История одного трека

"Я ненавижу себя. Дал слабину. Подумал: а вдруг еще можно изменить, починить, сделать вид, что ничего не было? Я долго пытался играть в эту игру. Сначала делал вид, что нет проблем. Что шутки, личные, переходящие границы, не волнуют меня. Делал вид, что все в порядке, но, оставаясь один, плакал, свернувшись на полу, и думал, что нужно было сказать, попросить перестать. В следующий раз я просил, а меня заверяли: в этом нет ничего серьезного, я преувеличиваю. Я верил. Думал, что со мной что-то не так. Что все, что происходит, — нормально. Это я слишком эмоционален. И все повторялось. Снова, снова и снова. Шутки, пустые обещания, колкие фразы, безразличие. И разговоры. Ежедневные разговоры о том, как мне плохо, как мне больно слышать шутки, что ты не помнишь дату моего рождения. Что даже когда я неделю с температурой, ты не спрашиваешь, как я. Ты говоришь: это лишь детали, они для тебя не важны. Что я же не умираю — значит, все нормально. Что тебе это не важно, а значит, не важно вообще. Я до сих пор помню, как лежал перед экраном телефона, надеясь получить хоть одно сообщение. Когда я сказал, что ты бы, возможно, любила меня больше, если бы я выглядел как твой прошлый парень, ты ответила: "Это было бы замечательно". И в тот момент все оборвалось. Но я не заметил. Еще долго не понимал, почему так отвращает каждый взгляд в зеркало. Я думал, это нормально. Думал, это лишь такая манера речи. Позже пойму: это правда. Ты никогда не любила по-настоящему. Просто хотела получить все возможные бонусы от отношений и ничего не давать взамен. Лишь этот минимум, что заставлял меня оставаться. Не уходить. Думать, что еще можно что-то изменить. А я любил. И думал, нам этого хватит. Это просто период неопределенности. Казалось, внутри меня был маленький мальчик, который всё еще надеялся, что если будет хорошим, то его наконец полюбят. Я собирал то, что осталось от меня после конца. До сих пор пытаюсь собрать. Иногда оглядываюсь назад — и ненавижу себя за все, что позволил тебе сделать. Ненавижу тебя за то, что ты сейчас счастлива, а я все еще не могу отпустить. Ты — всегда рядом. Со мной. В голове. В памяти. Везде. Но мне нужно с этим жить.

25 ноября 2023"

Он держал письмо дрожащими руками. Почерк был Марко. Его Марко. Веселого, любимого. И именно он когда-то так думал о себе. Переживал это. Йере бросило в холод от мысли, как его хорват пишет это за столом и пытается не всхлипывать, чтобы не услышали соседи — в некоторых местах текст расплылся. Сердце разрывалось на куски. Возможно, Марко до сих пор считал, что не заслуживает любви. Недостоин хорошего отношения. Он услышал, как Марко позвал его из кухни. Йере собрался, сложил все как было. Так странно — вынырнуть из этой сцены и вернуться в реальность, где Марко спокойно собирает сумку в дорогу. А в голове: голос, слёзы, слова из прошлого, прилипшие к сердцу, как ледяной туман. Он едет к родителям, Йере — возвращается в Финляндию. Он хотел показать Марко свой дом, свою жизнь. Но немного позже. Нужно сначала навести там порядок. Йере застыл в проеме, наблюдая, как Марко складывает в чемодан футболку. Он не должен был читать то письмо. Марко просто попросил найти в том ящике внешнюю батарею. Финн долго копался и заглянул в пластиковый контейнер на дне. В нем — странное наполнение: билеты, фантики, маленькие записки, браслет, куча открывашек от банок Red Bull, а сверху — письмо. Видимо, самому себе. Только когда он пытался поставить все как было, заметил на контейнере надпись: "2023". Йере слышал о коробках памяти. Но чтобы делать по одной на каждый год — с таким он сталкивался впервые. Интересно, есть ли у Марко вещи, связанные с ним? — Ты нашел, Йере? — Марко, видимо, только сейчас заметил его, а финн уже и забыл, о чем его просили. — А? Нет... не нашел, — Йере все еще был где-то далеко. Ощущение, что у него вырвали сердце, не отпускало. Теперь он лучше понимал, откуда у Марко проблемы с доверием. Почему он так нуждается в подтверждении чувств. Раньше, возможно, он был другим. Но старые шрамы не исчезают просто так. Йере хотел подойти, обнять, укрыть от всего. Но стоял, боясь шелохнуться — как будто одно движение, и Марко всё поймёт. Он уже спрашивал о прошлом, и Марко тогда сказал: "Не готов". Йере уважал это. А теперь… предал? Пусть и случайно. Он поколебался. Был ли это предательством? Возможно. Но и молчание сейчас — предательство. Он не мог держать это в себе — не после того, что узнал. Он хотел быть рядом не только в радости. Даже если Марко не простит — Йере должен был сказать правду. — Марко... тут такое дело... — Йере подошел сзади, обнял его за талию, положил подбородок на плечо. — Судя по тону, что-то серьезное, — спокойно ответил Марко. Не хотелось портить ему настроение... — Да. Я нашел на дне ящика контейнер, а в нем письмо и... прочитал. Прости. Йере затаил дыхание ожидая реакции. Впервые он коснулся чего-то настолько личного. Казалось, сейчас Марко вспыхнет в ярости и случится нечто безвозвратное. Возможно он немного сгущает краски, но такое уж у него воображение. Хорват молчал. Долго. Йере испугался и встал перед ним, заглянув в глаза: — Я не знал. Правда Это вышло случайно. Прости, я правда виноват, — он смотрел с надеждой, что все обойдется. Марко моргнул пару раз и посмотрел прямо на него. Чувствовал замешательство от происходящего. Он собирался рассказать о прошлом, но сам. Когда будет готов. Если бы Йере просто спросил, он бы ответил. Но тут ситуация была другой. Он мог бы разозлиться, что тот полез в контейнер без его ведома, но Марко сам разрешил копаться в том ящике. Злости не было. Было... принятие. Теперь Йере знал. И имел на это право. Все так внезапно случилось. Всего секунду назад он упаковывал вещи в поездку, а теперь будет рассказывать возлюбленному о своих прошлых токсичных отношениях. — Я... хорошо... ничего страшного. Ты, наверное, хочешь подробностей, да? — Нет, ты не обязан... Правда. Я... не хотел и я, наверное, тебя расстроил и боже. Мне так жаль за все, что случилось и я теперь боюсь напортачить и... Черт. Марко неожиданно обнял его, медленно. Как-то это выходило за рамки обычных реакций этого человека. Этот жест был, кажется, больше для него самого. Йере всегда придавал ему сил. Его тепло. Запах. Это был знак, он давал ему право знать, быть рядом и видеть всю внутреннюю боль. — Пойдем, я кое-что покажу, — Марко взял его за руку и повел обратно в комнату. Спустя пару минут они устроились на полу. Перед ними стояли три прозрачных пластиковых контейнера с надписями: 2023, 2024 и 2025. Йере задумался, есть ли у него коробки и за более ранние годы? Те, которые он не открывает. Те, в которых спрятаны совсем другие воспоминания — ещё более старые, может, даже более болезненные. Марко открыл их все и расставил по порядку. — Что ты видишь? — спросил он, будто надеясь услышать не самый очевидный ответ. — Записки, карточки, браслеты... много всего, — начал перечислять Йере. — А я вижу, насколько я стал счастливее. Свои воспоминания... — мечтательно протянул Марко. — Сейчас покажу. Он оставил первый контейнер, остальные отодвинул в сторону. Начал доставать отдельные предметы и рассказывать о каждом. Записки с признаниями в любви от той девушки, плетёный браслет, который они делали друг для друга, какой-то рисунок от неё. Куча открывашек от Red Bull — 32 штуки. Марко сказал, что собирал их, чтобы посчитать, сколько она выпила энергетика за три месяца. Он говорил это с лёгкой грустной улыбкой. Рассказывая о приятных моментах, он не скрывал контекста — записки с извинениями за чрезмерную реакцию, хотя обидели его; одиночество в трудные периоды; слова о том, что никто не собирается подстраиваться под него. Йере попросил остановиться после рассказа о случае, который завершил этот безвыходный круг: — Она просто перестала со мной общаться. Совсем. Я долго мучался, не понимал, почему. Пытался понять, как это можно исправить. Я хотел сохранить дружбу, мне нравилось проводить с ней время. Ну... в общем, через две недели я узнал, что она встречается с другим. Когда я спросил, она ответила, что игнором пыталась показать, что все кончено. А дальше... было трудно. Очень. Я часто плакал и винил себя во всем. За каждое слово, действие. Чувствовал себя вещью, которой воспользовались и выбросили. Как сломанную игрушку, которую даже не жаль. Тогда казалось, что я сам виноват, не был удобным. Кстати, Иви у меня появилась тогда, и это очень помогло. Семья даже не знала, что происходит. На самом деле я выкарабкался благодаря друзьям и музыке. Потом устроился работать в студию — и она тоже была там. Полгода я видел ее каждый день за столом напротив. Это было... больно. Я написал то письмо спустя неделю после начала работы. Ну и.... — Подожди... Мне так жаль, Марко, — Йере все это время слушал, опустив голову, и только сейчас поднял взгляд на хорвата. Сердце сжалось. Он смотрел на Марко, словно заново видел его — не того, кого знал в студии, не того, кто смеялся над уточками, а парня с разбитым сердцем, которого никто не обнял в нужный момент. Мысль о том, что кто-то прошёл по нему, как по пеплу, вызывала злость и боль. Это казалось немыслимым — не любить, не беречь его. Йере притянул его к себе в объятия. — Ты достоин всего самого лучшего. И я стараюсь, что бы ты был счастлив со мной... — Я и правда счастлив. Смотри, — Марко вытащил из второго контейнера синюю уточку. Йере узнал её мгновенно. Маленькая синяя уточка, которая тогда казалась просто забавной безделушкой, вдруг обрела другой смысл — она стала символом начала чего-то важного. Его зеленая уточка лежала в сумке, ожидая, когда он поставит ее на полку дома. Он вспомнил, как достал её из рюкзака, чуть смущаясь, и как Марко тогда рассмеялся, принимая её без лишних слов. Как будто с неё всё и началось. Нет, все началось еще раньше. Казалось, это было в другой жизни. Марко пододвинул контейнер к нему ближе, разрешая брать оттуда все, что тот пожелает: — Это чек за твои лекарства когда ты болел в прошлом году. А это — крышка от мороженного в наш первый вечер у меня дома. Не знаю зачем тогда оставил ее. О... это конфетти с Евровидения, а вот зажигалка с той ночи на балконе. Мне тогда было очень хорошо с тобой, — Марко улыбался той тёплой, настоящей улыбкой, в которой не было ни тени боли. И Йере вдруг осознал, что Марко говорил не просто слова — он действительно стал счастливее. С ним. Он доставал все новые предметы, связанные с друзьями и семьей: открытки, оригами, маленькие сувениры. И вдруг наткнулся на знакомый черный карандаш для глаз: — Оу... да. Это я его у тебя забрал и соврал, что он потерялся... Просто. Это было на новый год. У тебя тогда были такие глаза... Я просто хотел что-то оставить себе на память об этом вечере. Извини. Йере открыл карандаш, и сердце укололо — он был заботливо наточен, с той самой тщательностью, что говорит не словами. Теперь это был не просто предмет для макияжа — воспоминание, сберегающее взгляд, эмоцию, ту самую ночь. Он поманил Марко пальцем, будто приглашал в их маленький обряд, известный только им двоим. Не нужно было слов, все и так понятно. Марко подался вперед, и Йере, взял его за подбородок. Марко нравился этот жест. Он позволял Йере управлять собой. Доверял. Поймав его взгляд, Йере начал проводить карандашом по нижнему веку, но надолго его не хватило. Марко смотрел на него так же, как в тот вечер: заворожённо, с восхищением, как на нечто запретное, почти недоступное. Йере склонился к его губам. Их губы встретились в тихом, почти молитвенном поцелуе — таком, что дышать становилось трудно от нежности. Это было их чувственное признание. В доверии. В том, что теперь — всё иначе. Теперь ты знаешь. Оторвавшись, Йере улыбнулся, заметив чёрную линию на щеке, и провёл по ней пальцем. — Ты очарователен, — произнес он одними губами. Марко сложил контейнер "2024" обратно и закрыл крышку. В последнем вещей было немного, но многое Йере узнал: бисер для браслетов, билеты на самолет в Базель, засущенные полевые цветы из поездки к родителям. Эти мелочи были доказательством того, что теперь в памяти Марко хранятся и его следы. Это было одновременно пугающе и бесконечно ценно. Он заметил обертку от презерватива... — Серьезно? — Йере поднял ее на уровень глаз, прищуриваясь. — Ага. Причем, это был даже не наш первый раз, — посмеялся Марко. — И зачем ты ее хранишь? — Не знаю. У меня много такого хлама, который я собираю, сам не понимая, зачем, — он пожал плечами и начал складывать контейнеры обратно. Йере притянул его обратно на пол, укутывая в объятия, и положил подбородок ему на макушку. — Я буду скучать... — ему хотелось обсудить всё, чем поделился Марко, но разговор и так выдался тяжёлым. Возвращаться к нему снова значило бы снова ворошить боль. — Спасибо, что доверился. — Не волнуйся, мы скоро увидимся, в моем туре, — Марко еще крепче прижался и чуть тише добавил: — Спасибо, что слушал. Эти простые слова — "спасибо, что слушал" — вонзились в Йере, как заноза. Марко благодарил его за то, что просто поделился. Как будто это нечто необычное. Как будто раньше ему просто не давали говорить. Йере хотелось закричать: "Ты заслуживаешь больше. Ты заслуживаешь быть услышанным, любимым — без условий". Йере до сих пор не мог поверить, что кто-то обращался с его Марко так равнодушно. Не слышал. Не ценил. Просто пользовался. Именно это слово — "использовали" — звенело у него в груди. Как что-то точное и слишком болезненное. Он думал: жалеет ли Марко себя? За то, что доверился? За то, что позволил кому-то ломать себя, пока не стало слишком. Хотя в итоге он не ушёл сам — его просто заменили. Тот, кто не спорит, кто молчит, кто не просит считаться с ним. Марко чувствовал, как Йере держит его, и боялся дышать. Не потому, что было страшно, а потому что не верилось. Что кто-то действительно есть. Что его держат не ради удобства, не по привычке, а потому что хотят и не собираются отпускать. Йере невольно сжал его еще крепче, обнимая так, словно хотел спрятать от всего мира. Он чувствовал, как внутри него закипает злость — не на Марко, а на тех, кто заставил его быть таким: тихим, сдержанным, несмелым в собственных желаниях. Он бы отдал многое, чтобы стереть эти воспоминания, эти шрамы. Он поклялся про себя: "Пока ты со мной — тебя никто больше не сломает. Я этого не допущу".