.   Взгляд Томми оставался прикованным к дороге, его глаза были острыми, немигающими.   (Он был Томми Шелби — отстраненный, всегда думающий о чем-то большем.   Так было всегда, не так ли?   Она была всего лишь пешкой на его доске.)   Голос Фрэнни прорвался сквозь тишину, её голос дрожал, слова вылетали как тихая команда:   — Останови машину.   Пальцы Томми оставались крепко сжатыми на руле. Его глаза мельком взглянули на нее, потом снова на дорогу, игнорируя её просьбу.   Он подумал, что она хочет выйти и пойти домой пешком — капризная, иррациональная выходка. Они все ещё были за много миль от Бирмингема. Солнце скоро сядет. Она не знала дороги.   (Фрэнни и не думала идти пешком.)   — Останови машину, — повторила она, слегка охрипшим голосом, теперь настойчивее.   Челюсть Томми сжалась, по его лицу промелькнула легкая тень раздражения, но он не остановил машину.   Фрэнни повернулась и уставилась на него. Неужели он думает, что она какая-то глупая маленькая девочка, которую можно игнорировать? Что её потребности не настоящие? Что её желания — всего лишь причудливые капризы?   — Останови машину! — На этот раз слова прозвучали грубо и почти отчаянно.   (Острая волна паники подступала к её груди, и слёзы, густые и горячие, грозили вырваться наружу.)   Томми так крепко вцепился в руль, что костяшки пальцев побелели, когда он наконец свернул на обочину.   Двигатель заглох, и их снова поглотила тишина.   Фрэнни не стала ждать, пока он заговорит.   Она распахнула дверь и, спотыкаясь, вышла из машины. Сердце бешено колотилось, дыхание было прерывистым.   Она сделала несколько шагов, прежде чем её накрыла волна тошноты. Она наклонилась, и её стошнило на траву у дороги.   Томас Шелби неподвижно сидел в машине, уставившись в горизонт.   Он слышал её через открытое окно: рвота, тяжелые вздохи.   Он не дрогнул. Не взглянул в её сторону. Не вторгся в её уязвимое пространство.   Но потом он услышал кое-что ещё: слабое всхлипывание. Сначала оно было тихим. Потом стало громче, пронзительнее. Она плакала.   Фрэнни не слышала, как он подошёл, не слышала, как выключился двигатель, как скрипнула открывающаяся дверь машины, как захрустела его обувь по влажной траве.   Она была слишком поглощена волной слез, слишком запутана в стыде и боли, чтобы заметить что-либо еще. Её рыдания были тихими, надломленными, и она обвила руками себя, будто могла исчезнуть в земле под собой. Она дрожала, её плечи вздрагивали с каждым вздохом.   Томми стоял прямо за ней. Он помедлил, не зная, как к ней подойти.   Затем его рука легла ей на плечо, тёплая и твёрдая. Фрэнни вздрогнула от прикосновения, отпрянув, как будто его рука обожгла её    — Не надо. — Её голос был слабым, хриплым и прерывистым.   Томми положил руку снова, на этот мягче, его пальцы сжали ткань её платья.   Фрэнни оттолкнула его, её тело дрожало от усилия.   — Уйди, — шепнула она надломленно.   Томми на мгновение застыл, не зная, стоит ли ему подчиниться её приказу (в конце концов, настойчивые мужские прикосновения, скорее всего, были последним, чего она сейчас хотела) или сделать то, что он видел от Ады снова и снова (просто... быть рядом).   Он опустился на колени рядом с ней на землю, не прикасаясь к ней и не заботясь о том, что трава пачкает его серые брюки.   Она оттолкнула его. Томми слегка покачнулся, но не упал. И не ушёл. Он просто сел и принял это.   Фрэнни снова толкнула его.   И ещё раз.   И ещё раз.   Затем последовал шлепок. И ещё один.   Еще один слабый толчок.   Но затем, когда её тело сдалось под тяжестью усталости и рыданий, она перестала сопротивляться.   Она перестала отталкивать его.   И в этот момент Томми обнял её, притянув к себе в крепкие объятия. Сначала она сопротивлялась, повинуясь естественному инстинкту своего тела, отчаянно пытаясь освободиться от тяжести его присутствия.   Но затем её сопротивление ослабло; на ней было платье с короткими рукавами. И этот холодный мужчина был источником тепла.   Фрэнни прижалась к нему, рыдания разрывали её грудь. Казалось, что все, что она держала внутри, выплеснулось наружу, все сразу. Каждый дюйм унижения и страха – её трясло от всего этого, и она отдалась всей грубости происходящего.   — Ты сказал сорок одна минута.   Томми крепко держал ее, пока она плакала, уткнувшись носом в её волосы, позволяя аромату яблочного шампуня проникнуть в его душу. Его руки обхватили её, как тиски, поддерживая, когда она задрожала в его хватке.   — Ты сказал сорок одна…   — Я знаю. Я пытался. Я пытался.   (И он пытался. У Томми даже не было карманных часов, потому что он отдал их Фрэнни, а это означало, что он считал секунды и минуты в уме, не обращая внимания на бессмысленную болтовню жены Кимбера.   Он продолжал считать, пока мчался в направлении поместья Кимбера, и пока бежал по бесконечным коридорам, игнорируя крики прислуги, уворачиваясь от хватки того старого дворецкого.   Томми пытался. Честно. Он пытался.   Потому что, ну, это была Фрэнни.)   — Ты назвал меня шлюхой.   Томми ничего не сказал.   — Мне было страшно, — рыдала она. — Я была так слаба, Томми. Я не боролась с ним.   Он смотрел прямо перед собой. — Ш-ш-ш.   — Я не такая, как ты.   «Это хорошо», — хотел он сказать.   Фрэнни уткнулась лицом в его плечо. — Я не сильная.   (Бог дал ей адреналин, но её слабый разум отверг его. Затем дьявол прошептал ей на ухо, велел схватить тот складной нож из сумочки и вспороть брюхо Кимбера, в котором плескалось виски, – и Фрэнни почти послушалась.   Грех, грех, грех.)   Она рыдала, голос был надорванным. — Я ужасна.   — Ш-ш-ш, — неуклюже успокоил Томми.   Прошло несколько минут, может быть, час.   Томми не знал. Потому что у него не было карманных часов.   Машина молча стояла на фоне, мир графства затих вокруг них. И Фрэнни, измученная днем и слезами, наконец затихла в объятиях Томми, её тело обмякло, дыхание стало поверхностным.

∘₊✧──────✧₊∘

 

Когда она снова открыла глаза, небо потемнело, солнце давно скрылось. Фрэнни выглянула в окно и узнала грязь и мрак Смолл Хит — точнее, тот участок грязи и мрака, что тянулся вдоль канала.   Погоди. Канала?   Ковентри-роуд была в другую сторону.   Знакомые фонари мигали, а дома, которые она так хорошо знала, казались теперь далекими; они давно проехали мимо ателье, где она жила.   Фрэнни перевела взгляд на Томми, который все ещё вел машину, его глаза были устремлены на дорогу впереди.   Она почувствовала, как к ней подкрадывается странное беспокойство, знакомая боль от растерянности.   — Куда мы едем? — Её голос был тихим, едва шепотом.   Выражение лица Томми оставалось бесстрастным, нечитаемым, как всегда. Он не взглянул на нее. — Везу тебя посмотреть на лошадей.   Брови Фрэнни нахмурились от непонимания. — На лошадей? — повторила она, и слова показались странными на её языке, будто утратившими смысл.   Томми не ответил, его взгляд не отрывался от дороги. Фары рассекали туман, освещая мир ржавчины и бесценного хлама; свалку Чарли Стронга, место, пропитанное грязью и пылью, забытый уголок Смолл-Хита.   По двору были разбросаны груды металлолома, неровные кучи стали и выброшенного оборудования, которые свидетельствовали о времени и небрежном отношении. У берега канала стояли потрёпанные лодки, краска на них облупилась, а дерево сгнило, вода под ними была мутной.   Она медленно выдохнула, и её дыхание затуманило стекло. Воспоминания о прошедшем дне всё ещё преследовали её, такие же липкие и душные, как влажный туман снаружи.   Фрэнни замешкалась, открывая дверцу автомобиля, её каблуки слегка увязли в грязи. Она бывала на этой свалке нечасто, но слабые отголоски детства витали в воздухе; редкие летние дни, проведенные здесь с Адой, и юный Артур, ворчащий, что тут «пахнет чёртовым дерьмом», и Джон, всегда в движении, и Томми, ухаживающий за лошадьми с тем блеском в глазах.   Она взглянула на Томми. Он уже шел к конюшне, засунув руки в карманы.   Она последовала за ним, её шаги были неуверенными и медленными. Она услышала тихое фырканье лошадей ещё до того, как увидела их, и когда они приблизились к конюшне, Фрэнни разглядела трех животных внутри.   Двое из них лежали, свернувшись калачиком в сене, их крупные тела поднимались и опускались в медленном, ритмичном дыхании. Третья стояла, её темные глаза были устремлены на дверь, коричневая шерсть поблескивала в тусклом свете.   Томми остановился рядом с кобылой и повернулся к Фрэнни. — Как будто знала, что ты придешь, да?   Его тон был более мягким, чем обычно, как будто он пытался вызвать у неё улыбку шуткой. Но его голос был невыразительным, а Фрэнни всё ещё была уставшей, и юмор повис между ними, как натянутая верёвка.   Девушка задержала взгляд на коричневой лошади, но она не почувствовала привычного волнения и трепетного благоговения.   Фрэнни просто чувствовала себя... уставшей.   Она выдавила из себя слабую улыбку и подошла ближе, протянув руку, чтобы погладить морду лошади. Она была тёплой на ощупь, её дыхание было медленным и ровным, когда она тыкалась носом в её ладонь.   Томми наблюдал за ней. Она изо всех сил старалась скрыть это, но он видел, что она подавлена. Это была такая печаль, которая не имела быстрого решения.   (Томми не знал, что ещё можно сделать. Она хотела посмотреть на лошадей раньше, когда мир казался не таким острым. Но теперь, стоя в конюшне, это казалось глупым. Его план поднять ей настроение казался глуповатым и неискренним.)   — Ты умеешь ездить верхом?   Фрэнни повернулась к нему, и в отличие от прошлого раза, когда она не могла расшифровать его загадочное приглашение на танец, она спросила прямо, её голос был спокойным, но слегка отстраненным: — Ты спрашиваешь, хочу ли я прокатиться на лошади?   — Да.   — Тогда да.   Руки Томми потянулись к серому пиджаку, он снял его и повесил на ближайший крючок. Затем достал свою остроконечную кепку из заднего кармана и надел её на голову.   Когда он закатывал рукава белой рубашки, а его кепка чуть сдвинулась набок, Фрэнни подумала, что он выглядит как тот цыганский мальчишка, которого она помнила с давних времен; мальчишка, который проводил свободное время, ухаживая за лошадьми, полный нежной преданности.   Томми подошел к углу конюшни, снял со стены седло и понес его к кобыле.   Когда он начал его одевать, то снова заговорил. — Ты умоляла Чарли позволить тебе прокатиться без седла.   Фрэнни удивленно приподняла бровь; он говорил так, будто это было его воспоминание, но это она напомнила ему о нём, когда столкнулась с ним (и его прекрасной белой лошадью) несколько недель назад.   — Ты же не помнишь этого, Томми, — тихо пробормотала она. — Я рассказала тебе об этом на днях.   (Томми не стал её поправлять. Если она хочет верить, что ему все равно, что он не помнит, что ему не важно помнить — пусть будет так.   Отстаивать свою правду не было в его привычках — ни с кем.   Но он на самом деле помнил.   Он помнил, как Ада запрыгнула на буланую кобылку без седла, босая и с дикой ухмылкой. И он помнил, как Фрэнни застенчиво спросила Чарли, может ли она сделать то же самое, на что его дядя лишь фыркнул и покачал головой, сказав Фрэнни, что у нее слишком хрупкие кости.   На её глазах выступили слёзы, потому что она не привыкла к тому, что взрослые в её жизни говорят с ней в таком дерзком тоне, но она кивнула и согласилась прокатиться на оседланной лошади.   Томми знал, что она чувствовала себя подавленной. Что она хотела быть похожей на Аду. Что она хотела произвести впечатление на его сестру...)   — Я просила разрешить прокатиться без седла только для того, чтобы произвести впечатление на тебя, — сказал Фрэнни, наблюдая, как он закрепляет седло на лошади.   Томми на долю секунды замешкался, руки замерли в движении. Он взглянул на нее, но ничего не сказал. Просто снова сосредоточился на лошади и застегнул последние пряжки.   Затем, словно пытаясь вернуть ощущение нормальности, он протянул руку, чтобы помочь ей взобраться на лошадь.   Фрэнни взглянула на его руку, но потом покачала головой. — Я сама.   Она ухватилась за переднюю часть седла и попыталась вскарабкаться на лошадь, словно доказывая что-то.   Но это... не сработало.   Как только её нога коснулась стремени, она закачалась. Она почувствовала, как щеки пылают от раздражения и смущения, прежде чем снова посмотреть на Томми.   Он приподнял бровь, но избавил её от унижения просить о помощи — ей и так было достаточно неловко.   Томми шагнул вперед и снова протянул руку. Она взяла ее, позволив ему помочь ей взобраться на лошадь.   — Спасибо, — пробормотала Фрэнни.   — Как седло? — спросил он, и вопрос прозвучал странно искренне для человека, который редко утруждал себя такими деталями.   Настолько странно, что Фрэнни предположила, что он задает очередной загадочный вопрос.   — Ты спрашиваешь, хочу ли я прокатиться без него? — спросила она.   — Я спрашиваю, как оно.   — Хорошее. Спасибо.   Томми кивнул, все ещё наблюдая за ней, пока выводил лошадь из конюшни на небольшую площадку для выездки. Двор был загроможден старыми бочками, ржавым металлоломом и разбитыми ящиками, но это, казалось, его не беспокоило.   — Хочешь прокатиться без седла? — неожиданно для себя спросил он, его голос был тихим, пока он вел лошадь вперед.   Она покачала головой. — Теперь уже нет.   (Фрэнни вспомнила девчонку, которой была раньше; отчаянную, жаждущую доказать, что может быть диким, свободным порождением земли. Она думала, что езда без седла сделает её кем-то другим — кем-то, кого Томас Шелби, во всей своей безрассудной красе, наконец-то увидит. Кем-то, кого он наконец-то захочет.   Кем-то, кого он... полюбит.)   — Я была так влюблена в тебя. — Слова сорвались с её губ, прежде чем она успела их остановить, и на мгновение оба замолчали.   Живот Томми сжался, но он не осмелился показать реакцию. Потому что, конечно, он всегда знал, что Франческа Рипли, с лентами в волосах, худыми школьными коленками и рукой, вечно сплетенной с рукой Ады, была в него влюблена.   Но эта Фрэнни была не той Фрэнни.   И слова «влюблена» звучали из уст именно этой Фрэнни.   Фрэнни легонько ткнула пятками в бока лошади, пришпоривая её в рысь. Животное охотно откликнулось, его копыта глухо стучали о землю, ветерок бил ей в лицо. Она позволила себе расслабиться и отдаться ритму езды, чувствуя прилив свободы.   Позади Томми стоял у забора, прислонившись спиной к потертому дереву, держа одну руку в кармане. Он медленно затянулся сигаретой, и огонёк на мгновение вспыхнул в сгущающихся сумерках, пока он наблюдал за ней.   Он видел, как она наклонилась вперед в седле и что-то прошептала кобыле, скорее всего, делая ей комплимент. Видел, как она постепенно обретала уверенность верхом. Видел, как подол её красного платья слегка задрался.   Томми опустил взгляд на свои ботинки.   Через несколько минут она замедлила лошадь и соскользнула вниз. Фрэнни взяла поводья и подвела лошадь к нему, выражение её лица было нечитаемым.   Они смотрели друг на друга.   Было тихо.   Никто из них не знал, что сказать.   — Я не хотел, чтобы это случилось сегодня, — наконец заговорил Томми, не выпуская сигарету изо рта. — Ладно?   Она кивнула. — Ладно.   — Я говорю, что...   Фрэнни посмотрела на него. И потом слегка насмешливо приподняла бровь. — Забавно, будто ты пытаешься извиниться.   — Это забавно?   — Нет, — признала она, но её розовые губы изогнулись в слабую улыбку, узнавая отсылку к их утреннему разговору. — Но ничего. Я уже большая девочка, Томми. Я знаю, что ты не Прекрасный Принц.   — Нет, — согласился он, покачнув головой, прежде чем указать на свою кепку. — Но у меня есть корона. — Затем он указал на кобылу. — А это мой конь. Так что недалеко ушел, а?   Фрэнни попыталась сдержаться, но его беззаботный тон и нелепое сравнение, которые он приводил, показались ей слишком смешными. Она рассмеялась.   Девичий смех прозвенел вокруг.   Мышца на щеке Томми дрогнула.   Она заметила его мелькнувшую усмешку и тихо вздохнула. — Может, я тебя прощу, если ты улыбнешься.   Он одарил её сухой, саркастической улыбкой.   Довольно импульсивно Фрэнни отпустила поводья лошади и шагнула ближе к Томми. Затем, пока его глаза следили за каждым её движением, она взяла его холодное лицо в ладони, большими пальцами надавив на щеки, чтобы приподнять уголки его губ.   Она снова хихикнула, глядя на него.   Сладкий, игривый смешок.   Когда её руки опустились, его улыбка осталась, хотя и гораздо более слабой и менее комичной, чем та, которую она силой придала его лицу.   (Томми ничего не мог с этим поделать. Как будто девичья натура Франчески Рипли, её невинная прелесть проникли в него. Он чувствовал, как костный мозг пузырится и густеет в сироп. Чувствовал, как плазма становится теплой, словно карамелизуясь в пустотах его скелета.   Чувствовал, как его зубы медленно гниют от её приторно-сладкого нрава.   Она была ядом.   Так почему же он не мертв?)   Фрэнни слегка замялась, когда улыбка медленно сошла с его лица.   Томми стоял неподвижно, не сводя с неё глаз, забыв сигарету в руке. — Мне... правда... жаль.   Фрэнни едва расслышала его, так тихо он сказал. Но она бросила на него нежный взгляд и прошептала в ответ. — Я знаю.   Затем, что было так типично для Бирмингема, небеса разверзлись, и на мягкую траву Смолл-Хит упали капли дождя.   Фрэнни хотела посмеяться над их невезением, но остановилась, заметив, что лошадь ушла, увязая копытами в грязи.   Он рылся в куче металлолома на краю двора.   Она и Томми переглянулись.   И оба бросились за лошадью, шлепая ногами по грязи. Смех Фрэнни эхом разносился под ливнем, пока Томми бежал за ней, его белая рубашка промокла насквозь.   Он видел, как девушка скинула каблуки, запачкав чулки грязью.   Они добрались до лошади одновременно, обеими руками ухватившись за веревку. Их пальцы коснулись друг друга (о, какое тепло), прежде чем Фрэнни в конце концов позволила ему взять поводья, видя, что он гораздо лучше управляется с лошадьми.   Потому что Фрэнни была рациональна.   Томми знал это.   Фрэнни, чьи светлые волосы прилипли к лицу прядями потемневшего мёда, чьё платье промокло, чья бледная кожа блестела под дождём, чьи карие глаза сияли.   Девушка замерла, когда заметила, что он смотрит на неё. Зажжённая сигарета безвольно висела у него во рту, намокнув от дождя. Но его взгляд был твёрдым. Как всегда.   Взгляд Фрэнни был менее уверенным, хотя столь же настойчивым. Даже любопытным.   Внезапно сквозь дождь раздался голос.   — Во имя всего святого, мальчишка! — крикнул Чарли Стронг со ступенек своей хибарки, щурясь на племянника.   Мужчина (вечно ворчливый, как кошка, на хвост которой наступили, и твердый, как все железо, усеявшее его двор) давно не оказывался в такой ситуации: застать Томми Шелби с девушкой после захода солнца, пытающимся её размягчить приятной конной прогулкой.   Но затем Чарли прищурился ещё сильнее и замолчал. — Малышка Рипли?   Фрэнни, её лицо пылало от смущения и абсурдности момента, вежливо помахала и сладко улыбнулась. — Как жизнь, Чарли?   — Черт возьми... — пробормотал он.   Томми закатил глаза.

∘₊✧──────✧₊∘

  Лунный свет струился сквозь окно, отбрасывая бледные тени на узкую лестницу, позволяя ей подняться, не споткнувшись.   Тихий ропот отца давно затих внизу, лавка погрузилась в безмолвие, всё застыло в приглушённом свете.   Фрэнни искренне надеялась проскользнуть незамеченной, просто подняться в свою комнату, будто ничего не случилось.   Но едва она ступила на верхнюю ступень, тело её вдруг замерло.   Там, за кухонным столом, сидел Гарольд. Её отец. Трость покоилась рядом, а его взгляд, мягкий, как всегда, был устремлён в коридор.   Перед ним стояла чашка чая (давно остывшего). Старые пальцы водили по потрёсканному краю, словно он собирался начать речь со слов: «Я очень разочарован в тебе, Франческа».   — На столе осталась еда, если проголодалась.   Она бы предпочла, чтобы он накричал.   — Пап... — прошептала она, чувствуя, как вина подступает, как прилив. Сердце глухо стучало о рёбра.   Но Гарольд лишь смотрел на неё своим тихим, понимающим взглядом. Казалось, он изучал её лицо, слой за слоем снимая покровы в поисках правды о содеянном.   Но затем его взгляд смягчился, и он указал на кухонный стол. — Или ты можешь съесть то, что принёс Уильям.   Желудок Фрэнни сжался.   (Значит, он знал. Значит, догадался, что она солгала — что не провела день с Уильямом.)   Она проследила взглядом за его пальцем, указывающим на корзинку для пикника, стоящую на кухонном столе. В горле у неё встал ком, но природная любознательность заставила её подойти к столу, и каждый её шаг был словно шёпот в тишине между ними.   Фрэнни бережно приоткрыла корзинку, и внутри, укутанные в мягкую ткань, лежали вещи, от которых у нее защемило сердце: свежая клубника (ее любимая ягода), и небольшая порция клубничного мороженого (она как-то упомянула, что именно этот вкус упоминается в «Гордости и предубеждении»); а поверх всего этого снеда возлежала белая роза.   Цветок светился в мягком свете, слишком чистый, слишком безупречный.   Фрэнни смотрела на всё это, и у неё перехватило дыхание, а в глазах защипало от смеси вины и чего-то ещё, чего-то гораздо более непонятного.   Отец не произнёс ни слова, но его взгляд перешёл с корзинки на неё, безмолвно отвечая на безмолвный вопрос, который они оба задавали друг другу.   (Планировал ли Уильям сделать ей предложение сегодня? С пикником из её любимых блюд? С ягодами, которые она могла есть только летом? Со свежей розой её любимого цвета? С десертом, вкус которого она упомянула вскользь, говоря о любимом романе — романе о необычной любви?)   Она с трудом сглотнула и инстинктивно потянулась рукой к горлу. Но привычного веса цепочки там не было.   Она провела пальцами по коже, ощущая пустоту там, где обычно лежал холодный металл.   (Её символ веры сейчас покоился в заднем кармане Томми Шелби.)   Отец заметил это мгновенно. Взгляд его скользнул к её шее, и в глазах отразилась тихая разочарованность.   Он вздохнул, и хотя не проронил ни слова, тишина между ними говорила сама за себя.   — Хм, — наконец промолвил Гарольд, и в голосе его звучала лёгкая грусть и, возможно... беспокойство. — Ну что, день прошёл хорошо?   Она кивнула, но в душе у неё было пусто.   — Хорошо, — ответил он тёплым тоном, но с чем-то, от чего у неё защемило сердце. — Это хорошо.   Его взгляд снова метнулся, на этот раз не к её глазам, а к шее, где должен был быть крестик. Затем он медленно, размеренно поднялся, тяжело опираясь на трость.   В его глазах читалось тихое понимание, от которого Фрэнни скрутило от сожаления. — Спокойной ночи, девочка моя, — тихо сказал он и, не дожидаясь ответа, развернулся к своей комнате. Стук трости эхом отдавался в тишине.   Фрэнни стояла как вкопанная, рука всё ещё у горла, глаза прикованы к корзинке.   (Ты сожалеешь? — спросил её Томми, когда они танцевали на скачках, и её рука была в его большой руке.   О чём говорит тот факт, что её ответ по-прежнему был «нет»?)  

——————————————

Дорогие читатели, спасибо огромное за вашу отдачу (10 нажатий на кнопку «жду продолжения» и 15 лайков на работе — это нечто!) и обратную связь (я ценю каждый комментарий к работе, и каждый для меня как праздник! Простите, что не отвечаю на все. Забавно, но я не нахожу слов, как выразить благодарность, что уделили время моей глупой работе.) По традицию напоминаю подписаться на работу, прожать все возможные кнопки и оставить комментарий! Эта глава заняла 39 страниц, одиннадцатым шрифтом в ворде! О боже. Вообще глава вышла довольно крупной и наполненной. Томми, будучи одновременно худшим из мужчин и мужчиной мечты — это просто... да. Знаю, многим хотелось бы, чтобы я сделала его обожателем, любящим её чисто и беззаветно, но важная часть этой истории в том, что Фрэнни Рипли не нуждается в чистой любви. Она сама — воплощение чистоты. Ей нужно нечто совершенно противоположное — не токсичное, не жестокое, но то самое, что есть в Томми. Вся её слепая вера и преданность в кармане у Томми... да. Корзинка Уильяма... да. Делитесь, какие сцены вам нравятся больше всего — это правда помогает мне! Все, до следующего обновления, ребята!

!!!!!!!!!!!!!!!!!

https://t.me/+J0kvNhjzqUI4NTdi — телеграмм канал https://pin.it/7qr0xgbRU — Эдит по главе. https://pin.it/6hCu3aMpy — Гарольд Рипли (В исполнение Майкла Сталберга) (Я была бы очень рада на подписку и на мой пинтерест-акканут и телеграмм. Но ладно. Это уже наглость.)