Техническая поддержка Мордора

Процессия Мордора возвращалась в Барад-дур неспешно и молча, как приличествует проигравшим, знающим, что поражение — лишь часть игры. Тёмные накидки неслись над спинами всадников, и лязг металла звучал приглушённо, почти уважительно. Пыль с дороги оседала на тяжёлых плащах, металлических пряжках и лицах, в которых не отражалось ничего, кроме ровного расчёта. В центре ехал Он, на вид — человек: сдержанный, собранный, почти безэмоциональный. Его звали Учеником. Его принимали как посланника. Его провожали как врага. Саурон — ныне собственный же Ученик, почти для всех, кроме узкого круга избранных, сидел в седле спокойно, взгляд его был устремлён вперёд, но мысли шли глубже и дальше, в будущее, где всё было уже предусмотрено. Пыль ложилась на тяжёлые плащи и пряжки, не тронув лиц, в которых не отражалось ничего, кроме ровного расчёта. Неся на себе следы дороги, процессия шла не как побеждённые — но и не как триумфаторы. В каждом повороте головы чувствовалась уверенность того, кто вернулся не ради почестей, а ради хода, заранее просчитанного. Отказ Элесcара был ожидаем. Театрален. Торжественно-безумен в своей беспомощности. Он сжёг договор на глазах толпы, и морок героизма затмил здравый смысл. Не пожал руку. Не взглянул в глаза. Всё сделал правильно — по меркам короля. А потому — проиграл. Владыка вновь и вновь прокручивал в памяти сцену из беломраморного зала Минас Тирит: Элесcар, стоящий, будто высеченный из гранита, и держащий в руках свиток. Послы молчали, слуги не дышали. Только голос короля, ясный и твёрдый: — Гондор не примет мира, за который вы торгуете страхом. И затем — показательная сцена: договор поднесён к пламени факела, бумага скручивается, чернеет и горит в его собственных руках. Король не дрогнул. Он сжигал договор, как костёр сжёг бы осенние листья — с чувством обречённого ритуала. Толпа молчала. Даже ветер в зале стих, как будто история замерла, ожидая следующего слова. Но слова не последовало. Король сделал это с гордо поднятой головой, с ледяным презрением, будто этим актом он перечеркнул не только бумагу, но и саму идею компромисса. А потом не позволил даже на миг притвориться, будто есть путь, кроме войны или вечной вражды. Всё было предсказуемо. Всё — по плану. Саурон не отступил. И не сделал ни шага навстречу. Потому что… Не нужно было. Он никогда не злился понапрасну. Гнев был оружием, а не рефлексом, и сейчас не было нужды его обнажать. Даже напротив — Владыка был удовлетворён, только позволил губам на мгновение изогнуться, будто в насмешке, и перевёл взгляд на другую фигуру — стоявшую чуть позади, неподвижную, словно высеченную из белого мрамора Арвен. Она стояла рядом с Элесcаром, сияя белоснежной красотой, но Саурон знал, что творится внутри неё: Трепет. Ненависть. Чувство, что её муж, смертный человек, трещит под тяжестью собственных решений. Её кожа была бледнее, чем у эльфов обычно бывает, губы сжаты, глаза — два бездонных омута. Саурон скользнул по краю сознания Элессара — тоньше дыхания, тише шороха пергамента, и почувствовал, как в нём осел налёт проигрыша, уже въевшийся, как гарь после пожара — напряжённость в голосе, горечь в животе, мгновенный прилив сомнений. А за ними — страх. Тот, что нельзя показать даже самому близкому советнику. Страх, что, отринув тьму, он впустил пустоту. Что за высокими словами не будет ни хлеба, ни защиты, ни будущего. Рядом с Арвен стояла Эовин. Её взгляд был внимательным, без очевидной симпатии, но и без отвращения. Она — из тех, кто помнит, как кровь пахнет на поле боя. Сдержанная, но внимательная. Она не проронила ни слова, но Саурон — он знал — видел, как её взгляд задержался на старике-хараде, что помогал упавшей служанке поднять поднос. На молодой женщине из свиты Мордора, что предложила воды беднякам у ворот; как один из офицеров поднимает уроненную миску и как ни один не прячет презрения в глазах. И что-то в её лице изменилось. Эовин смотрела не как враг, не как союзник — как переменная, не вписанная в уравнение. Саурон не любил переменных. Особенно тех, что дышали и от которых зависела его дальнейшая стратегия. В её взгляде — только сдержанное любопытство, и это раздражало: он не привык, чтобы его рассматривали не как угрозу, а как выбор. Она не примет сторону Мордора. Но в ней уже зародилось семя сомнений — тонкое, как трещина в стекле. Саурон знал: со временем оно разгорится и сгорит, как он того хочет. Она станет главным катализатором новой войны, а его шпионы помогут ей превратиться в пламя. Сомнение — вот где начинается настоящая война. Путь к башне сокращался. Уже виднелись шпили Барад-дура, и над черными стенами начинали загораться огни. Он не обернулся на спутников — послов, охрану, писцов — все они были пешками, даже если носили гербы знатных домов. Никто из них не важен. Никто не будет помнить, как их звали. Он же — Игрок за доской, что охватывает полмира. Внутри мыслей Владыки уже строилась сеть — из образов, репутаций, взаимных обязательств. Весь Гондор не сколется вдруг, но если подточить столпы… поставить под сомнение непогрешимость их Света… Пусть даже в сердце одной женщины. Саурон ехал в Барад-дур, по тракту, по ступеням, в сердце Тьмы, в своём очередном теле, но и вне его — думая уже о следующем шаге. У ворот никто не стоял в почётном карауле. Но башня всё равно знала. Врата приоткрылись ровно на миг раньше, чем подошла процессия. Трубы в глубине хрипло вздохнули, словно исполнили команду, не данную вслух. В башне кипела жизнь — ложная, прикидывающаяся покоем. Мир снова начал дышать напряжением. Саурон улыбнулся, почти незаметно. Потому что это напряжение — его дыхание. Башня уже маячила вдалеке, остроконечная, как игла. Возвращение, которого ждали, но не спешили встречать. Саурон устроился поудобнее в седле. Самое важное уже началось — теперь оставалось смотреть, как будут двигаться другие.

***

Первые дни в Барад-дуре — как понедельник после отпуска: только вместо кофе — баланда, вместо офиса — закопчённые залы, а вместо шефа — орк-женщина с руками мясника и взглядом поломанной мясорубки. Впрочем, Асия быстро поняла: если уж тебя занесло в самое логово условного зла, то главное — не дать ему понять, что ты не вписываешься в интерьер. А она — ни по росту, ни по запаху, ни по общему настроению — не вписывалась вообще. На третий день пребывания на кухне, когда одна из девчонок пыталась разрубить грудину топором для дров, а котёл снова закипал неравномерно, Асия не выдержала. Она встала, поправила обгорелый рукав, ткнула пальцем в топор: — У вас тут, случайно, не осталось кого-то, кто к железу не как к проклятию относится? Слушай, Санна, раздобудь-ка мне бумагу и что-то, чем можно писать. Я кузнецу запишу. Коль уж работаем в аду, давай хотя бы с инструментами постараемся не как в пещерном веке. Закир позволила выйти, но только потому, что все остальные не справлялись даже с котлом. «Иди, раз уж такая умная», — буркнула она, и Асия выскользнула, как служебная записка в ненадёжной системе. И через десять минут уже стояла у заднего выхода кухни, орудуя углём на обрывке пергамента, и объясняла местному кузнецу, морщинистому дядьке с голосом, как скрежет шестерёнки, зачем ей нужна облегчённая двуручная мясницкая секира с расширенным лезвием и сбалансированной рукояткой. Он выслушал, крякнул, почесал затылок и глубокомысленно выдал: — Ты не повариха, — сказал он. — Я вообще инженер, — хмыкнула она, пугая его незнакомым доселе словом. — Но ты же никому не скажешь, правда? У нас тут, говорят, режим секретности. Слухи о странной новой рабыне пошли быстро. Она не молилась, не плакала, не подлизывалась и даже не огрызалась как бешеная — она задавала вопросы. Много. И когда рабы не знали, как что-то устроено, она сама разбиралась, как улучшить подачу тепла к котлу или почему у квашеной капусты получается привкус кованого гвоздя. Один из писцов на складе уже подметил: эта рабыня слишком много знает о конструкциях и печах. Слишком уверенно говорит. Имя её кто-то уже записал — на всякий случай. Закир сначала морщилась. Потом вздыхала. А на четвёртый день, когда Асия предложила переставить жаровни так, чтобы поток воздуха улучшал тягу, а копоть не падала на котлы с кашей, орк-женщина глухо хрюкнула и кивнула: — Будешь жить. — её голос был почти одобрением. Асия ответила: — Спасибо, мамуля, всегда мечтала услышать это от воображаемого шефа мясной лавки. Рабы шептались. О, как же они шептались — с энтузиазмом, с каким обычно обсуждают только чью-то внезапную смерть, беременность от стражника или зловоние из северной выгребной ямы. Рабы секретничали. Куда чаще и громче, чем это позволялось, но никто не осмеливался пресечь, потому что в этих шепотках не было бунта, только странное, тревожное восхищение. Только теперь объектом коллективного фырканья и надежд была Асия. «Ну, та, что с непробиваемым выражением лица и вечной претензией к качеству супа». — Не может быть, чтоб она была обычной, — шептались в прачечной. — Уж больно мозги не по рангу. — Шпионка, — это уже от мясников. — Только у них такие взгляды: будто режут не грудинку, а твою душу. — Не-не, одержимая, — доверительно кивала старая Мыта. — Вон, как на жаровни смотрит… будто разговаривает с ними. Да, конечно, разговаривает. Особенно, когда они, суки, чадят, как безродные. Асия действительно разговаривала. В основном матом. Иногда мысленно, но чаще вслух, особенно с шестой печью, у которой, по её глубоко профессиональному мнению, был кривой характер и тяга как у дохлого дракона. Санна — девятнадцатилетняя, с глазами цвета зимнего неба, в которых за хрупкой радужкой уже виднелась кость, в отличие от остальных, не шепталась. Она следовала — в прямом смысле: ходила за Асией, как привязанный щенок. У неё на лице была смесь искреннего восхищения и наивности, с которой только что вышедшие из подросткового возраста девушки влюбляются в героинь с плохим характером в низкопробных романах. Теперь рабыня смотрела на неё так, как смотрят младшие сёстры на старших, которых никогда не было, но всегда хотелось. В её больших, кругловатых глазах с ресницами, облепленными копотью, Асия видела не просто благодарность. — Ты ведь раньше не рабыня была, да? — как-то выдохнула она, когда Асия, запыхавшись, вновь раскручивала идею новой системы хранения круп. — Нет. До этого я была деревом, — не моргнув, ответила та. — Потом эволюционировала в инженера. Потом — в парное мясо с температурой под сто. Жизненный путь, как диаграмма системной ошибки. — Это… по-настоящему? — Абсолютно, — серьёзно заверила ее Асия. Санна прыснула со смеху и опрокинула миску с горохом. Закир фыркнула из угла, но ничего не сказала. Закир, вообще-то, была из тех, кому было отлично видно, кто просто треплется, а кто вершит дела. И Асия – из последних. Уже успела выпросить у кузнецов какие-то железные штуковины — рычаги, крюки, неведомые механизмы — и сама прикрутила всё это к вёдрам, жаровням и подвесам так, что кухня вздохнула облегчённо. Не все. Но многие. Даже шипящие старухи, которые веками (по их лицам) мешали кашу деревянными ложками, и те начали смотреть на неё без привычного пренебрежения. Как оказалось, гидравлика понятна даже оркам. Главное — объяснять, как будто им шесть. Или двенадцать, если совсем уж продвинутые Ну да. Была в ней эта… странность. Не местная. Не рабская. Не пригнутая. Она не боялась. Или делала вид. Или боялась, но умела не показывать. Ночами, когда трубы гудели сквозняком, а пары поднимались до самого купола кухни, Асия лежала, не закрывая глаз. Усталость была в теле, но не в уме — он работал, считал, придумывал. Ад не спал — и она тоже. И, конечно, были мужчины. А куда ж без них. Управляющий Сал’Хадар, жирный, важный. У простого народа был крайне непопулярен, ибо представлял из себя мразь. И, очевидно, он был убеждён в собственной неотразимости на фоне общего ужаса, а потому как-то подошёл к Асие слишком близко. Под шум кухонной суеты, под дыхание пара и запах мяса, он тихо проскользнул за её спину, с жирной ухмылкой и рукой, которую тянул куда не звали:  — Такие руки созданы не только для ножей, милая. Должен быть и... мягкий хват? Асия медленно обернулась. В руке у неё был нож для зачистки жил, а на лице взгляд, каким нормальные люди проверяют на микротрещины. И управляющий как-то… передумал. То ли не захотел риска, то ли спина зачесалась от возможного удара сковородкой. Он отшатнулся. Побрюзжал и слился в жирный закат. И больше близко не подходил. Сама же женщина продолжала ходить, творить и преображать так, будто это не у неё проблема интеграции в ад, а у ада — проблема адаптации Асии. Прямо-таки кризис миграционной политики Преисподней. И она, к её удовольствию, уже принималась слегка поддаваться. Каждое утро начиналось с выверенной проверки: у кого настроение на взлет, кто в стрессе, где можно надавить, а где лучше промолчать. Она не была свободной. Но и не была своей. А значит — уже на полшага впереди остальных. Не рабыня, а специалист по выживанию в крайне неблагоприятной и крайне токсичной профессиональной среде. С каждым днём Асия говорила чуть громче. Смеялась чуть дерзче. Швыряла тряпки с чуть большим вызовом. Искала границы. Она уже слышала, как кто-то говорил: «В ней не кровь, а горячая сталь». Ну что ж. Пусть думают. Главное — чтобы никто не догадался, сколько у неё на самом деле страхов. — Что за день, — как-то пробормотала она, — когда не успела хотя бы одного чиновника мысленно послать в печь. Закир подслушала. Не рассердилась. Улыбнулась даже — по-своему. В тот день она положила Асие в миску чуть больше мяса. Без слов. Асия это заметила. И не сказала тоже ни слова. Но усмехнулась.