История одного трека

Марко, как обещал, приехал к родителям перед туром. Они даже договорились с Йере выступить вместе. Так совпало, что Мартин тоже приехал на несколько дней, и Марко было приятно видеть всех своих близких вместе. Приятно — до того момента, пока брат не начал расспросы: — Как там Йере? Он тебе нравится? Ты теперь по парням? У вас что-то было? — Да что ты привязался!? — не выдержал на третий день Марко. Три дня подряд брат возвращался к этой теме — за завтраком, на кухне, в машине по дороге за хлебом. Как будто выжидал, когда Марко дрогнет и расскажет всё. Он собирался рассказать семье об их отношениях, но такие прямые вопросы о его личной жизни напрочь отбивали всякое желание. — Ну скажи честно, он тебе нужен или просто удобно, что он тебя обожает? — В смысле? — Не уверен, что ты на полном серьезе с ним. — Я к тебе в личную жизнь не лезу, вот и ты не лезь, — Марко почувствовал, как уши заливает жар, а в животе что-то скручивается в тугой узел. Хотелось встать, уйти, швырнуть стул, но он остался сидеть, стиснув зубы так, что заболела челюсть. — Да ладно тебе. Просто интересно, стоит ли оно того. Вы в разных странах, он с трудом говорит по-английски, у него странные взбалмошные идеи, он не того же менталитета, и... Может, это у тебя временное… ну, типа, фаза? — Прекрати, — надломлено попросил Марко. Было ощущение, что его зажимают в угол и не отпустят, пока он не сломается. Не скажет то, что от него хотят. Мартин замер — не ожидал, что брат так остро воспримет его слова. Семья Марко понятия не имела, что с ним творилось последние несколько лет. Он внезапно стал увядать, как цветок, о котором забыли. Порой это было особенно заметно, порой казалось, что всё пришло в норму. Мартин пытался выпытать правду, но брат либо молчал, либо придумывал отговорки. С появлением Йере всё начало меняться. Не сразу, но Мартин замечал намёки: улыбки при чтении сообщений, блаженные вздохи после телефонных разговоров. Он знал, что Марко записывает с ним совместный трек, но не более — брат не захотел посвящать его в детали. За последние годы Марко стал очень скрытным, и это огорчало. Когда-то они могли болтать до утра, смеяться над глупостями, делиться мечтами. Теперь казалось, что между ними стоит стекло — видно всё, но дотронуться нельзя. Может, просто выросли. — Почему ты теперь ничего мне не рассказываешь? Марко почувствовал, как в груди поднимается тяжёлая, глухая волна — та, что всегда предвещает срыв. Хотелось выйти, вдохнуть свежего воздуха, но он остался сидеть, вцепившись в край стола, чтобы не сорваться. — Допытываясь, ты это не исправишь. — А как тогда исправить, Марко?! — Мне нужно время. Но есть вещи, о которых ты не узнаешь, возможно, никогда. И это не потому, что я тебя не люблю. Ты мне дорог, но есть личное, что тебя не касается. Прости, но теперь это так, — он не знал, что добавить, и просто скрылся в своей комнате, оставив брата обдумывать сказанное. Разговор с Мартином осел в нём вязкой горечью. Казалось, слова брата застряли где-то между рёбер и теперь кололи изнутри. Когда нет проблем, легко рассказывать о своей жизни. Но даже сейчас, когда у Марко всё наладилось, говорить было не проще. Может, он просто привык к тому, что его обесценят. Йере потребовалось много разговоров, чтобы переубедить его, но с семьёй всё иначе. А с братом — и подавно. Марко поймал себя на том, что мысленно подбирает слова, чтобы в следующий раз звучать убедительнее. Чтобы Мартин не сомневался. Чтобы одобрил. Мартин любил сплетни и подробности, но Марко было больно говорить и вспоминать. Он стыдился, думал, что должен рассказать обо всём, что было за последние годы, но желания не возникало. Ведь если он постарается, всё будет нормально: расскажет — и брат обрадуется. Он получит, что хочет. Марко знал, что разговор о прошлом вывернет его наизнанку, но в голове уже мелькали сцены, которые он мог бы приукрасить или смягчить, чтобы не выглядеть слабым. Чтобы Мартин не только поверил, но и одобрил. Мысли прервало сообщение: "Есть 20 минут, детка. Ты хотел поговорить." Марко улыбнулся и тут же позвонил. — А ты резвый, — послышался довольный голос с другого конца. — Да... — Марко вспомнил, как сам говорил ему это раньше. Лишь услышав голос Йере, он понял, как скучал. Они не виделись всего неделю, но только сейчас это чувство накрыло. В голове еще крутились мысли о брате и разговоре с ним. Он и так открыл рану, рассказав Йере об этой ситуации, но сделал это добровольно. Теперь казалось, что в нее воткнули штырь в надежде увидеть, какой она была еще тогда. Когда ее только нанесли. — Что-то стряслось? Йере его выдернул из темных мыслей, и Марко опомнился, что хотел говорить совершенно о другом. — Нет, не особо. Хотел предупредить, что собираюсь сегодня рассказать родителям о нас. Просто... хотел, чтобы ты знал. — Вау... Здорово. Я тобой горжусь. Я скучаю по стряпне твоей мамы. Как там Мартин? Вы ведь после поездки сразу в тур? У Йере получалось реагировать так, будто это действительно важно. Его "Ясно", "Понятно" и "Я вижу" никогда не казались пустыми. Марко чувствовал в них именно то, что нужно: я понял, что ты хотел сказать; я услышал твои переживания; я искренне рад за тебя. Иногда до сих пор было странно чувствовать этот контраст в душе. Когда-то они обсуждали это, и после того разговора Йере стал говорить полными предложениями: "Я представляю, каково это — чувствовать такую тяжесть" или "Мне нравится, как ты радуешься этой покупке". Со временем фразы снова сократились, но теперь Марко видел в них всю ту же глубину. Иногда он удивлялся, насколько Йере терпелив и хитёр в вопросах отношений. Или он такой только с ним? — Да. Я расскажу ему. Все. Все, что рассказал тебе, — Марко выпалил это внезапно, просто потому что хотелось поделиться. — Хорошо. Это смело. Надеюсь, ты правда хочешь этого. Повисла пауза. Марко не знал, хочет ли он рассказать по-настоящему, или делает это из самопожертвования. Или он просто хотел, чтобы его оставили в покое. — Марко, детка, ты никому ничего не должен, если это ранит тебя. Даже если он твой брат, даже если тебе кажется, что так будет проще для всех — это не должно быть за твой счёт, — Йере даже на расстоянии читал его мысли лучше, чем некоторые вживую. — Но... он переживает. Я сказал, что не готов. Но он выглядел таким разбитым, и я подумал... Никому ведь хуже не станет, если я... — Если ты заставишь себя рассказать? Станет. Тебе станет хуже, и эта рана останется надолго — не из-за Мартина, а из-за того, что ты сам себя не защитил. — Из твоих уст это звучит... иначе. Этот финн всё чаще становился его здравым смыслом. Стоило Йере повторить его же слова, и Марко понимал, насколько они звучат бредово и… страшно. Страшно слышать от любимого: "Я постараюсь сделать то, что он хочет, даже если я этого не хочу". И ещё страшнее понять, что сказал это сам о себе. Йере его берёг. И иногда это было необходимо. Марко учился заново слышать себя — не слабый шёпот привычки уступать, а громкий, уверенный голос собственного "нет". Но каждое такое "нет" давалось так, словно он идёт против течения, в котором провёл всю жизнь. — Делай то, что считаешь нужным, но, пожалуйста, ставь свои чувства выше чужих ожиданий. Даже если весь мир будет требовать от тебя шагов, к которым ты не готов — твоя душа важнее их любопытства. — Я подумаю о том, хочу ли этого по-настоящему, обещаю, — произнёс Марко тихо, так, как произносят клятву, которую нельзя нарушить. — Обещай это себе, детка. Но не стоит опять ломать себя ради кого-то. Даже если это родной человек. Ты слишком долго собирал себя по кускам, чтобы теперь отдать эти куски только потому, что кто-то хочет услышать историю, к которой ты не готов, — Йере говорил спокойно, стараясь донести мысль без попыток встать на его защиту. Марко должен был сам научиться защищать себя. По крайней мере, в таких случаях. Йере не хотел указывать, что именно делать — лишь направить, напомнить, что Марко важен и не должен забывать думать о себе. Он хотел, чтобы Марко понял: в этом мире есть хотя бы один человек, который не будет ломать его под себя. В таких разговорах сложно подобрать слова, избежать "я думаю", "я боюсь", "я хотел бы". Нет. Здесь должно быть важно только одно — Марко и его чувства. — Ты... Ты всегда знаешь, что мне нужно услышать, — с замирающим сердцем закрыл тему Марко. В эти минуты он понимал, что можно говорить о чём угодно и не ждать осуждения. Это было лучше любого признания в любви. Они обсудили концерт Йере и то, как тому тяжело было драить всю квартиру после такого долгого отсутствия. Марко слушал, и тревога постепенно отступала. Он не просто слушал — он впитывал каждое слово, как будто это был не банальный разговор по телефону, а нечто важное, святое. — Оу... Мне пора идти... — на заднем плане послышался какой-то крик на финском. — Ничего страшного. — Будь собой, детка. Ты очарователен со своими загонами и фетишами. Не бойся озвучивать свои границы, suutele, — быстро выпалил Йере и повесил трубку. Видимо, его уже и правда гнали на репетицию — крики становились всё громче. Марко откинулся на кровать и попытался размотать клубок мыслей о ситуации с братом. Как же хорошо, что родители спрашивали о его проблемах лишь по минимуму. Он расскажет им правду о Йере, и они… наверное, будут рады. Он им понравился. Может, они и так догадывались, как всё обстояло на самом деле. Просто не лезли. Мартин. Точно. Нужно решать, что делать с ним. Марко взъерошил волосы и закрыл глаза, представляя, как вытягивает из себя правду, как наворачиваются слёзы и растёт омерзение к самому себе. В груди сжало так, что стало трудно дышать. Он начал контролировать дыхание, пока не стало слишком поздно. Вдох... выдох. Вдох. ... Выдох. На пятом круге дыхания грудь перестало сжимать, а в голове стало чуть тише. Ему не было больно от признания Йере. Даже от того, что тот сам узнал, — не было. Возможно, потому что это был Йере. Марко доверял ему, смог доверить и это. Его не просили, не ждали, что он сделает это. Возможно, в этом и была разница. В дверь постучали. Захотелось сделать вид, что его нет. Свернуться калачиком и спрятаться от всех. Здравый смысл подсказывал, что так нельзя, но он не мог понять, почему. Сердце отозвалось резким ударом. Хотелось исчезнуть, раствориться в подушках, лишь бы не отвечать. Почему нельзя не открыть? Он резко сел и начал искать ответ. Потому что если это Мартин или родители, потом придётся объяснять, почему не открыл? Боязнь расстроить? Страх, что это срочно? Почему я должен, если я не хочу? Должен ли на самом деле, или это я сам так решил? — Марко? — Мартин потряс его за плечо. — Ты... Ты вошел? — Марко хотел возмутиться, что брат зашёл, хотя он ему не разрешал. Возможно, все эти терзания были тщетны, раз он всё равно заходит, даже если Марко не отвечает. — Ну да. Ты мне сам сказал, что можно. — Да? Я... видимо, задумался... Он ловил себя на том, что делает то, чего не хочет, даже подсознательно — на автомате. Это было… грустно. При этом Марко никогда не жаловался на других. Он просто пытался оправдать их поступки. Даже если это была неправда. Даже если они не заслуживали этого. — Я хотел извиниться. Я слишком давлю на тебя и... возможно, я завидую тому, что Йере знает о тебе больше, чем я... Прости, — Мартин топтался на месте, глядя в пол, не зная, куда деть руки. Он так же извинялся, когда был маленьким, и это слегка позабавило Марко. На секунду Марко захотел рассказать что-то в ответ — в благодарность за то, что брат понял, что именно его задело. Но внутренний голос Йере напомнил о важности "я" и здорового эгоизма. Сегодня он решил обойтись без самопожертвования. — Спасибо Мартин. Если я буду готов поделиться, ты об этом узнаешь. Брат выглядел немного обиженным, но смиренно принял ответ. Кивнул — скорее самому себе — и вышел. На душе у Марко заскребли кошки. Будто разговор не был завершён, а ситуация осталась не прояснённой. Тяжело быть тревожником, когда ничего не можешь сделать. Хотя… можно. Но для долгосрочного душевного спокойствия — лучше не стоит. Он не знал, как долго так просидел, глядя вдаль и слушая тишину, но уже вечерело. Скоро ужин, можно уже накрывать на стол. Предстоял серьезный разговор в кругу семьи. Когда парни приезжали к родителям, они сами готовили для них — считали это справедливой компенсацией. Сегодня была очередь Мартина. У Марко при сервировке все падало из рук от волнения. Он уронил уже три вилки за вечер. Запах тушёного мяса и свежего хлеба висел в воздухе, но Марко едва различал его — настолько сильно билось сердце. Ложки и вилки звенели о тарелки, но каждый звук отдавался в голове как гром. Редкие разговоры о жизни Мартина, обсуждение новостей... Он кивал, поддакивал разговорам о новостях, но внутри всё клокотало. Нарастало давящее чувство — будто стоишь на краю обрыва и нужно сделать прыжок. Вот ещё чуть-чуть — и ты решишься, но всё медлишь. Сердце било в висках, язык будто прирос к нёбу. Он ощущал, как каждая секунда тянется мучительно долго. Ещё чуть-чуть — и он потеряет момент. "Нужно просто взять и сказать это", — подумал Марко. — Я... я хотел кое-что рассказать вам, — начал он неуверенно. Но, наткнувшись на одобрительную улыбку мамы, вспомнил, как она так же улыбалась ему в детстве. И, забывшись, выпалил: — Я встречаюсь с Йере. У нас все хорошо. Он передавал привет и сказал, что скучает по твоим блинчикам. Мама просияла так, будто он только что объявил о своей помолвке. Её голос стал мягким, тёплым, почти певучим: — Ах... он такой хороший. Правильно делаешь. Такого парня нельзя упускать. Очень милый и воспитанный. И у Марко на душе отлегло. Он боялся именно ее реакции. Она была более эмоциональной. Он взглянул на отца — тот сидел молча, чуть склонив голову, наблюдая за ним. Это молчание давило сильнее любых слов. А вот Мартин поперхнулся и начал посмеиваться, опустив взгляд в тарелку, будто не мог поверить в сказанное мамой. Марко стало тошно от этого. — Что смешного, сынок? — голос отца был спокойным, но властным, тем самым, после которого обычно становилось стыдно. Иногда Марко казалось, что учителей специально учат такому тону. — Нет, ничего... — Отлично, — отец слегка кивнул, глаза его задержались на Марко чуть дольше обычного. Не одобрение, не осуждение — просто молчаливое "я понял". — Ты только не говори пока остальным родственникам, Марко, а то они раньше времени откинутся. Ужасно консервативные люди, — заключил отец и... Собственно, на этом разговор закончился. Это была лучшая из возможных реакций. Лёгкость разлилась по телу, но в глубине ещё жила дрожь от того, что всё могло пойти иначе. Родители не стали расспрашивать, где и как они познакомились, или какой человек Йере. Марко даже начал сомневаться, поняли ли они до конца, что он сказал. — Вы такие спокойные... — прокомментировал он. — Дорогой, тебе тридцать. Твоя жизнь уже давно не наше дело, но мы с папой рады, что ты ей делишься с нами. — Если ты счастлив — это главное. А уж с кем, решать тебе. Он поймал себя на том, что сидит с лёгкой улыбкой. Не потому что всё прошло без ссор, а потому что он понял: его здесь принимают таким, какой он есть. Ни на секунду не возникло ощущения, что они осуждают или сомневаются в правильности. Это было по-новому. Мать ещё в прошлый раз была в восторге от его парня. Возможно, они действительно готовились к этой новости с их прошлого приезда, а почти-поцелуй на сцене Евровидения только подтвердил догадки. В любом случае, нынешняя реакция его устраивала. Возможно, позже он расскажет маме о Йере больше — ей понравится слушать истории про него, он был в этом уверен. С Мартином они так и не поговорили, ни в тот вечер, ни на следующий день. Это сводило с ума. Недосказанность и тень конфликта не давали покоя. А ещё приближающийся тур — ссора могла сказаться на работе. Он открыл телефон, но сразу забыл, зачем, когда увидел задний фон. Йере уговорил его скачать приложение, которое позволяло иметь одинаковые обои на двух телефонах, а если написать на них что-то, это тут же появлялось у другого. Марко увидел новую надпись: "Уверен, все прошло хорошо" Чуть ниже — половина сердечка. Марко невольно улыбнулся. Эти слова прозвучали в голове тем самым тоном Йере — чуть насмешливым, но всегда уверенным. Он дорисовал вторую половину и подписал: "Ты, как всегда, прав". Он прошептал эти слова, будто посылая их через экран. Ему нравились такие послания — приятно было внезапно их замечать, при этом не тратя время на длинную переписку. Он воспринимал их как случайно брошенные фразы, когда оба заняты делами, но всё равно ощущают присутствие друг друга. Марко помешан на нем? Возможно. Мешает ли это жить? Пока нет. Почему-то всё, что касалось Йере, Марко решал в последний момент, пуская на самотёк. Хотя обычно для него это было смерти подобно. В дверь постучали. Брат. Он узнал по стуку. Не успел ответить, как дверь приоткрылась. Мартин не зашёл, не заглянул — просто сказал: — Я рад, что ты счастлив. И закрыл дверь. Марко хотел поверить, что в этих словах не было скрытого укола. Но что-то в тоне брата заставило сердце сжаться. Он собирался познакомить их ближе во время тура, но теперь боялся последствий этой встречи.