Francesca.

   

 

Греческие мифы. 

"БОГ ЗАКРЫВАЕТ ГЛАЗА."

       Утренний свет проникал сквозь заляпанные окна Гарнизона, отбрасывая тёплые блики на деревянные столы и потрёпанных посетителей. Низкий и ровный гул разговоров наполнял воздух, смешиваясь с звоном пивных кружек и лязгом дешёвых завтраков, которые готовили в задней части заведения.   (Внести завтраки в меню была идея Полли Грей; это увеличивало общую выручку и позволяло её племянникам отмывать большие суммы наличными – ну, по крайней мере, первую неделю, пока люди не поняли, что еда была откровенным дерьмом.)   В этот час в пабе было полупусто: только рабочие, забежавшие выпить перед работой, несколько пожилых местных жителей, страдающих от похмелья, и пара молодых людей вроде Фрэнни, которые не спешили уходить.   Она сидела за маленьким столиком в дальнем углу, её светлые волосы мягко ниспадали на плечи. Было довольно необычно видеть женщину в пабе, и ещё более необычно было видеть такую девушку, как Фрэнни Рипли, в пабе, но необычность ситуации компенсировалась тем, что она была в компании мужчины.   Прямо напротив нее со своей обычной осанкой сидел Уильям Чэпмен, его добрые карие глаза были устремлены на нее, а на губах играла мягкая улыбка.   Он был джентльменом, и она привыкла к его постоянному присутствию, к его заботливому нраву, к нежности его слов.   Они провели вместе большую часть последних нескольких недель, заполняя пустоту, которая образовалась между ними после того дня; дня, когда она, ничего не сказав ему, сбежала на скачки с Томми Шелби. Когда она пропустила момент, когда Уильям появился на пороге её дома с корзинкой для пикника.   Пикник, на котором он, возможно, собирался задать тот самый вопрос, что висел теперь между ними невысказанным:   Согласится ли она выйти за него?   (Ответ был «да». Конечно, она вышла бы за него. Фрэнни не хотела расстраивать отца, сбежав на скачки. И уж точно не хотела расстроить его, вернувшись так поздно, когда Уильям с его милым жестом уже давно ушёл.   Уильям, джентльмен до мозга костей, никогда не допытывался, где она была в тот день. И больше не поднимал эту тему – когда она столкнулась с ним на следующий день и поблагодарила за подарки, он лишь улыбнулся и сказал, что клубника из оранжереи в поместье его дяди.   Никакого судьбоносного вопроса.   Никакого священного кольца.   Она видела тоску в его глазах, но он перестал поднимать тему брака — вероятно, потому что потерял смелость после прошлой неудачной попытки. Или потому что был поглощён ухудшающимся здоровьем отца.   Лишь в последние дни Фрэнни заметила усталость в голосе Уильяма, ту лёгкую тревогу, что оттеняла его мальчишескую улыбку, когда он заговаривал о Лондоне.   Уильям несколько раз за последние недели ездил проведать отца, и на его лице лежала тяжесть этих долгих поездок.   Она не могла не сочувствовать ему и старалась всегда быть для него внимательной слушательницей, когда они были вместе – а они были вместе теперь почти каждый день.   Они гуляли по утрам, и он регулярно заходил в магазин, чтобы поздороваться с ней, они ходили в местные библиотеки в поисках книг, которые могли бы читать вместе, они часто бывали в чайных, и он сопровождал её и её отца в церковь по воскресеньям.   Уильям Чэпмен был красивым, добрым и умным человеком. Всё, чего хотел для неё отец, всё, что она знала, делало его хорошим мужем.   Но всё же в самые тихие моменты тихий шёпот в глубине души Фрэнни твердил, что она не готова – по крайней мере, пока.   Вероятно, поэтому она не смела жаловаться на то, что он так и не задал тот вопрос.)   — ...Мои сёстры говорят, что мне стоит снова его навестить, — говорил в этот момент Уильям. — Возможно, придётся, но я не знаю когда. Мне не нравится видеть его в таком состоянии.   Фрэнни улыбнулась ему, выражение её лица было нежным, в глазах читалось тихое сочувствие. — Я уверена, он скоро поправится. И ещё больше уверена, что он будет счастлив видеть тебя рядом.   Её пальцы легко коснулись его руки, когда она невзначай погладила её. Уильям ответил ей лёгкой улыбкой, уголки его глаз лучились теплом.   — Я поеду, когда будет нужно, — сказал он. — Но мне пока хочется побыть с тобой подольше.   Её щёки зарумянились, глаза заискрились.   Улыбка Уильяма стала глубже, он вечно был очарован этим прекрасным розовым румянцем. Затем он поднёс её руку к своим губам и поцеловал кончики её пальцев.   — Я подумал... — начал он. — Может, ты хотела бы поехать со мной?   — Вот ты где, чёрт возьми!   Все головы в Гарнизоне повернулись в сторону лающего голоса, и большинство из них тут же опустились от страха, когда стало ясно, кому он принадлежал: Джону Шелби.   За ним с не менее недовольным видом шёл Артур.   Фрэнни знала, что они направляются в её сторону, но огляделась, чтобы убедиться, что они не обращаются ни к кому другому.   — Где ты, чёрт возьми, была? — спросил Джон, подойдя к столику.   Она удивлённо посмотрела на него. — Прости?   Артур сел рядом со своим младшим братом. — Мы думали, тебя похитили, черт возьми.   — Обыскали всё, — сказал Джон.   Фрэнни вдруг стало ужасно неловко – она не хотела исчезать и причинять им беспокойство. — Где искали?   — В магазине, — сказал Джон, поднимая палец, словно собираясь перечислить и другие места.   Но он... не пополнил список.   Последовавшая тишина была оглушительной.   — То есть... — Фрэнни медленно нахмурилась. — Только в магазине?   Артур кашлянул. — И рядом.   — Ага, — пробормотал Джон, пожимая плечами.   Уильям поскрёб усы, сдерживая смех. (Последнее, что ему было нужно, – чтобы эти двое гангстеров ослепили его, решив, что он над ними смеётся.)   Джон и Артур тут же повернулись к нему, только сейчас осознав, что у лучшей подруги их сестры есть компания. И как умеренные ценители местного футбола, они его легко опознали.   Хотя это было связано скорее с одеждой Уильяма, чем с чем-либо ещё: его широкие плечи заполняли тёмно-синюю футболку, эмблема клуба была вышита белой нитью на груди, а его толстые перчатки вратаря лежали на столе перед ним.   Без сомнения, вскоре у него будет тренировка.   Хорошо. Значит, Франческе Рипли он не понадобится.   — Ты не против, если мы её заберём? — спросил Джон, хотя по его добродушному тону было ясно, что на самом деле он не спрашивал разрешения.   — Э-э, — взгляд Фрэнни метался между братьями Шелби. — В чём дело?   — Чёрт его знает, — фыркнул Артур.   Она сосредоточила взгляд на старшем брате, отметив окружавшее его нетерпение. Он явно не понимал, что они здесь делают, он и Джон. Всё, что он знал наверняка, – что Фрэнни была нужна, и теперь, когда её нашли, он может вернуться к своему угрюмому настроению.   Джон даже не взглянул на него, его глаза были прикованы к сидящей перед ним блондинке. — Семейное собрание. В кабинке.   Растерянная пауза.   — Ладно... — протянула она. — И какое это имеет отношение ко мне?   — Ну, никто, черт возьми, не знает, где Ада, — фыркнул он. — И мне нужен кто-то на моей стороне.   Артур закатил глаза.   От этого Фрэнни почувствовала себя ещё более потерянной. — Эм, я бы с радостью помогла, Джон, но мы...   — Всё в порядке, — мягко вмешался Уильям. — Я подожду, пока ты освободишься.   Девушка повернулась к нему. — Но у тебя тренировка. Я не хочу, чтобы ты опоздал.   — Без меня обойдутся, — заверил он.   — Ага, он запасной, — вставил Джон, голосом, полным притворного понимания. Затем он повернулся к Уильяму. — Ты же запасной, да?   Артур тихонько фыркнул.   Глаза Фрэнни закрылись.   Но Уильям, которого нелегко было вывести из себя, кивнул со спокойной улыбкой. — Да. Скамейка может подождать меня.   Джон слегка опешил, неуверенность мелькнула на его лице, прежде чем он наконец пожал плечами. — Ладно, хорошо. Прекрасно.   (Выросший в окружении старших братьев, у которых нервы были как оголённые провода, и младшей сестры, чей характер был столь же вспыльчивым, Джон Шелби не привык к таким... спокойным реакциям.   Даже Фрэнни не была настолько спокойной.   Ну, по большей части, да. Но Джон вспомнил довольно необычный пример ее реакции на его дерзкий и мальчишеский юмор, когда они еще учились в школе.   Он прижал Аду к земле, набрал полный рот слюны, завил её ниточкой прямо над её глазами, а потом втянул обратно; Фрэнни была напуганной свидетельницей этой сцены.   А когда он проделал то же самое с ней на следующий день, она рыдала три часа подряд – что Джон счёл вопиющим преувеличением. Его тётя Полли объяснила ему, что это потому, что Франческа Рипли – единственный ребёнок в семье, и в результате в ней воспиталась чувствительная душа, не привыкшая к братским и сестринским издевкам.   По сей день Фрэнни всё ещё напрягалась, когда он или Артур слишком сильно её дразнили.)   — Пошли, Пол и Томми скоро будут, — вздохнул Джон, когда Фрэнни не сделала ни малейшего движения, чтобы встать со стула.   Артур покачал головой и пробурчал. — Грёбаное семейное собрание. Первым делом с утра. Семейное собрание.   И вот так Фрэнни Рипли оказалась в кабинке, в личной комнате Шелби — возможно, впервые в жизни.   В ожидании Томми и Полли они втроём нашли время, чтобы наконец-то пообщаться, учитывая, что Фрэнни почти не видела Джона и Артура в течение нескольких недель после скачек.   (Не то чтобы у Фрэнни была какая-то причина избегать их. Просто у Фрэнни теперь не было повода заходить в дом Шелби, раз Ада там больше не жила; она и её муж-беглец исчезли несколько недель назад, и, предположительно, покинули город. Это был самый долгий срок, который Фрэнни когда-либо проводила без своей лучшей подруги.   К тому же она в последнее время помогала отцу с крупным заказом на костюмы. Скоро должна была состояться большая свадьба; семейство Эйнсвортов заказало четырнадцать индивидуально сшитых костюмов для шаферов.   Фрэнни знала, что отец никогда в этом не признается, но этот заказ был очень важным. Им отчаянно нужны были деньги, чтобы удержать магазин на плаву – особенно учитывая, что их самые постоянные клиенты были Острых козырьки, а Гарольд отказывался брать с них плату.   Если говорить о её отце и его беспокойстве по поводу безопасности, то также следует отметить, что Фрэнни проводила большую часть своего свободного времени с Уильямом Чепменом, пытаясь искупить свою вину.   Так что да, именно поэтому Шелби редко видели её.   Другой причины не было.   Ничего общего со сбеганием на скачки, танцами в Челтнеме, предательством, рыданиями на твёрдую грудь, тихими словами в конюшне, тайными улыбками на свалке, дождём, взглядами, взглядами под дождём; целой чередой слишком сильных эмоций – сильнее, чем она когда-либо испытывала за всю жизнь. Некоторые были хорошими, некоторые – ужасными, а некоторые – слишком фамильярными.    «Я была так влюблена в тебя.»   Да, это не имело к этому никакого отношения.)   — Джеймс Данлоп? — переспросил Джон, явно не веря своим ушам. — На скачках?   Фрэнни кивнула. — Да! Говорю тебе, он работал официантом. Всё так же выглядел. Рыжий, как и прежде.   — Ну, рыжий цвет просто так не пропадает, — счёл нужным сообщить ей Артур.   Джон взглянул на волосы брата. — Пропадёт, если не прекратишь мазаться всей этой грёбаной херней, Артур. Поумерь пыл. Уже лысеешь.   — Нет, это не так, — тихо проворчала Фрэнни, потягивая пиво, которое принёс ей Джон.   — Да, он лысеет. Скоро станет как Кёрли.   Артур свирепо посмотрел на брата.   — Мне нравится гель, Артур, — улыбнулась Фрэнни. — С ним ты выглядишь по-деловому.   — Чёрт, ты ангел, — Артур указал на неё сигарой.   Она усмехнулась, её щёки порозовели от выпитого.   Джон покачал головой. — Ладно, подожди, вернёмся к Данлопу. Ты уверена, что это был он?   — Я спросила.   — Что спросила?   Фрэнни медленно моргнула. — Я сказала: «Вы Джеймс Данлоп? Вы учились в школе в Смолл Хит?»   — Что он ответил? — промычал Артур.   — Что ты имеешь в виду? — Девушка покачала головой. — Он, очевидно, сказал «да», раз я говорю, что видела его.   — Да, Артур, — передразнил Джон.   Старший брат стиснул челюсти.   — Он действительно подрос, — добавила Фрэнни.   — Что, — фыркнул Джон. — Ты хочешь сказать, что он вырос с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать?   — Ну, так бывает не со всеми! — выпалила она защищающимся тоном. — С тобой же, очевидно, не случилось!   Артур фыркнул. — Забавно.   — Спасибо, — пробормотала Фрэнни.   Джон откинулся на спинку стула, не смущённый её редким возражением. Вместо этого он, казалось, погрузился в воспоминания о школьных днях. — Фрэн, помнишь, как ты раньше делала эти... перевороты и прочие штуки на школьном дворе?   — Колесо, Джон, — подсказала она.   — Да, их, — признал он, словно поправка задела что-то в его памяти, неважное, но милое. — Все мальчики в школе подходили к забору и смотрели.   Артур, у которого сигара всё ещё была зажата в зубах, закашлялся, вдохнув слишком поспешно. Выражение его лица стало неловким. — О, э-э, Джон   — Миссис Чангретта как следует пригрела Джеймса Данлопа, когда увидела, что он испачкал брюки, — вспомнил Джон с недоверчивым смешком.   (Это не было шоком. Школа – голодное место; пропитанное подавленными желаниями и юношеской тоской. А Фрэнни Рипли с её светлыми локонами, бледными бёдрами и белыми хлопковыми трусиками была просто восхитительным зрелищем.   Фрэнни – это были сплошные ноги и смех.   Мальчишки, стоявшие у забора, заворожённо следили за самой простой естественностью её движений; как изгибалось её тело, игривый изгиб её ног, как ветерок приподнимал юбку. Она стала для них почти запретным сокровищем, которое они лелеяли в своих юных сердцах – каждый день, во время большой перемены.   Фредди Торн, который учился в школе на класс старше Джона, был первым, кто рассказал об этом миссис Чангретте. И он задал Джеймсу Данлопу хорошую взбучку. И он же сказал Фрэнни перестать делать колеса и стойки на руках у забора – сказал, что грязь с той стороны школьного двора вызовет у неё на ладонях жуткую сыпь, и она легко поверила, потому что Фрэнни всегда верила всему.)   — Испачкал свои брюки? — Фрэнни наклонила голову. — Испачкал их чем?   Джон и Артур переглянулись.   Странно затянувшаяся пауза.   — Молоком, — наконец выдавил Артур, неуверенно.   Щёки Джона раздулись, в глазах тут же выступили слёзы от смеха.   Фрэнни нахмурилась. — Что?   Прежде чем Джон успел взорваться смехом, а Артур продолжить, дверь в гостиную открылась, и вошли Полли Грей и Томми Шелби.   — Фрэнни, — удивлённо моргнула женщина, явно не ожидая её увидеть.   Взгляд Томми метнулся в её сторону.   Фрэнни покраснела, внезапно почувствовав себя незваной гостьей. — О, э-э...   — Кажется, целую вечность тебя не видела, — тепло улыбнулась Полли, садясь рядом. — Занята была?   — Эм, да, — кивнула Фрэнни, слишком остро ощущая на себе эти пронзительные голубые глаза. — Занята.   — Слышала, Эйнсворты попросили твоего отца сшить все костюмы.   — Только для шаферов, — сказала Фрэнни.   Артур фыркнул на тётю. — Где ты, чёрт возьми, могла это услышать?    — Я слышала это от миссис Пикс на молочном рынке, которая слышала, как прачки говорили, что Тильда Эйнсворт жаловалась на то, что её сын женится, а они до сих пор не нашли портного, — рассказала Полли, доставая сигареты из кармана пальто.   — На проклятом молочном рынке? — пробурчал Артур.   Полли протянула пачку сигарет девушке рядом. — Хочешь?   — О, нет, спасибо, — отказалась Фрэнни.   Полли зажала сигарету губами и прикурила. — Похоже, Тильда поклялась добрым именем Господа, что если за три дня не найдёт портного, то запретит сыну жениться.   Томми медленно моргнул.   — Не найти портного к свадьбе – дурная примета, — согласилась Фрэнни.   — Но они нашли, — сказала Полли.   Фрэнни улыбнулась. — Да. Моего отца.   — О, скажи мне… — Полли выпрямилась, готовая спросить, не слышала ли Фрэнни что-нибудь от Ады, но замолчала, увидев своего племянника. — Джон, чёрт возьми, почему ты плачешь?   Слёзы от смеха оставили полосы на его мальчишеских щеках.   — Молоко, — сдерживая смех, прыснул Джон.   Полли прищурилась. — Что?   — Ладно, — Томми откашлялся, прислонившись к окну каморки, засунув руку в карман. — О женских делах на молочных рынках и о молоке Джона поговорим позже...   Артур хихикнул.   Томми стиснул зубы, теряя терпение. — Джон, — обратился он к своему младшему брату. — Сейчас только один человек охраняет дом. Итак, расскажи нам, что тебя беспокоит.   Полли повернулась к Фрэнни и не без доброты спросила. — Ты останешься?   — Эм... — Фрэнни встретилась взглядом с Томми.   Он лишь молча смотрел на неё в ответ.   — Я попросил её прийти, — объяснил Джон, вертя в руках зубочистку. — Потому что это... это дело сердечное. А Фрэнни в них разбирается, да?   Артур прищурился, беззвучно шевеля губами: «Сердечное», словно слова были иностранными.   — Полли, — Джон откашлялся и поёрзал в кресле. — Ты знаешь, каково мне после смерти Марты.   Женщина подбадривающе взяла племянника за руку. — Сначала Бог забирает лучших.   Фрэнни серьезно кивнула.   — Дело в том, что дети бегают вокруг меня кругами, — признался он. — И часами носятся босиком с собаками.   Томми медленно провёл рукой по лицу, явно скучая. — Пол, дай ему десять шиллингов на обувь. Это всё, Джон?   — Томми, будь добр, не вмешивайся, — резко сказала Полли, прежде чем снова сосредоточиться на Джоне. — К чему ты клонишь?   — К тому, что детям нужна мать, — тихо сказал он. — И поэтому... я женюсь.   Фрэнни с интересом подалась вперёд.   Полли повернулась к ней, приняв её любопытство за нетерпение. — Ты?   Томми замер.   Фрэнни и Джон переглянулись. — Что?   — Нет, Полли, — её племянник махнул рукой. — Я... не поэтому она здесь. Это... кто-то другой.   — О, — Полли на мгновение расслабилась. — Что ж, Джон. А эта бедная девушка знает о твоих намерениях или ты собираешься её огорошить?   — Я уже сделал предложение, — нервно признался он. — И она сказала «да».   Фрэнни, поглощённая этой историей, наклонилась вперёд ещё сильнее, практически лёжа на столе.   Полли слегка оттянула её назад и поняла, что виной тому пиво.   Томми поднёс сигарету к губам. — Похоже, сейчас разорвется бомба... — Он чиркнул спичкой.   Фрэнни взглянула на него.   Карие встретились с голубыми.   Он выпустил дым.   — Это, э-э… — Джон потянулся за своей кружкой и сделал большой глоток. Он не спеша вытер густую пену с губы. — Это Лиз… это Лиззи Старк.   На мгновение воцарилась тишина.   А потом началось веселье: Артур закряхтел, как старик, Томми спрятал ухмылку за сигаретой (Фрэнни это заметила), а Полли рассмеялась без удержу.   Фрэнни могла только прикусить нижнюю губу и ждать.   — Джон, — в конце концов вздохнула Полли, и её смех стал мягче. — Лиззи Старк — девушка выносливая, и я уверена, что она обслуживает клиентов как надо...   — Я НЕ ХОЧУ слышать это слово, — строго сказал он. Хотя это было совсем не строго, учитывая, что его голос дрожал, а в глазах читалась неуверенность. — Понятно? Не произноси это слово.   Томми приподнял бровь, стоя позади брата. — И какое слово, Джон?   — Ты знаешь, какое слово.   — Да, все вокруг знают, — рассмеялся Артур. — Даже Фрэнни знает!   Девушка нахмурилась. — И что это должно означать?   Полли устало вздохнула.   — Это ничего не значит, — огрызнулся Джон. — Потому что нет ни одного грёбаного слова, которое можно было бы использовать...   — Шлюха? Это слово? — небрежно бросил Томми.   — Э-э, я... — Фрэнни откашлялась. — Я думаю, что «проститутка» подходит лучше. Менее вульгарно, понимаете? И это похоже на «институтка»... что имеет более положительный оттенок.    Артур прикусил костяшку пальца.   Томми отвернулся к стене.   — Короче, имейте ввиду, — процедил Джон. — Если кто-нибудь ещё раз назовёт её шлюхой, я засуну ствол моего револьвера ему в глотку и вобью это слово прямо в сердце.   Полли разинула рот. — Почему мужики вечно думают членом, а не головой!   Все повернулись к ней.   — Джон, — Полли покачала головой. — Лиззи Старк ни дня не проработала стоя.   — Она изменилась! — Он ударил кулаком по столу и вскочил. —Ясно!? Люди меняются. Веру меняют, например!   Томми удивлённо приподнял бровь. — О, Лиззи Старк стала набожной, да?   — Нет, нет, не стала, но... — запнулся Джон. И в отчаянии поймал себя на том, что смотрит на Фрэнни.   У девушки сердце сжалось при виде его. Такой ранимый, такой одинокий, такой молодой.   Он потерял юность на войне, потерял жену из-за болезни. А теперь он терял сон от стресса отцовства.   (Отец Фрэнни был единственным кормильцем в семье и всегда им оставался. Она видела, как он уставал в её детстве. А она была всего лишь одним ребёнком — и к тому же тихим и послушным!   Она не могла представить себя на месте Джона, отца-одиночки с оравой из четырёх неугомонных детей. И, конечно, у него была Полли, чтобы иногда помогать, но она уже вырастила Аду и Финна; она сделала всё возможное, чтобы заботиться о пятерых детях своего брата, и добавлять к этому ещё одно поколение малышей без матери – это было уже слишком.   — Какого хрена? — удивился Артур, увидев поднятую руку Фрэнни.   Томми вздохнул. — Просто говори.   — Ладно, — блондинка сделала небольшой вдох. — Я просто хотела бы, э-э, я просто хотела бы отметить, что раз уж мы заговорили о религии…   Артур застонал, допивая третий стакан рома. — Слишком рано, чёрт возьми, для всего этого.   Она проигнорировала его. — В Евангелии от Иоанна сказано, что Иисус встретил женщину, осуждённую за грех, и помог ей измениться. Любовью. И принятием. Никто не видит параллелей?   Тишина.   Относительно пустые взгляды.   — Итак, — Томми поднял бровь, глядя на нее. — Ты считаешь, что наш Джон – Иисус?   — Разве... — Фрэнни нахмурилась. — Разве я сказала, что Джон – Иисус? Не думаю.    — К такому же выводу пришла и я, — призналась Полли.   Артур кивнул. — Аминь.   — Ну, я не имела в виду, что Джон – Иисус! — поспешила поправиться Фрэнни, её щёки пылали ярким румянцем. — И, очевидно, если бы Джон был кем-то из Библии, то он был бы Иоанном.   — Или ослом, — фыркнул Артур.   Джон пристально посмотрел на него, прежде чем повернуться к Томми в надежде вернуть разговор в нужное русло. — Послушай, Том.   На лице Томаса Шелби отразилось легкое веселье, когда он отвел взгляд от покрасневшей блондинки.   — Я не буду ничего делать без твоего благословения, — серьёзно сказал ему Джон. — Но среди всех людей на свете я хочу, чтобы именно ты считал это... храбростью.   (Ох, искать одобрения у этого человека; у этого святого покровителя неудовлетворённых.)   — Да, вот это храбрость, — проворчал Артур.   Фрэнни покачала головой.   — Храбрость значит сделать то, чего не делали другие, — заметила Полли, прикрыв рот рукой, чтобы подавить очередной приступ смеха. — А с Лиззи Старк, Джон, такое определенно не получится.   Артур фыркнул.   — Послушай, Томми, — Джон не сводил с него глаз. — Прими её в семью, хорошо? Как человека с тяжелым прошлым. — Он сделал паузу. — Мне нужен кто-нибудь. Детям нужен кто-нибудь.   — Ты её любишь? — спросила Фрэнни, тихий шёпот вырвался прежде, чем она успела осознать.   Джон повернулся к ней.   И Томми тоже.   — Я спрашиваю, потому что... — она поёрзала на стуле. — Слишком много людей женятся, не будучи влюблёнными. Это печально.   Ярко-голубые глаза, любопытные и бесконечно далёкие, скользили по контурам её лица.   (Его ярко-голубые глаза.)   И прежде чем Джон успел ответить на её вопрос, дверь в кабинку распахнулась детскими, нетерпеливыми руками.   — Томми! Томми! — задыхаясь, воскликнул Финн, краснота его щёк почти сливалась с медным оттенком волос.   Все инстинктивно встали, чувствуя, как по коже бегут мурашки от страха в его голосе.   Фрэнни нахмурилась. — Финн...   — Нас облапошили! — взвизгнул он.   Артур побледнел. — Что?   Фрэнни даже не поняла, что это значит, но, должно быть, что-то ужасное: Томми вылетел из комнаты, Артур и Джон последовали за ним по пятам, и Полли тоже поспешила за ним.   Финн схватил Фрэнни за руку и потащил за собой, вытащив из каморки через паб.   Уильям оживился, когда наконец увидел её светлые волосы.   Фрэнни оттащила Финна назад, виновато глядя на Уильяма своими карими глазами. — Мне так жаль! Ты иди на тренировку, хорошо? Не жди меня.   Финн потянул её за собой.   Уильям моргнул, глядя ей вслед, и на его лице отразились удивление, растерянность и беспокойство (та же смесь эмоций, которая всегда переполняла его, когда он видел Фрэнни Рипли с Шелби).   Фрэнни, спотыкаясь, бежала за Финном в сторону дома Шелби, её маленькие каблучки цокали по мощеной улице Уотери-лейн.   Хватка мальчишки была крепкой, почти лихорадочной, и он тянул её всё быстрее. Ей с трудом удавалось поспевать, юбки шуршали вокруг ног, а туфли едва касались грубых камней под ногами.   — Помедленнее, Финн! — попросила она.   Но он был так нетерпелив, полон детской решимости. Его страх и волнение смешались, пока он тянул её за руку.   — Давай, быстрее! — Финн потянул её к парадной двери.   А поскольку Фрэнни остановилась попрощаться с Уильямом Чепменом, остальные Шелби уже успели войти внутрь к тому времени, как она и Финн добрались до места.   Как только они поднялись на ступеньки, Томми уже выходил обратно.   Она замедлила шаг.    Его голубые глаза на мгновение скользнули по Финну, прежде чем сосредоточиться на Фрэнни, выражение лица было нечитаемым, но тон довольно твёрдым. — Забери Финна, сходи куда-нибудь на время, ладно?   Маленькое серьёзное личико Финна исказилось от замешательства. — Я могу помочь! — Он потянул Фрэнни за руку, пытаясь вырваться, в его голосе звучала неуверенность ребёнка, который ещё не понимает серьёзности происходящего.   — Тебе не в чем помогать, — равнодушно ответил Томми, продолжая смотреть на Фрэнни. —Послушай, Ли перевернули здесь все вверх дном. Возможно, они вернуться. Уведи его куда-нибудь, пока мы не разберёмся со Скадбоутом.   — Скадбоут ранен? — нахмурилась Фрэнни.   Томми уже шёл обратно в дом. — С ним всё будет в порядке.   — Ему по голове дали! — выкрикнул Финн, борясь с хваткой Фрэнни и пытаясь последовать за братом.   Томми обернулся. — Тоже хочешь получить по голове? А, Финн?   Мальчик замер. — Нет.   — Тогда иди с Фрэнни. — Его голубые глаза встретились с её карими. — Ненадолго, пока мы всё не проверим, ладно?   — Только не спешите, — сказала она. — И передай Скадботу, что я надеюсь, что он в порядке.   Он посмотрел на неё мгновение, молча.   Фрэнни могла только выдержать его взгляд.   Затем, откашлявшись, Томми сказал. — Смотри в оба за цыганами.   Она сжала губы, сдерживая улыбку.   Он едва заметно закатил глаза. — Ага.   Фрэнни мягко потянула Финна за руку, замедляя его шаг ровно настолько, чтобы он мог идти с ней вровень, когда они начали удаляться от дома. — Давай, Финн, пойдём поздороваемся с Исайей, хорошо?   Мальчик застонал, пнув камешек. — Я не хочу. Он только и делает, что обзывает меня.   — Это потому, что он старше тебя, — она вздохнула, слегка пожав плечами. — Так ведут себя старшие мальчики. Обзываются.   — А тебя обзывали?   Фрэнни вела мальчика по улице. — Конечно. Твой Артур меня обзывал.   Он не поверил ей. — Как?   — Ну, Фрэнни, например, — пошутила она.   — Это просто твоё имя.   — Но это не так, правда? — сказала Фрэнни.   Финн удивлённо уставился на неё. — Что?   — Я имею в виду, меня зовут Франческа.   — Правда? — ахнул он.   Она посмотрела на него. — Ты же это знал.   — Нет, не знал! — Финн посмотрел вперёд, качая головой. — Я просто думал, что твой папа пытался пошутить, называя тебя так.   Фрэнни сделала вид, что обижена. — И что же смешного в моём имени?   — Я не говорил, что оно смешное, — поспешил защититься он. — Я сказал, что думал, вой папа пытался пошутить.   — Нахальный мальчишка, — хихикнула она, поглаживая его по лицу тыльной стороной ладони. Но когда мальчик не проявил ни намёка на развлечение или интерес, она вздохнула. — Ладно, давай дадим тебе выходной от насмешек Исайи. Чем бы ты предпочёл заняться, а?   Финн медленно улыбнулся.   Вернувшись в дом Шелби, обнаружилось, что букмекерская контора разрушена, от былой энергии не осталось и следа.   Столы были перевернуты. Деревянные стулья валялись вокруг, как отрубленные и выброшенные конечности. А кассовые аппараты, эти безмолвные хранители богатства, были опрокинуты, а их содержимое разграблено грязными руками Ли.   В комнате повисла тяжёлая, удушающая тишина, нарушаемая лишь тихими стонами и шарканьем ног.   Скадбот сидел, прислонившись к стене, прижав голову к штукатурке. Его брови были нахмурены, а на лбу выступила струйка крови.   Артур Шелби стоял над ним (сторожевой пёс по своей природе) и наливал ему стакан виски в безумной попытке успокоить его.   Джон, стоя в центре разрушения, пнул опустошённый кассовый ящик через весь пол резким движением сапога.   Звук эхом разнёсся вокруг, словно слабый, бесполезный протест против глубокой разрухи.   — Господи, что тут произошло, чёрт возьми? — голос Артура был тяжёлым. В его словах чувствовалась едва сдерживаемая ярость.   Скадбот поморщился, когда поднял лицо, порез на виске натянул кожу. — Это были Ли. Всей бандой. Кузены, племянники, даже их ублюдки.   Томми (который был снаружи и велел Фрэнни присмотреть за его братом в течение следующего часа или около того) наконец вернулся в комнату — в полный хаос своего королевства.   — Они взяли всё до чего смогли дотянуться, — голос Полли, хриплый и усталый, эхом донёсся из дверного проёма соседнего кабинета. — Четыре коробки с деньгами.   Артур стиснул челюсти.   Джон провёл рукой по лицу.   Томми, казалось, не слышал её.   Он нашёл на полу кусачки для проволоки, тускло поблёскивающие в полумраке. Его пальцы ненадолго задержались над ними, изучая инструмент, как будто это была реликвия из забытых времен, его присутствие казалось странным в первобытном хаосе комнаты.   Полли вошла глубже в комнату, глаза выискивали в пространстве мальчика. — Где Финн?   Артур сделал паузу. — Э-э...   — Я сказал Фрэнни увести его подальше, — рассеянно сказал Томми. Затем он поднял кусачки, чтобы все могли их увидеть. — Они оставили это.   Полли нахмурилась. — Кусачки? Зачем они оставили кусачки?   Все мужчины переглянулись; в воздухе повисло какое-то напряжение, которое было трудно уловить, как напряжение перед бурей.   — Не двигайтесь, — пробормотал Артур, медленно произнося слова, и в его голосе прозвучала жёсткая команда.   Взгляд Томми был отстранённым, как будто он уже опередил события, и его мысли метались. — Похоже, наши друзья затеяли игру.   — Какую игру? — резко спросила Полли, направляясь обратно в офис.   — Тётя Полли! — рявкнул Джон, преграждая ей путь, его тон был напряжённым. — Ничего не трогай. Ничего.   Она недоверчиво уставилась на него.   — Эразмус Ли... — тихо пробормотал Томми, скорее себе под нос, чем кому-то ещё. — Он был во Франции.   Наступила тишина, тяжёлая, как угольная пыль.   Воздух в букмекерской конторе, казалось, сгустился — под тяжестью старых воспоминаний и новой угрозы, нависшей над ними.   — Чёрт, — пробормотал Скадбот, медленно поднимаясь из-за стола и морщась, когда его рука потянулась к голове.   Полли повернулась к племянникам, молча требуя объяснений.   — Когда мы отступали... — начал говорить Томми отстранённым и мрачным голосом. — Мы оставляли минные ловушки на проволоке и бросали кусачки. Ради шутки.   — Где-то здесь ручная граната, — зубочистка во рту Джона дрогнула, когда он заговорил.   — О, Господи, — прошептала Полли.   — И она на проволоке, —- добавил Артур с тихим спокойствием, которое противоречило сдерживаемой им панике; привычка, выработанная в нем за годы войны. — Стулья не двигать, двери не открывать.   Мужчины, напряжённые и медлительные, начали осторожно обходить комнату, ища что-то.   Их взгляды скользили по помещению с той же остротой, с какой они когда-то смотрели на своих врагов. Каждый скрип половиц казался предательством, и каждый обмен взглядами был наполнен тяжестью воспоминаний о том времени, когда всё было не таким, каким казалось, когда у каждой тени были зубы.   (И Артур Шелби, служивший сапёром в Галлиполи, закладывая взрывчатку и разминируя поля, знал очень хорошо, что тени имеют зубы.   Зубы. Война. Сожри мальчишек. Зубы.   Дёсны оголяются. Челюсти стонут. Грызи пулю.   Война грызёт. Зубы. Тьма. Вгрызайся.   Вот всё, что он мог вспомнить.)   — Тише, Джонни, тише, — предупредил Артур, слегка положив руку на плечо брата, когда Джон направился в дальний конец комнаты.   Томми оставался неподвижным, его разум безмолвно работал, голубые глаза прищурились, постоянно что-то подсчитывая. Его тело было напряжено, он стоял, как гончая на охоте, и каждая мышца в нём была готова к прыжку.   Затем голос Томми прорвался сквозь напряжение, внезапно зашептав. — Нет.   Артур повернулся к нему.   — Парни, нет, — снова сказал Томми, на этот раз громче, и осознание накрыло его, как тень. — Она не здесь. Иначе она уже взорвалась бы. На пуле, которую прислал Эразмус было моё имя. Он точно установил ловушку, но только для меня.   Они все обменялись долгим взглядом.   Казалось, мысли Томми летали со скоростью молнии, пока он вычислял, где может быть ловушка...   Воздух снаружи был сырым и густым от смога Бирмингема. Но это мало что значило для Томаса Шелби, чьи шаги быстро отдавались эхом на булыжной мостовой.   Он знал, где кроется ловушка.   Гараж находится всего в одной улице отсюда.   Однако, когда он наконец добрался до входа, готовый найти и обезвредить бомбу, которую несомненно заложили в его машину, Томми почувствовал, что дрожит.   Потому что там был Финн, устроившийся на водительском сиденье, его руки с детским энтузиазмом сжимали руль, словно он притворялся взрослым мужчиной.   А рядом стояла Фрэнни Рипли со своей светлой кожей, светлыми волосами и сладкой улыбкой. Её смех был лёгким, улыбка тёплой.   (Это была картина невинности, редкая вещь в мире, настолько пропитанном кровью.)   — Финн? — Томми понизил голос и сделал осторожный шаг вперёд, оглядывая машину в поисках скрытой угрозы.   Фрэнни повернулась к нему с широкой, почти извиняющейся улыбкой, как будто собиралась успокоить его. Потому что, очевидно, она думала, что он пришел отругать Финна за простую игру.   Но когда она увидела, как изменилось его лицо, как на нем появилась настороженность, улыбка Фрэнни погасла. Испуганный вид Томми Шелби был редкостью, и это выбило ее из колеи больше, чем она могла бы признаться.   — Томми? — пробормотала она.   — Финн, оставайся на месте, — приказал Томми тихим, но твердым голосом.   Его взгляд ни на секунду не отрывался от машины.   — Я представлял, что я это ты, — Финн улыбнулся, и в его голосе прозвучала юношеская гордость. — Фрэнни сказала, что я молодец. Она сказала, ты тоже в детстве пародировал других.   — Финн, — снова сказал Томми, и это имя застряло у него в горле, как комок грязи.   — Ты знал, что её зовут Франческа? — вмешался Финн, не замечая серьёзности во взгляде брата. Его невинность резко контрастировала с настойчивостью, которая сквозила в каждом движении Томми.   — Томми, — нахмурилась Фрэнни, в её голосе слышалось беспокойство. — Что случилось?   Но Томми был полностью сосредоточен на Финне и на том, как тот ёрзал в этой чёртовой машине, не замечая смертельной опасности, которая таилась под ним.   — Какую дверь ты открыл, когда залезал, Финн? — напряжённо спросил Томми.   — Я не открывал. Я перелез, — гордо похвастался Финн, как будто это был какой-то выдающийся подвиг, достойный Острого козырька.   Томми застыл. Его мысли метались. Провода были на месте. Ловушка была на месте. Он знал это наверняка. Вопрос был только в том, сколько времени потребуется, чтобы она сработала.   — Финн, тогда вылезай... — Томми смягчил голос, стараясь уговорить, но нетерпение так и сквозило в его словах. — Вылезай точно также, как и залез, ладно?   Финн нахмурился в мальчишеском замешательстве, не понимая, какую игру затеял его брат. В глубине души он считал, что у него будут неприятности (из-за своего поведение ранее и за то, что запрыгнул в машину без разрешения). Он подумал, что, возможно, Томми пришёл, чтобы выполнить своё обещание и ударить его по голове...   Не желая сталкиваться с вышеупомянутыми последствиями, Финн выскользнул с водительского сиденья и выбежал через пассажирскую дверь, тихо посмеиваясь.   Сердце Томми ёкнуло. В тот же миг он понял, что ловушка захлопнулась.   — Нет, нет, Финн! — раздался панический голос Томми, когда мальчик бросился к Фрэнни, ничего не подозревая.   Финн уткнулся головой в живот Фрэнни, сотрясаясь от смеха.   Фрэнни, застыв и широко раскрыв глаза, наблюдала, как лицо Томми меняется (становится холодным, суровым и отчаянным одновременно), когда он бросился к машине. Его руки быстро и точно схватили гранату, выкатившуюся из-под машины.   Резко вскрикнув, Томми развернулся и бросил гранату в сторону гаражных ворот, его рука мелькнула размытым пятном.   — Берегись! — крикнул он.   Рабочие снаружи, чьи рефлексы и инстинкты были отточены войной, мигом разбежались, когда граната приземлилась в ближайшую кучу земли.     БАХ!     Осколки разлетелись повсюду, а громкий звук, подобный грому, отозвался в их костях.   Фрэнни инстинктивно прикрыла затылок Финна (который так и остался прижатым к её платью) и притянула его ближе, обвив руками покрепче.   И как только она это сделала, пара сильных рук обхватила её за тонкую талию, без особых усилий подняв её и Финна в безопасное место в углу гаража.   Томми.   (Его объятия были знакомы. Фрэнни помнила, как плакала на этой же груди несколько недель назад, на грязном придорожном холме, в своём красном платье с оборками, с подташнивающим животом и зудящей кожей. Она помнила, как эти же руки баюкали её в траве. Этот же запах виски и сигаретного дыма окружал её в этих воспоминаниях.   В лабиринтах её разума зародилось любопытное наблюдение: Томми Шелби уже во второй раз втянул её в опасную ситуацию, чтобы в последнюю минуту выступить в роли героя.   Но дело было не в этом.   Тревожной частью был тот факт, что Фрэнни, в глубине души, заботило лишь то, что он продолжал спасать её – а не то, что именно его амбиции и его грехи порождали эти опасности.   Она, конечно, не признавала эти мысли. Потому что не понимала их. Так же, как не понимала многого, когда дело касалось Томаса Шелби.)   Томми, все ещё тяжело дыша, посмотрел на Фрэнни, выискивая признаки сопутствующих травм.   Она поймала его взгляд.   Он убрал руки с её талии.   Фрэнни откашлялась и опустилась на колени перед Финном. Она откинула его волосы назад и стряхнула с жилета грязь и пыль — что угодно, лишь бы занять свои дрожащие руки.   И когда Томми опустился на колени рядом с ней, проведя рукой по взъерошенным волосам Финна, их взгляды снова встретились и задержались на мгновение дольше, чем они оба хотели.   Карие и голубые.   Тишина между ними была многозначительной.   Внимание Финна было приковано к хаосу снаружи, его шея пылала.   Томми нежно обхватил голову Финна, пристально глядя в глаза младшего брата с такой силой, что мальчик слегка вздрогнул. — Вот почему не надо представлять, что ты это я. Ясно? Да?   Финн неуверенно кивнул.   А затем, словно этот момент был слишком тяжел для его юной души, Финн обнял Томми, прижимаясь к нему с неистовой любовью, которую мог понять только брат.   Лицо Томми смягчилось. И через маленькое плечо Финна он снова поймал взгляд Фрэнни.   Она выдавила слабую улыбку.   (Ох, какой хаос приносил этот мужчина. Ох, какую опасность он искал. Ох, сколько боли он обрушил на других. И, ох, как его присутствие, одно лишь объятие, делало всё это таким терпимым!)

∘₊✧──────✧₊∘

  На кладбище было тихо, если не считать мягкого шелеста листьев, когда Фрэнни Рипли наклонилась, чтобы положить цветы (лилии, бледные и нежные) на холодный камень. Она двигалась с благоговением, которое, казалось, выходило за рамки ритуала, касаясь лепестков кончиками пальцев с нежностью, приберегаемой для чего-то хрупкого и священного.   Ее золотистые волосы ловили скудный свет, пробивавшийся сквозь пасмурное небо. На мгновение она казалась духом, посланным ухаживать за этим забытым уголком мира.   Она глубоко вздохнула, взгляд задержался на имени и эпитафии.   Фрэнни никогда не знала матери — не так, как другие, не так, как мир часто о них говорил. Ее воспитывал отец; одинокий человек, чья любовь всегда была нежной. Он был тихим, добрым и надежным мужчиной, который любил ее безмерно.   Гарольда Рипли было достаточно.   Всегда.   Но, тем не менее, матери всегда были желанными; прекрасные создания, которые рождали вас, шептали вам и кормили вас своим телом.   Фрэнни часто думала о них. Она думала о том, как они формировали жизнь своих детей. Как матери, с их тёплыми объятиями и нежными руками, были молчаливыми архитекторами человеческого духа. Женщина могла передать имя, лицо, песню, воспоминание. Она могла бы научить тебя таким вещам о тебе самом, которые ни один мужчина не смог бы постичь.   У Фрэнни такого никогда не было.   Её собственная мать исчезла задолго до того, как она успела её узнать. Призрак до рождения, оставивший после себя лишь пустое место женщины, которую невозможно заменить.   И всё же Айрин Торн заполнила часть этого пространства. Она не была матерью в традиционном понимании этого слова (женщина всегда была строгой, измождённой, с острым языком и лицом, которое могло внезапно похолодеть), но она была для Фрэнни самым близким человеком, который помогал ей ощутить, что такое материнская забота.   Именно Айрин Торн научила Фрэнни женственности; о сбивающих с толку муках взросления, о том хрупком секрете крови между ног, о молчании между женщинами.   И именно Айрин присматривала за Фрэнни, когда Гарольд Рипли и Роберт Торн были заняты своим кропотливым портняжным делом (мужчины проводили много дней в разъездах, продавая костюмы из чемоданов и открывая новые грани своего общего ремесла.)   Потом началась война, и Фрэнни осталась одна. Она была дочерью мужчины, ушедшего на войну, а Айрин была вдовой, чей сын тоже ушёл на войну.   Естественно, женщина взяла её к себе.   Но это было всего на год.   В 1915 году Айрин скончалась, не имея возможности купить лекарства из-за военной инфляции. Это была смерть от лишений; женщина, сломленная холодным безразличием системы, которой не было дела до тех, кто не мог угнаться за ценой выживания.   (Фредди Торн так и не простил мир за это. За Айрин. За то, как всё закончилось. И именно поэтому Фредди стал тем, кем он был сейчас: идеалистом, революционером, человеком, который боролся за изменение общества.)   Фрэнни смотрела на могилу, лилии теперь лежали на своем месте. Тишина кладбища наполнила ее тяжёлой, ноющей нежностью.   Ее мысли прервал звук шагов, хрустящих по гравийной дорожке позади. Фрэнни не обернулась сразу, предположив, что это другой скорбящий.   Но затем раздался голос; тот мальчишеский и дразнящий голос, от которого в неподвижном воздухе внезапно зазвенело.   — Ах, ты, заботливая маленькая католичка.   Фрэнни замерла. Она знала этот голос.   Прошли недели с тех пор, как она его слышала.   Девушка обернулась, и её сердце подпрыгнуло в груди, когда она увидела, что Фредди Торн идёт к ней с игривой улыбкой на худом лице.   Но в его глазах читалось нечто более мягкое; привязанность, благодарность, горе.   Она не колебалась. Фрэнни бросилась к нему, крепко обняла его за шею, слегка дрожа от волнения.   — Ой, — у Фрэнни перехватило дыхание, когда она чуть не раздавила хризантемы, которые он принёс, чтобы положить на могилу своей матери. — Прости, они целы?   — Целы? — Он рассмеялся. — Ты про цветы или про меня?   Но Фрэнни это совсем не позабавило.   Внезапно она отстранилась, легонько ударив его в грудь, ее руки были слабыми, но полными настойчивого упрека. — Ты ушёл, не попрощавшись!   — У нас не было времени, — сказал Фредди мягким, почти извиняющимся голосом. — Лодка в Лондон пришла глубокой ночью. Поверь мне, я уже наслушался жалоб Ады.   (Фрэнни стало немного легче от того, что Ада, которая была ей скорее сестрой, чем подругой, хотела попрощаться с ней. Их расставание было внезапным пара исчезла, не сказав ни слова, в ночь перед скачками. Несомненно, это было как-то связано с коммунистическим движением — Фредди был связан с революционерами в столице.   Но Фрэнни было всё равно. Её заботило только то, что они ушли.   В последние несколько недель она была сосредоточена на работе и больше ни на чём. Большую часть свободного времени она проводила с Уильямом, а когда ей хотелось женской компании, она искала Грейс Бёрджис.)   — Вы были в столице? — спросила Фрэнни, а затем задала другой вопрос, касающийся подруги. — Как она?   — Что, Лондон? Или Ада? — Фредди ухмыльнулся, не переставая ёрничать.   Фрэнни закатила глаза, но улыбка все-же тронула уголки её губ. — Мне плевать на Лондон. Как наша девочка? Как малыш?   — С Адой всё хорошо. С малышом тоже. — Его голос смягчился. — Как ты?   — Э-э... — Фрэнни пожала плечами. — Сейчас всё так сложно.   Фредди улыбнулся. — А быть взрослой?   — Конечно. И это тоже.   Он удивлённо хмыкнул, прежде чем его взгляд упал на цветы на могиле. — Моя мама любила лилии?   Фрэнни посмотрела на цветы, поджав губы, а затем снова на него.  —Твоей маме не нравились цветы, Фредди.   — Ах, Айрин Торн, — вздохнул он с ноткой ностальгии в голосе. — Она ведь ничего не любила, да?   — Но она любила тебя, — сказала Фрэнни.   Улыбка Фредди дрогнула от горя.   — Сегодня день её рождения, — раздался голос, нарушив тишину. Они оба обернулись и увидели приближающуюся Полли Грей, которая пристально смотрела на Фредди. — Ты никогда его не пропускал.   Лицо Фредди посуровело, с него сошла непринуждённая улыбка. Он передал Френни цветы, что принес на могилу матери. — Тогда мне повезло, что вы не из легавых.   Полли даже не вздрогнула.   — Что вам нужно? — усмехнулся Фредди.   — Я пришла предупредить тебя, — сообщила Полли. — Они взяли Стэнли Грина.   Карие глаза Фрэнни, широко раскрытые и растерянные, бегали между ними.   Кто такой Стэнли Грин?   — Откуда вы знаете? — натянуто спросил Фредди. — Полиция о таком не сообщает.   Полли поджала губы. — Знаю потому, что его сдали мы с Томми.   Лицо Фредди побелело от смеси замешательства и ярости.   Полли продолжила отстранённым тоном. — Томми заключил сделку. В обмен на безопасность для тебя и Ады. В обмен на то, что они оставят Фрэнни в покое.   Взгляд Фредди резко переключился на Фрэнни, его брови нахмурились от недоумения. — Что это должно значить?   Фрэнни, всё ещё сжимая цветы, почувствовала, как у неё сжался живот. — Почему бы они меня не оставили в покое, Полли? — спросила она слегка дрожащим голосом.   Полли, казалось, была озадачена замешательством девочки. Неужели Томми ей не сказал?   — Из-за твоего имени в чеке, — медленно произнесла она. — Рецепт на таблетки железа для Ады. Тот, что они нашли в комнате Фредди.   Фредди провёл рукой по лицу.   Фрэнни крепче сжала хризантемы, костяшки её пальцев побелели на фоне хрупких стеблей.   В груди у неё заколотилось сердце от волнения. Она не просила ни о чём подобном. Несмотря на недавнюю тягу к огню и острым ощущениям, она не хотела оказаться втянутой в запутанную паутину мира Острых козырьков или в хаос, связанный с полицией.   Что бы сказал её отец?   («Они погрязли во грехе, — сказал он, когда советовал ей не ехать в Челтнем с Томми. — И часть его оседает на тех, кто рядом».   Так говорил Гарольд Рипли.   Но сейчас, когда слова Полли повисли в воздухе, в Фрэнни Рипли зашевелилось нечто совершенно неожиданное. Тепло, слабое, но неоспоримое, поползло вверх по позвоночнику.   Действия Томми, его инстинктивное решение включить её в эту извращённую сделку, задело что-то глубоко внутри. Она не понимала, почему он это сделал, что он получит, что нужно полиции, и что такое «святой Грааль» того инспектора, но, как ни странно, Фрэнни было всё равно.   Все, что ее волновало, — это тот факт, что её имя было там, вплетенное в предложение.    Это было сбивающее с толку чувство. И глупое. Она не хотела нуждаться в этом, не хотела чувствовать благодарность за то, что стала частью этой опасной сделки. И всё же снова возникло то тепло; мягкое, девичье тепло. Нечто вроде маленькой искры уверенности, даже когда всё остальное казалось шатким.   Она не должна была чувствовать утешение. Она не должна была чувствовать ничего, кроме острого приступа паники. И всё же она чувствовала.   Что бы сказал на это её отец?)   — И что Томми дал им взамен? — холодно спросил Фредди, отвлекая девушку от её запутанных мыслей.   — Стэнли Грина, — сухо ответила Полли. — И он отдал им деньги.   Фредди напрягся. — Какие деньги?   Полли бросила на него понимающий взгляд.   Лицо Фредди помрачнело, и он шагнул ближе к Полли, понизив голос до опасного уровня. — Кто сказал вам о деньгах?   — А ты как думаешь? — усмехнулась Полли. — Это придумала Ада. Вот как она хочет выбраться из крысиной норы, где ты её держишь.   Фрэнни тихо вздохнула.   Хотя на самом деле она не удивилась. Ада Шелби больше всего на свете ненавидела чувствовать себя загнанной в ловушку. В детстве она терпеть не могла школьные классы. И ей нравилось выбираться из дома глубокой ночью, когда казалось, что стены её спальни смыкаются вокруг неё (она была цыганкой по натуре).   Фрэнни помнила, как Ада предпочитала, чтобы её секли учителя, чем заставляли стоять в углу.   — Она не против чтобы ты узнал, но не хотела при этом присутствовать, — сказала Полли, наблюдая, как он пытается сдержать гнев. — Иногда женщинам, нужно действовать как во время войны.   Фредди стиснул зубы, его длинная шея покраснела от раздражения. — Кем вы себя возомнили, чёртовы Шелби...   — Не ругайся на могиле своей матери, — отрезала Полли.   Он не обратил на неё внимания. — Думаете, все будут плясать под вашу дудку? — Его карие глаза метнулись к Фрэнни. — Ты разве не замечала? Как они лгут и жульничают? Как мы все делаем то, что они говорят?   Фрэнни замешкалась.   Полли сжала губы; она ненавидела его коммунистический инстинкт собирать уязвимые души и превращать их в реформаторов.   — У тебя нет на это времени, Фредди, — огрызнулась женщина.   Он стиснул зубы. — Думаете, тот легавый сдержит слово?    — Если да, ты будешь в безопасности, — просто сказала Полли. — Если нет, тебе всё равно придётся уехать из города. Результат будет тот же.   Мгновение тишины.   — Мило. — саркастически сказал Фредди.   — Уезжайте, — резко приказала Полли, её терпение явно подходило к концу.   — Вот только вы ошибаетесь насчёт одного, — он шагнул к ней ближе. — Стэнли не выдаст мой адрес. Он его не знает. Никто из нас не знает адресов друг друга — так у нас устроено.   Полли запнулась.   — Так что вы зря потратили своё грёбаное время, — прошипел он. — Легавые будут выбивать у него то, чего он не знает. Так что вы просто отправили хорошего человека на смерть.   — Значит, ты не уедешь?   — Нет, я чёрта с два не уеду! — огрызнулся Фредди, вне себя от ярости. —  Я покину Бирмингем только в гробу!   Фрэнни очень не понравилась мрачность его слов, и ей не понравилось, как грубо он вел себя над могилой матери. — Фредди, ну хватит.   Фредди посмотрел на нее сверху вниз, и выражение его лица немного смягчилось. — Ты знала?   — Нет, — прошептала она. — Я не получала вестей от Ады неделями. Ладно? И я ни в чём не замешана.   (Это была лишь половина правды, не так ли?)   Полли наблюдала, как Фрэнни осторожно возложила цветы Фредди их на могилу вместе со своим букетом хрупких лилий.   Затем блондинка увела Фредди с кладбища, бросив Полли на прощание мягкий взгляд.   Тихий, почти скорбный вздох вырвался из губ Полли Грей. Она посмотрела вниз на камень и заговорила тихо, словно с усопшей, погребённой под ним:   — Ты оставила эту девочку мне во время прошлой войны, — сказала она. — А теперь ты оставила мне его во время этой, Айрин.

∘₊✧──────✧₊∘

  Уильям Чэпмен был молодым человеком, придерживавшимся строгих правил и традиций, воспитанным жесткими воротничками и строгими костюмами лондонской аристократии.   Будучи единственным сыном уважаемого банкира, он нес на своих широких плечах бремя родословной; ожидалось, что он будет поддерживать наследие семьи с достоинством и мастерством. Его жизнь была спланирована для него с той минуты, как он родился, под руководством его преуспевающего отца и наставлений престижных академий.   Он хорошо разбирался в классических дисциплинах: в хитросплетениях истории, в тонкостях арифметики и в изящном искусстве ведения бизнеса. Дома он с лёгкостью декламировал труды греческих философов и латинских поэтов, его слова были точными и взвешенными.   А в мире, где внешний вид был превыше всего, Уильям преуспел в сохранении определенного самообладания. Он был утонченным, хорошо говорил, щедрым и обладал обаянием.   Его образованный ум снискал ему восхищение наставников. А его спортивное мастерство снискало ему восхищение сверстников (футбольное поле было просто еще одной ареной, где он мог проявить свой характер, — местом, где он мог исследовать другие пути, пока он неизбежно не унаследует кресло своего отца).   Будучи набожным католиком, Уильям также чувствовал долг перед своей верой. Будучи преданным братом для двух старших сестёр и одной младшей, он также чувствовал долг перед своей семьёй.   Скучный долг — вот всё, что он знал, по правде говоря.   Но когда взгляд Уильяма встретился со взглядом Фрэнни Рипли, что-то изменилось.   Она была полной противоположностью всему, чего от него ожидали; она была лёгкой, энергичной и полной жизни — хотя всё ещё довольно застенчивой и сдержанной.   В то время как мир Уильяма был тщательно выстроен вокруг традиций и порядка, её мир был полон тоски, противоречий и страсти.   Фрэнни обожала истории о любви, которые бросали вызов разуму, истории о персонажах, которые руководствовались своим сердцем. Истории, в которых Элизабет могла выйти замуж за мистера Дарси даже после того, как он плохо о ней отзывался, и в которых Кэтрин могла всё ещё прощать Хитклиффу все его жестокости просто потому, что любила его в детстве.   Однажды она сказала ему, что для неё романтика — это не контроль. Это болезненная капитуляция, истинная уязвимость и необузданные эмоции.   Уильям солгал бы, если бы сказал, что понимает притягательность такой любви. Его родители были связаны чистым романтическим чувством; они поженились молодыми, у них было четверо детей, и они никогда ни в чём не нуждались.   Конечно, это было желание каждого.   Так и должно было быть.   Итак, Уильям предположил, что увлечение Фрэнни бедствиями и хаосом было основано исключительно на литературе.    Лично он не мог этого понять. Он отдавал предпочтение классикам: Гомеру, написавшему эпосы, Платону, писавшему о политической справедливости, и Геродоту, которого часто называли отцом истории.   Тем не менее, несмотря на их разногласия, они с Фрэнни пытались найти общий язык. Они воспользовались предложением библиотекаря (человека, который знал Фрэнни с детства) и объединили два своих мира в одной истории: в римском пересказе старых греческих мифов и воображаемом романе.   «Метаморфозы» Овидия.   Они надеялись, что история Орфея и Эвридики станет мостом между его рациональным умом и её страстным сердцем.   В настоящий момент они неспешно прогуливались. Уильям одной рукой держал Фрэнни за руку, а в другой держал книгу, читая вслух.    (Но из-за постоянных перерывов им было трудно сосредоточиться.   Милые маленькие девочки с широко раскрытыми от удивления глазами подходили к Фрэнни и хвалили её платье, их тоненькие голоски были полны восхищения её нежным платьем в цветочек. А мужчины постарше, согбенные возрастом, останавливали ее, чтобы спросить об отце. И китаянка средних лет, которую Фрэнни знала много лет, подошла к ним с лучезарной улыбкой, чтобы сообщить, что прибыла новая партия шелка и теперь выставлена на продажу.   За каждым поворотом кто-нибудь тепло и дружелюбно здоровался с Фрэнни. И хотя Уильям уже привык к этому, его всё равно охватывало благоговение.   В конце концов, он был не из Бирмингема. Он родился и вырос в Лондоне, но переехал в Бирмингем всего несколько месяцев назад, чтобы играть в футбол. И хотя его атлетизм снискал ему уважение, именно Фрэнни по-настоящему привлекала внимание города.   Дело было не только в том, что она была красива, хотя она, безусловно, была красива, но в ней было что-то ещё.   Это было нечто такое, что заставляло всех, независимо от того, знали они её или нет, влюбляться в неё.    То, как уличные торговцы махали ей, как дети с обожанием улыбались ей, — всё это заставило Уильяма понять, что она была не просто местной девушкой. Она была частью этого места, вплетённой в саму его суть.   «Ты Ангел Смолл-Хита». — Несколько минут назад он сказал ей это, и она покраснела.)   — «Из толпы лишь недавно умерших медленно та подошла, от укуса немного хромая», — Уильям рассеянно читал, пока они с Фрэнни прогуливались. — «Там же Орфей и жену, и условие принял: не оборачивать глаз до тех пор, пока долы Аверна полностью не пропадут, или милость окажется тщетной».   Фрэнни внимательно слушала.   — «На гору оба взошли, а вокруг растекалось молчанье, путь был и тёмен, и крут, и туманом густейшим окутан, самую малость ещё, и начнётся граница земная. Чтоб не отстала жена, обуянный и страстью, и страхом...»   Уильям прервал чтение и, прищурившись, посмотрел на страницу.   — Продолжай, Уилл! — настаивала Фрэнни, подталкивая его подбородком в плечо.   — «…любящий глянул назад». — Читал он, явно не веря написанному. — «А любимая сразу пропала. Тянется бедный за ней, чтоб рукою почувствовать руку, но позади пустота, только ветер с ладоней порхает. Вновь умирает жена, но от мёртвой не слышится жалоб».   Фрэнни разинула рот.   Уильям недоверчиво нахмурился и слегка опустил книгу. — Зачем ему оборачиваться? Ему сказали, что он сможет оставить себе жену, если поднимется на поверхность, не глядя на неё. Зачем ему оборачиваться и смотреть на неё?   Фрэнни, неисправимая романтичка, лишь вздохнула, и на её губах появилась едва заметная улыбка, когда она прижалась к нему. — Потому что он любит её.   Она сказала это так, будто это была самая очевидная вещь на свете.   Уильям покачал головой. — Он явно не любит её. — В его голосе слышалось сильное замешательство. — Если бы он действительно любил её, зачем бы он рисковал её жизнью?   Голос Фрэнни был мягким, но настойчивым. — Просто продолжай читать, Уильям. Я хочу знать, что будет дальше.   — Но в этой истории нет смысла, — повторил он, его слова почти заглушались булыжниками под их ногами.   Фрэнни покачала головой, и в ее глазах промелькнули веселые искорки, когда она наблюдала за ним. — Это романтическая трагедия.   — Ну, я понимаю трагедию, — заверил он её. — Я просто не понимаю романтику.   — Он любит её настолько сильно, что добровольно отправляется в ад, чтобы спасти её. Это романтика. — объяснила девушка. — Но он любит её так сильно, что не может спасти. Это романтическая трагедия.   — Итак, трагедия в том, что он эгоист.   — Самая сильная любовь эгоистична, — возразила Фрэнни, и в ее глазах вспыхнул игривый огонек.   — Это неправда, — Уильям прищёлкнул языком, рассеянно перелистывая страницы. — Эта бедная женщина...   Фрэнни приподняла бровь, не моргнув и глазом. — Ты что, не читал? Она даже не жалуется.   — Как она может? Она же мертва, — парировал Уильям, наполовину раздражённый, наполовину позабавлённый.   — Нет, она не жалуется на то, что он оборачивается, потому что у неё нет на это причин! — Страстно сказала Фрэнни, не переставая улыбаться. — Её муж оборачивается, чтобы посмотреть на неё, потому что ему нужно убедиться. Ему нужно знать, что с ней всё в порядке. Ему нужно знать, что она всё ещё здесь. Что она сейчас с ним и что она будет с ним всегда. Ему необходимо было знать. Кто бы стал жаловаться на то, что его так любят? Так... нуждаются в нём?   — Она умирает, Фрэнни.   — Но она всё ещё жива, — возразила она с такой теплотой в глазах, что у него сжалось сердце.  Уильям улыбнулся ей, и в его сердце зародилось чувство, которое он не мог назвать. В том, как она смотрела на мир, было что-то, что вызывало у него одновременно зависть и глубокую заинтересованность.   Заметив его любопытную улыбку, Фрэнни игриво толкнула его. — Что, я тебя забавляю?   — Ты очаровываешь меня, — поправил он, понизив голос, и его слова повисли в воздухе между ними.   Щеки Фрэнни порозовели, и она отвела от него взгляд, смущённо улыбаясь.   — Ты же понимаешь, что только об этой книге я буду думать всю дорогу до Лондона, — сказал Уильям, когда они шли дальше, всё ещё держась за руки.   — Когда у тебя поезд? — спросила она.   — У нас ещё есть несколько часов, — успокоил он.   Фрэнни вздохнула. — Все так и едут туда... В этот Лондон.   (Фрэнни наивно полагала, что теперь, когда ее лучшая подруга вернулась в город, она сможет видеться с Адой. Но, учитывая, что ситуация с полицией оставалась все такой-же сложной, Фредди сказал, что будет лучше, если Ада останется в укрытии. И, не желая ставить Фрэнни в такое же положение, как и Стэнли Грина, он не стал сообщать ей свой адрес.   Прошла целая неделя с тех пор, как Фредди и Фрэнни столкнулись на кладбище, и с тех пор она видела его в последний раз. От Ады она тоже не получила ни одного письма, поскольку полицейские проверяли почту.)   — О, а кто из твоих знакомых ездил в Лондон? — вежливо поинтересовался Уильям.   — Э-э-э... — Фрэнни поджала губы, пытаясь придумать правдоподобную полуправду. — Король... ?   Уильям удивленно склонил голову набок.   — Эй!   Резкий, внезапный окрик прорезал ленивую теплоту улицы, заставив Уильяма и Фрэнни прервать свой тихий разговор.   Они оба обернулись и увидели не кого иного, как Артура Шелби, чья безошибочно узнаваемая походка рассекала вечерний воздух, словно тяжелый клинок.   Он нависал над ними, в его присутствии сочетались грубость и что-то более мягкое, что, казалось, видела только Фрэнни.   — Вот ты где, чёрт возьми!   Фрэнни вздохнула, слегка развеселившись. — Думал, меня опять похитили?   Артур криво усмехнулся во весь свой острый профиль. — Хрен там, я уже понял, что ты никому не нужна.   Уильям, вежливый по натуре и даже в шутках, повернулся к нему: — Мне нужна, — просто сказал он, переводя взгляд на Фрэнни с неподдельной теплотой. И тут же, осознав подтекст, смущенно поправился: — Э-э, не в смысле похищения!   Фрэнни слегка улыбнулась ему.   Артур положил свою большую руку на плечо Фрэнни в ласковом, но грубоватом жесте. — Слушай, мне нужно, чтобы ты помогла мне с цифрами по пабу.   — Что, сейчас? — моргнула Фрэнни.   — Да, Томми хочет, чтобы они были готовы сегодня вечером, — сказал ей Артур, пожав плечами так, словно весь мир лежал на его плечах. — Ты же знаешь, какой он, чёрт возьми.   Фрэнни замешкалась, краем глаза глянув на Уильяма. Она чувствовала его взгляд, вежливо-любопытную тяжесть.   — Ну, не особо, — сказала она, возможно, слишком быстро. Как будто она не хотела, чтобы кто-то подумал, что она, Фрэнни Рипли, слишком хорошо знает Томаса Шелби.   Артур уставился на нее.   Уильям нахмурил брови.   — Кроме того, — Она прокашлялась. — Я сейчас немного занята, так что...   — Занята чем? — спросил Артур.   Фрэнни открыла рот, чтобы ответить, но её прервал лёгкий и понимающий голос Уильяма.   — Всё в порядке. — Он одарил её легкой улыбкой, которая не коснулась его глаз, но всё же излучала нежную теплоту. — Я должен воспринять это как знак, что мне следует собрать чемоданы немного раньше.   Артур посмотрел на него, и уголки его губ приподнялись в удивлённой ухмылке. — Что, уезжаешь из города?   — Э-э, да, на самом деле, — Уильям вежливо, отрепетированно кивнул. — Мистер Шелби.   Формальность повисла в воздухе.   Артур фыркнул.   Фрэнни вздохнула, переводя взгляд на Уильяма. — Пожалуйста, передай мои наилучшие пожелания твоему отцу, хорошо?   Уильям кивнул, и его улыбка смягчилась. — Да, конечно, передам. Береги себя.   И вот так Фрэнни оказалась за столом Артура в задней комнате Гарнизона, в окружении беспорядка и хаоса его импровизированного кабинета.   На столе царил беспорядок (заваленный квитанциями, недопитой бутылкой виски и стопкой старых квитанций), но, несмотря на царящий хаос, в нем чувствовался определенный комфорт.   Это было отражением разума Артура Шелби; неистовым и беспорядочным. Хаотичное свидетельство о хаотичном человеке.   Фрэнни просматривала бухгалтерскую книгу, и слабый запах пыли смешивался с запахом пролитого алкоголя. Бумага под её пальцами была грубой, потертой от того, что к ней слишком часто прикасались, но она не обращала внимания.   Время от времени её взгляд скользил к фотографии в рамке, стоявшей рядом. Это был снимок Артура, Джона и Томми, широко улыбающихся в дни, когда мир ещё не расколол их.   Фотография была почти абсурдно счастливой, натюрмортом с мужчинами, которые не имели понятия о том, что грядёт.   Взгляд Фрэнни задержался на Томми и его улыбке с ямочками на щеках. Она вспомнила, как он выглядел до войны, каким безграничным казался блеск его глаз.   Артур, сидевший на стуле рядом с ней, листал газету о скачках, не особо вникая в текст. — Я слышал, моя сестра вернулась в город.   — Я не знаю, где она, Артур, — Фрэнни даже не оторвала взгляд от бухгалтерской книги. Она уже знала, что последует этот вопрос. — Полли уже сто раз спрашивала меня.   — Ладно, — он прозвучал слегка виновато, будто ему поручили задать этот вопрос. — Ну, хорошо, раз ты не знаешь, то и полиция не знает подавно.   (Ни один из них не знал, что за дверью кабинета притаился подслушивающий полицейский.)   — Хм, — Фрэнни рассеянно кивнула, водя ручкой по странице.   Затем Артур фыркнул. — Но неужели так сложно найти одну-единственную девушку во всём Смолл-Хите, носящую четырёхдюймовые каблуки?   Губы Фрэнни слегка дрогнули.   Мягкий ирландский акцент прервал их тихий разговор. — Сигареты странно пахнут, Артур.   Они оба повернулись к двери, где Грейс Бёрджис, единственная живая душа кроме них в пабе, распаковывала коробку с украденными сигаретами.   — Будто тухлой водой, — вздохнула барменша, направляясь в комнату. — Смотри. Крысы до них добрались.   Артур протянул руку за пачкой сигарет и осмотрел её. Он уставился на упаковку с таким вниманием, какое обычно приберегают для чего-то одновременно отвратительного и знакомого.   — Они краденые, да? — спросила Грейс.   Артур вздохнул, но не стал утруждаться отрицать. — Не спрашивай.   Грейс, не обращая внимания на его грубость, продолжила. — Вы что, держали их на лодке?   Фрэнни, чьи губы изогнулись в ироничную улыбку, вмешалась. — Если бы у меня была лодка, я бы отправилась в приятное путешествие. А не стала бы хранить сигареты и селить семейство крыс.   — Ладно, — Артур закатил глаза, но во взгляде мелькнуло развлечение, выдававшее его раздражение. — Я куплю тебе десяток грёбаных лодок, если ты продолжишь проверять мои подсчёты.   Фрэнни уставилась на него.   — Черт побери, пожалуйста. — неохотно добавил он, указывая на бухгалтерскую книгу.   Девушка улыбнулась ему, прежде чем снова сосредоточиться на счетах, её ручка скользила по странице с отработанной лёгкостью.   — Тут лучше начать всё заново, — промурлыкала Грейс, словно желая продолжить разговор. — Как положено. Такие сигареты нельзя продавать.   Артур снова понюхал упаковку и пробормотал себе под нос. — Пахнет Галлиполи.   — Надо найти новое место для хранения, — лукаво посоветовала Грейс.   — Только где-нибудь подальше от копов.   — Но не от крыс? — поддразнила Грейс.   Фрэнни весело улыбнулась.   — В доках всегда есть крысы, Грейс, — сообщил ей Артур.   Грейс выдержала паузу, прежде чем задать ещё один вопрос. — А сухие склады не подходят?   — Приказ Томми, — сказал он, пожав плечами. — Всегда держать контрабанду у причалов моторок.   — Разве лодки не обыскивают?   — Мы пришвартовываем их на перекрёстках, — с видимым самодовольством сообщил Артур. — Чтобы было куда смыться.   Фрэнни нашла себя заинтригованной, и на мгновение отложила ручку, размышляя о том, как работает мозг Томми — как он планирует, как думает на два шага вперёд.   (Это было... достойно восхищения. Фрэнни восхищалась им. Ну, не им. Его умом.)   — И никаких шлюзов на милю вокруг. Разбираемся быстро, — добавил Артур, как будто это было самое естественное объяснение в мире.   Грейс слегка улыбнулась ему, скрывая расчётливый блеск в глазах. — Твой брат не подчиняется закону, но правила у него есть.   Фрэнни слегка улыбнулась про себя и снова сосредоточилась на бухгалтерской книге, а Грейс выскочила из кабинета.   — Ну? — Спросил Артур, наклоняясь и легко поддев девушку за подбородок. — Я правильно подсчитал?   — Нет, — призналась она. — Но я ценю твои старания. И это мило.   Он уставился на неё.   Фрэнни улыбнулась ему.

∘₊✧──────✧₊∘

 

Фрэнни сидела в тихом покое, склонив голову, в тускнеющем свете церкви. В воздухе все еще витал аромат ладана, насыщенный ароматом святости и скорби, а солнце за окном клонилось к закату, и его угасающее тепло отбрасывало на окно длинные тени.    Она сидела одна, если не считать окутавшей её тишины. Распятие наверху, казалось, тянулось к ней, его тело было искажено в вечной агонии, постоянным напоминанием о чем-то потерянном.   Она шептала молитвы в тишине, но обращалась она не столько к Богу. Скорее, к отголоскам своих собственных мыслей.    Затем раздался скрип, легчайшее подрагивание двери и звук шагов; медленных, неторопливых.    Она подняла взгляд и увидела в полумраке Уильяма Чепмена.   (Молодой человек, который согрел её сердце своей теплой улыбкой, тот самый, к которому, как она убедила себя, она могла бы привязаться, хотя и не совсем полюбить. Или, по крайней мере, не полюбить в том смысле, в каком описываются великие романы, спрятанные между страницами её книг.   Но всё же в нём была нежность, что-то хрупкое и мимолётное, что, как она знала, нельзя было упустить.)   — Ты вернулся, — тихо сказала Фрэнни, словно эти слова были лишь способом заполнить паузу между ними. — Как Лондон?   Его не было три дня.   Уильям слегка улыбнулся, но его плечи, как будто, отягощала невидимая ноша. — Это был всё тот же старый добрый Лондон.   Фрэнни наблюдала, как он подошёл к скамье и сел рядом с ней. — Откуда ты знал, что я буду здесь?   — Спросил у твоего отца, — ответил он очень тихо.   Между ними повисло молчание.   — Моему отцу не станет лучше, — наконец сказал Уильям, едва слышно, опустив глаза в пол.   Сердце Фрэнни сжалось от жалости. — Я так сожалею, — пробормотала она, но это прозвучало как признание, нечто большее, чем просто выражение сочувствия.   (На самом деле она сожалела о многом, когда дело касалось Уильяма Чэпмена.)  — Мне нужно вернуться в Лондон, — продолжил он, и затем последовала долгая пауза.   Фрэнни ощутила неотвратимость в его словах. Он ехал туда не просто для визита. Его спокойный голос выдавал истину: он возвращался навсегда.   Ни один из них не произнес ни слова.   — Твое место здесь, не так ли? — спросил он тогда, вопрос повис в воздухе, словно какая-то мольба.   Фрэнни, не глядя на него, прошептала. — Я так сожалею.   — Никогда не сожалей, Фрэнни, — мягко сказал он, но в его словах слышалось грустное разочарование.   Она повернулась к нему, вглядываясь в его лицо, словно пытаясь найти что-то, что могло бы дать ей ответ на вопросы, для которых у неё не было слов.   Но там не было ничего, кроме окутывающей его мягкой грусти.   Он мгновение изучал её, скользя взглядом по изящному изгибу её щеки, светлым волосам, которые мерцали, как шёлк, в угасающем свете, по мягкости её губ.   (Губы, которые он никогда не целовал, потому что был человеком традиций и приличий. В его глазах она оставалась неприкосновенной святыней, запретной для мирской скверны.   Это часто заставляло Фрэнни задуматься: что же такого плохого в поцелуе? И что такого грязного в любви?)   — Ангел Смолл-Хита остаётся в Смолл-Хите, — пробормотал он себе под нос, словно погрузившись в раздумья.   Фрэнни в замешательстве нахмурилась, но её сердце сжалось от того, как он это сказал: нежно, почти с тоской.   — Я люблю тебя, Фрэнни, — произнёс Уильям, и слова сорвались с его губ, как признание на исповеди — что было вполне уместно, учитывая, что они находились в церкви.   Она приподнялась чуть выше и хотела уже что-то сказать. Но слова застряли в горле. Она просто не знала, что ответить — на такое.   (Особенно — ему.)   — Мне не нужно, чтобы ты отвечала тем же, — быстро прошептал он, опустив глаза, будто боясь встретиться с её взглядом. — Лучше бы ты не отвечала. Я этого не вынесу.   Повисла тихая, дрожащая тишина.   Фрэнни наблюдала влажными глазами, как он медленно полез в карман, достал что-то и положил на скамью между ними.   Кольцо.   Оно сверкало в сумеречном свете, отражая золотом невысказанные обещания.   Фрэнни уставилась на него, не в силах осознать то, что он только что предложил.   — С тех пор как встретил тебя... — Уильям покачал головой, словно забавляясь. —Я и мысли не допускал отдать это кому-то другому.   У Фрэнни перехватило дыхание, и она открыла рот, чтобы заговорить, но слова застряли у неё в горле. — Уилл...   — Всё в порядке. — Он мягко прервал её, покачав головой — словно пытался снять с её плеч невидимую тяжесть. Он не хотел заставлять её чувствовать вину. Просто желал, чтобы она знала правду: скоро его жизнь будет вращаться вокруг империи отца, и в новой главе он не собирался влюбляться снова.   (И всё же оставался невысказанный вопрос. Она могла принять кольцо. Могла собрать вещи. Она могла заставить своего отца гордиться ею и навсегда уехать из этого города, где всё пропиталось грязью, мраком и грехом.)   Фрэнни уставилась на кольцо, затем снова посмотрела на него, и её сердце разрывалось от тяжести этого момента. Он предложил ей жизнь, которую она не могла принять, жизнь, которую она не была уверена, что когда-нибудь захочет.   — Для меня было честью познакомиться с тобой, Фрэнни Рипли, — тихо сказал Уильям. — Я буду молиться за тебя.   (Это был единственный способ не отпускать её совсем.)   С этими словами он встал, его движения были медленными, обдуманными, как будто каждый шаг уводил его все дальше от чего-то желанного, но недостижимого.   Уильям уходил, не оглядываясь, как будто один лишь взгляд назад мог разрушить что-то хрупкое, что-то уже утраченное.   Фрэнни сидела, наблюдая, как он уходит.   Тишина в церкви стала тяжелее.   Минуты текли, небо снаружи потемнело, первые звёзды замерцали над городом.   Фрэнни оставалась неподвижной, погружённой в мысли. Она смотрела на большой крест, на искалеченное тело Христа, подвешенное в вечных муках.   Она не услышала, как снова открылась дверь.   Он двигался с той же непринуждённой грацией, которая отличала каждый его шаг, его взгляд был непроницаемым, а лицо, как всегда, бесстрастным.   Томми сел рядом с ней, скамья заскрипела под его весом.   — Ты тоже думал, что меня похитили? — пробормотала она, прежде чем успела подумать.   Томми взглянул на неё. — Что?   — Ничего, — она вздохнула. — Откуда ты знал, что я буду здесь?   — Церковная девушка в церкви.   Тишина снова осела между ними, густая и тяжёлая.   Фрэнни чувствовала его взгляд на себе, хотя он, казалось, не смотрел прямо на неё. И все же его тяжесть давила на её кожу.   Она почувствовала, как шея её покраснела, но заставила себя сосредоточиться на распятии над ними, словно в нём были ответы на всё, чего она не могла понять.   Томми проследил за её взглядом.   И тут он вспомнил.   Что-то холодное коснулось её колен. Фрэнни, вздрогнув, опустила глаза и обнаружила золотой крестик, который она потеряла несколько недель назад и который забрал у неё Томми.   Она подняла его медленно, проводя пальцами по прохладному металлу.   — Ты не просила вернуть его, — произнёс он глухим, бесстрастным тоном, далёким от обычной беседы. — Ну, — она перебирала цепочку пальцами, — мы в последнее время редко сталкивались. — Я заметил, — сухо ответил он.  (Томми не понимал, зачем сказал это, но винил исповедальную атмосферу святого места. Правда заключалась в том, что последние недели он действительно ощущал её отсутствие. Что было абсурдно — они ведь никогда не находились на одной планете. На одной орбите — да, но не на общей земле.   Земле.   Он стоял на коленях рядом с ней на грязной обочине, и у него сводило живот после инцидента с Билли Кимбером. И грязь со двора Чарли осела на подошвах его ботинок, когда они бежали под дождём, когда его голубые глаза встретились с её карими. Когда он почувствовал эту странную перемену.)   Фрэнни повернулась к нему. — Правда?   Он не ответил, его взгляд был устремлён вперёд. Она тоже посмотрела на распятие.   — У меня всё ещё твои карманные часы, — начала она. — Я верну...   — У меня есть ещё двое. Оставь.   — Ещё двое? — спросила она, слегка поддразнивая его, хотя и не совсем понимала зачем. — Ты их коллекционируешь?   — Нет, — невозмутимо ответил он, хотя его голубые глаза слегка блеснули. — Очевидно, что я их раздаю.   Она улыбнулась, развеселившись вопреки себе.   Снова наступила тишина, на этот раз более продолжительная.   Пока Томми снова не заговорил. — Артур говорит, что ты помогла ему с книгами.   Фрэнни неопределённо пожала плечами. — Не в первый раз.   — Нет, — согласился он. — Твой почерк повсюду в старых бухгалтерских книгах.   — Я помогала Полли, — пробормотала она.   — Во время войны, — добавил Томми, и в его голосе было что-то ещё, помимо обычной невозмутимости.   — М-м-м, — Фрэнни наклонила голову, в её глазах мелькнула искорка. — В те времена, твой бизнес был «женским делом». Неужели это тебя не бесит?   Томми встретил её взгляд, слегка развеселившись. — Знаешь, что раздражает меня больше?   Фрэнни приподняла бровь. — Вся несправедливость мира?   — Только не тогда, когда несправедливость идёт мне на пользу, — сказал он, пожимая плечами, и его прямота была почти очаровательной в своей честности.   Фрэнни поджала губы, одновременно удивлённо и скептически. — Хм.   Томми, однако, не закончил. — Что меня беспокоит, — сказал он тихим голосом. —  Так это то, что ты хранишь секреты.   Фрэнни вздохнула, разговор принимал оборот, к которому она была не готова. Очевидно, всё это перерастало в своего рода допрос, а она, откровенно говоря, была не в настроении для этого; последние несколько месяцев были достаточно долгими.   — Я не знаю, где Ада, ясно? — Она выдохнула и снова посмотрела вперёд. — И, кстати, я даже не знала, когда она уехала. Потому что никто больше не умеет прощаться.   Томми проигнорировал её детское замечание, сосредоточившись только на первой части. — Но если бы ты знала, где она?   Пауза.   — Я бы не стала тебе рассказывать, — пришлось признаться Фрэнни, понизив голос почти до шепота.   — Именно. И в этом проблема.   Она ощетинилась и выпрямилась. — Я бы не стала хранить её секреты, если бы думала, что ей грозит опасность.   Взгляд Томми немного потемнел, но он ничего не сказал, и в его глазах промелькнуло что-то нечитаемое.   Затем, наконец, он заговорил. — Ты не думаешь, что всё это опасно?   — Это не та опасность, — ответила она почти защищаясь.   — А есть разные виды?   Фрэнни подняла подбородок. — Она влюблена. Это всегда опасно.   Они смотрели друг другу в глаза.   Томми первым нарушил молчание. — Знаешь, у тебя очень детский взгляд на мир.   Фрэнни стиснула зубы. Она снова отвернулась, не желая доставлять ему удовольствие видеть её раздражённой.   Томми, однако, казалось, был заинтригован переменами в её поведении. Он привык видеть в ней ангела, такого мягкого и нежного. — Тебе есть что сказать мне?   Она молчала, лихорадочно соображая. Слишком много всего навалилось на неё: работа, отъезд Уильяма и ускользающее будущее, беспокойство за Аду, копы, та граната в машине Томми, скачки, отец.   — Ты единственный человек на свете, который заставляет меня... — она пыталась подобрать слово.   — Злиться? — предположил Томми.   — Да, — прошептала она, слова едва сорвались с губ.   (Фрэнни вспомнила, как толкала его, как хлопнула дверью перед его носом, как ударила на обочине дороги. То, чего она никогда не сделала бы ни с кем другим. Ни с кем.)   Её рот открылся прежде, чем она успела его закрыть, и слова вырвались наружу без её ведома. — Я так не чувствую себя ни с кем другим.   Их взгляды снова встретились.   Томми выглядел растерянным.   (Он понял.)   — Что-то горит здесь, — прошептала Фрэнни с тихим отчаянием в голосе, прижав руку к груди.   Он посмотрел на неё с непроницаемым выражением лица и любопытным блеском в глазах. — Что именно?   Фрэнни сглотнула. — Я не знаю.   Тишина.   — Это хорошо или плохо?   — Я не знаю, — повторила она, и эти слова звучали как мантра, одновременно утешительная и пугающая. — Я чувствую, что ничего не знаю.   (Было ли это хорошо или плохо? Это жжение в груди? В чём разница между адским огнём и огнём страсти? Как можно отличить удовольствие от греха?   Может быть, всякое удовольствие было грехом.   Может быть, весь огонь был адским.   Может быть, страсть была чистилищем.   Может быть, чистилище — это страсть, и, может быть, чистилище прекрасно. И, может быть, именно поэтому Эвридика не жаловалась на то, что застряла там навсегда.)   — Я не знаю, — снова сказала Фрэнни, как будто повторение должно было внести в её мысли ясность.   Теперь они сидели ближе друг к другу, хотя никто из них, казалось, этого не замечал, расстояние между ними сокращалось по мере того, как их дыхания становились глубже.   Снова воцарилась тишина.   — У Билли Кимбера есть советник, Робертс, — прошептал Томми. — Язык подвешен. Ведёт счета и отвечает за законную сторону.   Фрэнни слегка покачала головой. — Я не могу работать на тебя.   — Почему?   — Потому что я в ужасе.   Его лицо, казалось, смягчилось, но это могло быть лишь игрой света. — Артур говорит, что у тебя есть идеи.   — У каждого есть идеи, — сказала она.   — Только не у Артура.   Фрэнни слегка улыбнулась. — У него тоже есть.   Томми уставился на неё. — В тебе есть то, что мне нужно — у тебя есть класс. — Он наблюдал, как её светлые брови сдвинулись. — И не только когда ты корчишь из себя герцогиню. В Челтнеме твой акцент был ужасен. Да и врала ты дерьмово...   — Ты просто собираешься оскорблять меня?   Он не обратил на неё внимания— Но мы всё равно попали внутрь.   — Томми, — прошептала Фрэнни, глядя на него серьезно. — Я не знаю как.   — Это потому, что ты...   Тишина.   Фрэнни с трудом сглотнула.   — Я, чёрт возьми, не знаю, — сказал он.   Она тихо фыркнула. — Не ругайся здесь.   Кажется, это его слегка позабавило. Он посмотрел на большой крест, прежде чем снова посмотреть на нее. — Бог не смотрит, — сказал Томми. — Он закрывает глаза, когда я рядом.   Фрэнни недоверчиво уставилась на него. — Ты думаешь, Бог боится тебя?   — Нет, — прошептал он, покачав головой. — Думаю, я огорчаю его.   Она замялась, обеспокоенная скрытой глубиной его фразы.   — Я тебя огорчаю? — спросил он.   — Иногда, — прошептала Фрэнни.   — Я и не пытаюсь.   — Ты не пытаешься не огорчать.   Томми сжал челюсть и кивнул, молча соглашаясь с ней. — Поэтому ты не хочешь работать на меня?   Она долго смотрела на него, прежде чем покачать головой с лёгкой улыбкой. — Просто... у меня уже есть работа.   — Хм, — пробормотал он. А затем: — Я буду с тобой честен.   Фрэнни пристально посмотрела на него, и в её взгляде читался вопрос. — Насчёт чего?   — Просто в целом.   Они замерли, не отрывая глаз друг от друга.   — Ты сейчас начнёшь? — спросила она.   (Она имела в виду: «Скажи мне, что ты чувствуешь».)   Он ничего не сказал — Фрэнни сидела так близко, что её сладкое дыхание касалось его губ, и теперь он видел своё отражение в её тёмно-карих глазах.   Томми просто посмотрел на неё долгим взглядом, прежде чем заговорить снова. — Я жду, когда глаза Бога закроются.   Фрэнни ждала тоже – пока наконец не поняла, что он имел в виду.   (Его богохульство было сладким ядом.)   Ее веки медленно закрылись.   Томми наблюдал, как они закрываются.    Затем он потянулся и убрал её мягкие волосы с щеки, и от этого прикосновения её щёки вспыхнули.   — У тебя холодные руки, — почти робко сказала Фрэнни, не открывая глаз.   Томми едва заметно улыбнулся. — Я всегда холодный.   — Нет, — прошептала она. — Не всегда.   Казалось, сам воздух изменился, став густым от невысказанного обещания, запретного влечения.   Фрэнни ждала.   И пока она ждала, Томми наклонился к ней. Его губы осторожно коснулись уголка её розовых губ, а затем он начал отстраняться — но она вслепую потянулась к нему, обхватила пальцами его острый подбородок и притянула обратно.   И тогда она поцеловала его, чувствуя, как сердце подскакивает к горлу, а дыхание перехватывает в груди.    Её губы были сладкими, неуклюжими и мягкими. И хотя её движения были неуверенными, сама она была уверена в себе, как никогда в жизни.   Томми поцеловал её в ответ.   Его губы были грубыми. И поначалу они были холодными (Фрэнни знала, что так и будет), но они согрелись от трения и смешения дыханий.   И на мгновение они забыли об остальном мире, обо всём, что привело их сюда.   Томми придвинулся ближе на скамейке и почувствовал, как у неё перехватило дыхание, как у встревоженной лани. Но этот приятный звук был заглушен звоном металла, упавшего на землю.   Они оба замерли.   Всё стало слишком реально.   Они медленно отстранились друг от друга.   Томми уставился на неё. На Фрэнни. Её кожа, та мягкая бледность святой, теперь пылала румянцем, словно тепло поцелуя просочилось в её вены. Её губы, слегка приоткрытые, блестели слабым сиянием – словно лепестки роз, тронутые утренней росой.    Фрэнни заметила, что его нижняя губа стала пухлее верхней. И что его голубые глаза были почти затоплены чернотой зрачков.   Она откашлялась.   Томми отвел взгляд — и посмотрел на землю, на кольцо, то самое, которое звякнуло, когда они двигались слишком быстро, а их руки были слишком нетерпеливы.    Кольцо. Кольцо.   — Уильям — хороший человек, — внезапно сказал он, нарушив молчание.   Фрэнни наблюдала за ним. — Да, это так.   Он повернулся к ней.   Она импульсивно наклонилась вперёд и снова поцеловала его; просто легонько чмокнула, не задерживаясь надолго.   Застеснявшись, Фрэнни снова смотрела вперёд.   Томми сделал то же самое, выглядя слегка... ошеломленным.   (Если это было подходящим словом для описания человека, который, обычно, полностью осознавал происходящее вокруг.)   — Я помогу со счетами, — сказала она.   Томми поджал губы. — Ладно...   — Только с легальной работой.   — Теперь она вся легальная.   Она повернулась к нему. — Я не дура.   Томми повернулся к ней. — Я знаю.   Они замерли, не отрывая глаз.   Затем он откашлялся и резко встал. — Завтра я стану честнее.   Фрэнни прикусила губу, сдерживая улыбку. Её взгляд всё ещё был мутным, губы блестели влагой, а кожа лица и шеи сохраняла розовый оттенок. Она молча наблюдала, как он уходит.   И когда Томми добрался до двери, он оглянулся. Не из-за слабости, а по какой-то другой причине.    (Подобно взору Орфея, в последний раз ищущему Эвридикую)      

——————————————

       Ох… мне надо это комментировать? Не забывайте ЛАЙКАТЬ и ПИСАТЬ ВАШИ МЫСЛИ.   Эта глава вышло очень крупной. И, о боже, я чуть не состарилась пока её писала! Сейчас 4:47 и последние несколько ночей я только писала… думаю мне пора спать. В целом, она вышла давольно насыщенной на события и я довольна. Но понимаете, мне хочется пожаловаться, что поцелуй был слишком поспешным, но сезону осталось всего две серии, так что...   Уильям называет Фрэнни ангелом, а Томми — Богом. Уильям дарит ей кольцо (часть себя), а Томми возвращает её собственное ожерелье (часть её самой). Уильям не оглядывается, потому что ему будет больно. Томми оглядывается, потому что он Орфей. — как же я люблю эти параллели! Я так скучаю по Аде, да и Фрэнни тоже. Но в этой главе было много Джона и Артура, так что... всё равно победа! Хочу под конец раскрыть вам маленький секрет… за 2-3 дня до обновления работы я публикую новый видеоролик на свой пинтерест-аккаунт, так можно отслеживать через сколько примерно выйдет новая глава. (Ведь обычно эдиты я выкладываю уже на финальной стадии написания текста, когда мне предстоит только отредактировать мой бред сумасшедшего). Всё, спасибо вам большое за прочтение очередной главы, до встречи друзья!

!!!!!!!!!!!!!!!!!

https://t.me/+J0kvNhjzqUI4NTdi — телеграмм канал https://pin.it/6ZFij5JkR — Эдит по главе.