Bad Habits

Когда он входит, то обнаруживает, что на кухне никого нет, но задняя дверь открыта, поэтому он предполагает, что Осаму где-то там, с собаками. Если он внимательно прислушается, то услышит звуки бега и, возможно, стук мяча о задний забор. Последней тарелки нет, но и в раковине её тоже нет. Может, Дазай забрал её с собой? Чуя ставит тарелки в раковину, собираясь их помыть, и видит это. Винный стеллаж. Он не такой уж и полный, и, по правде говоря, выглядит гораздо более запущенным, чем должен был быть — бутылки с виски и ромом рядом с ним безупречны, в то время как всё вино покрыто тонким слоем пыли, — но он прекрасен. Мебель тоже великолепна, но Чуя говорит об их названиях. Шато Пави-Декес. Шато Ламартин. Винодельня Гокан-Хайтс. Кло Фурте. Все они хороших марок, и понятное дело, намного лучше любого вина, которое Чуя когда-либо пил со своим отцом, и в данный момент, ему просто хочется открыть одну из них и выпить, наплевав на все правила приличия. — Не хочешь бокал вина? Чуя подпрыгивает, не ожидая, что кто-то заговорит у него за спиной, и резко оборачивается. Это, естественно, Дазай, ближе, чем ожидал Чуя. Достаточно близко, чтобы разница в их росте была очевидна. Шуджи высокий, но Дазай такой огромный, что загораживает собой всю комнату. И если бы этого было недостаточно... Кажется, его присутствие высасывает весь воздух из атмосферы. Чуя облизывает губы, и у него подкашиваются колени, когда он видит, как карие глаза следят за этим движением, прежде чем снова поднять взгляд. В Японии можно употреблять алкоголь с двадцати лет, а ему ещё ждать два года. Не то чтобы шатен предлагал ему напиться до беспамятства, но... Это всё ещё кажется опасным. Опьяняющее, заставляющее волосы вставать дыбом, переворачивающее желудок, заставляющее сердце бешено колотится, чувствуя возможное нарушение правил. Накахара хватается за столешницу позади себя, пытаясь сохранять спокойствие, хотя чувствует, что его вот-вот сожжёт заживо от жара, исходящего от тела Дазая. — А мне разве можно? Улыбка медленная, дразнящая, как будто Осаму знает что-то, чего не знает Чуя, как будто он только что что-то понял. Он делает шаг вперёд, ближе, пока кончики их пальцев почти не соприкасаются. Дыхание Чуи замирает в груди, и весь его мир повисает на волоске, время замедляется, когда Дазай протягивает руку, не сводя глаз с его лица, и он... Снимает с полки над головой бокал для вина. — Конечно. — самодовольно мурлычет Дазай, размахивая бокалом. — При условии, что ты пообещаешь мне вести себя прилично. Господи, это предложение не должно быть таким сексуальным, каким оно является, и как оно звучит из его уст. Его температура неуклонно повышается с каждым движением Дазая, который достаёт из ящика рядом с Чуей штопор для бутылок. Прежде чем он успевает остановиться, он огрызается в ответ: — А что, если я этого не сделаю? Дазай задумчиво напевает, доставая с полки бутылку. Один из лучших брендов. Сильными, уверенными движениями он вкручивает штопор в пробку. Одним быстрым движением, напрягая бицепс, он выдергивает пробку. Боже, он такой сильный. Твёрдой рукой он наливает ему щедрую порцию. Он взбалтывает вино, и красная жидкость ненадолго прилипает к стенкам бокала, прежде чем стечь обратно. Это похоже на кровь. Это похоже на искушение, а когда Дазай протягивает ему бокал своими длинными изящными пальцами... Это похоже на грех. Чуя с трудом сдерживает дрожь в руках, тянется за бокалом и намеренно соприкасается с ним пальцами. Пальцы Дазая грубые, явно привыкшие к работе. Пытаясь удержать стакан в руках, Чуя тянется к нему, намеренно соприкасаясь с пальцами Дазая. Пальцы мужчины грубые, очевидно, привыкшие к работе. На секунду Осаму не отпускает стакан, держа его между ними. Он не совсем шепчет Чуе на ухо, но наклоняется, сокращая расстояние между ними. Накахара наклоняется, и он определённо готов ощутить этот сводящий с ума шёпот, и в этот момент ему даже всё равно на Шуджи, что сидит в соседней комнате. Он просто хочет поцеловать Дазая. Его следующие слова с сокрушительной силой врезаются в горячее, интимное пространство между ними. — Хочешь узнать? Да. Он определённо хочет это узнать. Затем, Дазай снова откидывается назад, выпрямляясь во весь рост, и Чуя разочарован тем, что он больше не на расстоянии поцелуя? Да. Разочарован ли он тем, что теперь находится на одном уровне с грудью Дазая, и в какой-то момент на его рубашке расстегнулась ещё одна пуговица, обнажив чётко очерченную ключицу и намекая на мощные мышцы ниже? Ни в коем случае. Дазай снова поднимает руку, и Чуя с едва скрываемым восхищением наблюдает, как его рубашка натягивается от этого движения, плотно облегая тело в течение долгого, восхитительного момента. Затем он достаёт стакан для виски, и бутылку с тем же содержимым. — Чуя не узнаёт марку, но уверен, что она такая же дорогая, — и наливает себе бокал. Он не отодвигается ни на дюйм, и то, как его взгляд не отрывается от лица Чуи, пока он наливает, пламенно обжигает. Накахара потягивает вино, выигрывая время. По всем правилам, ему следовало бы дать ему настояться ещё немного, но ему нужно чем-то занять себя, прежде чем он сделает что-нибудь глупое, например, попросит Осаму его поцеловать. Он делает глоток, и с удовольствием ощущает вкус на языке. Вино глубокое, тёмное, с нотками граната и винограда, и удивительно сладкое. Услышав его довольный звук, Дазай ухмыляется ещё шире, и делает долгий, медленный глоток из своего бокала. Чуя и раньше пробовал виски, но вкус всегда был слишком горьким, а жар, который оно вызывало в животе, — слишком сильным, но наблюдать за тем, как Дазай даже не вздрагивает и, кажется, наслаждается напитком? Воздух плавится. — Я знал, что тебе понравится. — бормочет Дазай с самодовольным высокомерием в голосе. Это вызывает у Чуи любопытство. О чём ещё он догадался? Думал ли он о Чуе? ...Думал ли он о Чуе так же, как он о Дазае? Он открывает рот — — Эй! Где мой напиток? И, как стакан воды из Северного Ледовитого океана в виде Шуджи снова убивает момент. Ему кажется, или на долю секунды на лице Дазая промелькнуло разочарование, прежде чем оно снова стало спокойным? Честно говоря, хорошо, что Шуджи не видит его лица с этого ракурса, и что Дазай наконец-то прервал зрительный контакт, потянувшись за очередным бокалом, потому что он не может сдержать рефлекторное хмурое выражение лица. Ему приходится подавить раздражение, сделав ещё один глоток вина. По правде говоря, его немного беспокоит то, что Шуджи застал Дазая, прижимающегося к нему у столешницы, менее чем в футе от него, но, похоже, это его совсем не волнует. (Он знает, что это не совсем нормально, но, чёрт возьми, ему всегда нравилась мысль о том, что его партнёр ревнивый, может быть, даже очень.) Но Шуджи просто берёт предложенный ему стакан с невозмутимой улыбкой, и наливает себе большой стакан виски. На самом деле, даже больше, чем у Дазая. Он делает глоток, и его лицо тут же искажается в гримасе. Затем — и Чуя не может поверить, что он действительно это видит, — он выплёвывает виски обратно в стакан. Это забавно. Крайне непривлекательно, но забавно, как наблюдать за тем, как подросток впервые пробует алкоголь. Дазай смотрит на него пустым взглядом, словно он совершенно разочаровался в жизни, и ему очень больно. Затем, запрокинув голову, он одним глотком допивает остатки виски. (Горячо — шепчет разум Чуе, но изо всех сил старается не обращать на это внимания.) Следующий стакан, который он наливает, заметно больше предыдущего. — Я буду у себя в кабинете, если понадоблюсь. — бормочет он, забрав с собой бутылку виски, и выходит из кухни. Накахара скорбит, над тем как Шуджи без сожаления напускал в виски свои слюни, что кажется, содержание его слюней перевешивает содержание самого виски в стакане, но ко всему прочему, он так же замечает, что нерадивый ценитель алкоголя уходит дальше, поэтому, Чуя предполагает, что не всё так плохо. Шуджи, в конечном счёте, выливает остатки виски в раковину, и Чуя даже толком никогда не пил виски, но даже он знает, что это – кощунство. Он мог предположить, каким дорогим оно было. В то же время, он рад, хотя бы потому, что Шуджи повезёт его сегодня, но Чуя помнит, что Цушима — достаточно плохой водитель, даже без влияния алкоголя. (Если бы он был пьян, возможно, Чуя мог бы попросить Дазая подвезти его домой. Или провёл ночь. В его постели? ) Поскольку его бокал с вином почти пуст, Чуя позволяет себе налить ещё. Он выпил совсем немного, но алкоголь приятно согревает его живот, и начинает разливаться по венам. Шуджи придвигается ближе с лукавой улыбкой на лице. – Нравится вино? Чуя слегка улыбается ему. Это глупый и очевидный вопрос, но он может быть любезным. — Ну да. Это мой любимый напиток. Рыжий со страхом в сердце наблюдает, как он берёт в руки бутылку вина, и подносит её к губам. Если он выплюнет и его, Чуя действительно расплачется. Может, пойти к Дазаю в кабинет, чтобы они вместе выпили за потраченный впустую алкоголь? Он делает большой глоток прямо из бутылки, как какой-нибудь подросток-бунтарь, и Чуе кажется, что он становится соучастником какого-то тяжкого преступления. Затаив дыхание, он ждёт, когда тот выплюнет вино, его нервы на пределе. Но вместо этого, с точки зрения стороннего наблюдателя, он делает нечто хуже. Подавшись вперёд, он жёстко хватает Чую за подбородок и силой удерживает его на месте, пока они сливаются губами. Это не столько поцелуй, сколько почти болезненное соприкосновение их лиц. Это чуть-чуть лучше, чем первый поцелуй, но только потому, что Шуджи пахнет вином, и его основной запах перебивает оно же. Вероятно, именно поэтому Чуя позволяет этому продолжаться так долго, слегка интересуясь, станет ли ему лучше или это разожжёт в нём огонь, который разжёг в нём Дазай. Это не так. На самом деле, судя по тому, с каким энтузиазмом Шуджи целует его, хотя Чуя едва отвечает, его губы пропитаны слюной. Это полностью ощущается как самая отвратительная вещь в жизни Чуи. И ощущается настолько сильно, что ему кажется, будто он только что принял ледяную ванну. Тихо вздохнув, Чуя упирается рукой в грудь Шуджи, чтобы оттолкнуть его. И снова ему приходится приложить слишком много усилий, чтобы сбросить его с себя, но он справляется. Шуджи рычит: — Что на этот раз?! Это заставляет Накахару нахмуриться. Почему он так раздражён? Он же не говорит, что никогда больше не будет его целовать, просто ему сейчас не до этого. Кроме того, уже поздно, а завтра утром у него пары. Он хочет проснуться пораньше, чтобы не опоздать, и быть готовым к первому дню. У них будет время для поцелуев позже, и Чуя постарается снова получить от этого удовольствие. Но он не может позволить себе отставать в учёбе, даже немного. — Я хочу домой. — говорит он. Шуджи тяжело вздыхает. — Уже? Но я хотел провести с тобой время. Его пронзает чувство вины. Он действительно согласился поужинать с ним, и большую часть вечера он либо молчал, либо испытывал сексуальное напряжение в присутствии отца Цушимы. Это было несправедливо по отношению к нему. Придерживая Шуджи на месте, он касается его губ своими — это крошечный извиняющийся поцелуй, от которого он не отпускает Шуджи. — Я всё исправлю. — обещает он, игнорируя тревожное чувство в животе при взгляде Шуджи. — Мы можем снова сходить куда-нибудь поужинать. Шуджи улыбается ему, и раздражение исчезает с его лица. На секунду он выглядит по-мальчишески мило: волосы падают ему на глаза, а на губах играет кривая улыбка. Он... не такой уж плохой, да? Неуклюжий, немного грубоватый, и, очевидно, его нужно научить некоторым манерам, но не такой уж плохой. Верно? — Хорошо. — соглашается он. — Я отвезу тебя домой. Чуя благодарно улыбается ему. В этот момент собаки вбегают обратно в дом, покусывая друг друга за пятки. Их игра прерывается, когда Йоко замечает на кухне Шуджи и Чую, которые, по её мнению, стоят слишком близко друг к другу. Подойдя к ним на негнущихся ногах, и не шевеля хвостом, она носом находит щель между ними, и буквально протискивается между ними, вынуждая Шуджи отступить на шаг. (Чуя никогда в этом не признается, но он немного благодарен за это, потому что Шуджи все ещё тяжело опирался на его руку, и удерживать его становилось немного утомительно.) Шуджи отходит с недовольным ворчанием, избегая Козо, который устроился на полу, вытянув ноги и жуя игрушку. Наклонившись, чтобы поправить бандану Йоко, он благодарно гладит её по голове. Она послушно сидит рядом с ним, постукивая хвостом по шкафам и высунув язык. — Хорошая девочка. — тихо бормочет он, а затем громче: — А теперь я пойду домой. Она не понимает, но нежно лижет его руку. Он быстро допивает остатки вина, и когда Йоко с интересом принюхивается к нему, он тянется к бокалу, чтобы смочить пальцы оставшимся вином. Ему любопытно, попробует ли она, и он протягивает ей свои пальцы. Она осторожно пробует их на вкус одним движением. А затем, она начинает искать на его коже все следы вина, и слизывать их. Он хихикает. — Только между нами. — шепчет он. — Но ты определённо моя любимица. Её хвост снова дёргается — это секрет, который они хранят между собой, как друзья. Он быстро убирает на кухне, споласкивает свой стакан, и моет по крайней мере, свою тарелку. Две другие остаются отмокать. Затем, быстро попрощавшись с Козо, который теперь сонно ворчит на полу в кухне, он говорит Шуджи, что готов идти. Он останавливается, собираясь снова надеть ботинки. — Может, скажем твоему папе, что мы уходим? Шуджи пожимает плечами. — Не думаю, что ему есть до этого дело, но попытайся конечно, если хочешь. Он сам не встаёт с дивана, явно оставляя эту задачу Чуе. Честно говоря, он не может сказать, что жалуется. Прошло всего несколько минут с тех пор, как он в последний раз видел Осаму, но он уже жаждет увидеть его снова. Йоко следует за ним наверх, ожидая на нижней ступеньке, пока он поднимается, а затем устремляется за ним. На самом деле он не знает, где находится кабинет Дазая, но он проверяет комнаты, которые Шуджи показал ему в первый раз, когда он был здесь. На этот раз дверь чуть-чуть приоткрыта. Чуя колеблется. Он действительно сказал, что будет в своём кабинете, если он ему понадобится, а это значит, что ему можно его отвлечь, но... – Не думаю, что ему есть до этого дело… Он стискивает зубы. Может, не стоит? На самом деле это не имеет значения, он просто хочет быть вежливым, но... А что, если он занят? Чуя не хочет прерывать его ни по какому поводу, важному или нет. Йоко, которой, по-видимому, надоело, что Чуя, как придурок, торчит под дверью её хозяина, выбирает именно тот момент, когда Чуя решает незаметно спуститься вниз. С радостью вбегает в комнату, распахивая дверь, высоко подняв хвост и голову, словно говоря: «Эй, папа! Смотри, кого я тебе привела!». Тёмный взгляд цвета виски мгновенно находит его в дверном проёме, приковывает к месту, вытесняет весь воздух из комнаты, и заменяет его жидким огнём адреналина. Они стоят так долго, что Чуя не знает, сколько времени прошло, потому что его сердце бьётся так быстро, что кажется, будто оно вот-вот вырвется из груди. Затем губы Осаму приподнимаются, он двигает челюстью, и Чуя впервые замечает: У него что-то во рту. Отсюда он не может разглядеть, что это, но оно маленькое и чёрное. Может, ручка? Заколка? Ключ от чего-то? Он не знает, и, честно говоря, ему всё равно, потому что в любом случае это отвлекает, смачивает слюной, привлекает внимание к пухлой нижней губе, и очевидно, что Дазай играет с ней языком, двигая ею вперёд-назад, и Чуя не может отвести взгляд, не может перестать думать о том, как сильно ему хочется прикусить эту губу, хочется заменить эту импровизированную жевательную игрушку… — Не то, чтобы мне не льстило твоё внимание, но тебе что-то нужно, лисёнок? Чёрт. Эти слова выводят его из оцепенения, но голос лишь заставляет его мурашки бежать по спине, а мрачно-насмешливый тон подливает масла в огонь, в который превратился Чуя. Смущаясь, он запинается: — Я… э-э. Я просто хотел сообщить вам, что я иду домой. Шуджи… Он отвезёт меня. Заткнись! — мысленно кричит он себе. — Заткнись, ты выглядишь очень глупо сейчас. Не обращая внимания на напряжение, Йоко садится между раздвинутыми бёдрами Дазая и кладёт голову ему на бедро. Может ли то, как его свободная рука опускается на её руку и начинает рассеянно поглаживать её по ушам, не отрывая взгляда, быть таким горячим? (Чуя может представить это, ту же руку, то же движение, только немного выше, между его ног, когда он наблюдает за Чуей — Нет, на самом деле он не может себе этого представить. На самом деле он не станет этого делать. Накахара Чуя, твоё второе имя — самоконтроль.) — Хорошо. — отвечает шатен. — Спасибо, что сообщил мне, и спасибо, что пришёл на ужин. Было приятно тебя видеть. Это... Он, должно быть, играет с ним, верно? Он едва ли видел этого человека, и они говорили максимум пять минут? Он не сделал ничего такого, за что его можно было бы похвалить. Но он не грубит. — Спасибо, что пригласили меня. — бормочет он в ответ, слегка склонив голову. Затем, прежде чем он успевает сказать что-то ещё более неловкое, он уходит со словами: — Увидимся. (Это такое обычное прощание, которое он произносит почти постоянно, что он не осознаёт подтекста, скрытого за ним: Что он вернётся. Что он снова увидит Дазая, что он хочет снова увидеть его. Однако Дазай, конечно, не упускает из виду контекст, и его губы растягиваются в другой улыбке. — Мы ведь увидимся с ним, да, девочка? — бормочет он, успокаивающе поглаживая Йоко, которая скулит, когда он не позволяет ей побежать за Чуей. Он задумчиво жуёт игрушку во рту — по сути, это просто лёд на палочке, который он использует, когда пьёт виски. Он терпеть не может разбавлять свой напиток, и это помогает ему чем-то занять рот — и он задаётся вопросом, что же будет в следующий раз. И впервые за долгое время ему не терпится узнать, что будет дальше.)

***

Как правило, Дазай не позволяет себе так часто и так много пить. Затуманенное сознание в его деле часто приводит к самым ужасным смертям. Но сегодня... Сегодня ему придётся сделать исключение. Его самообладание всегда было исключительным, намного выше, чем у большинства его знакомых. Он оттачивал его на протяжении многих лет, пока его тело наконец не поддалось капризам разума. Дазай под контролем. И он всё всегда контролирует. Так почему же он не может выбросить из головы пару больших блестящих голубых глаз? Он чувствует, что они преследуют его, что он не может от них сбежать. Куда бы он ни повернулся, они повсюду, яркие, пронзительные и такие восприимчивые. Прекрасно отзывчивые. Это практически преступление. Это даёт ему власть. Чем больше он манит, тем больше Чуя тает для него, поднимаясь навстречу ему так идеально, что у Дазая перехватывает дыхание. Он хочет. Хочет так сильно. Хочет снять этот слой неопытности, за которым прячется Чуя, и содрать его с него зубами, хочет оставить отпечатки своих пальцев на бледной, идеальной коже, хочет показать Чуе, каково это, когда Дазай по-настоящему смотрит на него. Потому что этот очаровательный румянец на кухне, а потом ещё раз в коридоре? Так мило, что ему захотелось прижать его к стене. Или к столу. Или к кровати, ему всё равно. Как далеко может зайти эта вспышка гнева? — рассеянно размышляет он, потягивая свой... четвёртый? стакан виски. Это уже слишком. Он не пьян, и даже не навеселе, но его разум едва затуманен, сбит с толку и бешено кружится. После последних нескольких дней его самоконтроль... не исчез, но определённо натянут до предела, и Дазай готов сорваться. А почему бы и нет? Позволить себе что-то? Он был хорошим, соблюдал все свои правила, и выполнял всю свою работу, даже когда она была отстойной. В конце концов, работа без отдыха — изрядно утомляет. Кроме того, он дома. Шуджи в своей комнате, собаки где-то в доме и... Сейчас три часа ночи, самое подходящее время для принятия неверных решений и... Дазай намерен сдаться. Ну, не до конца, пока что. Но в его животе с тех пор, как два дня назад его бедро оказалось между двумя великолепными ногами, а Дазай хотел только одного — прижаться. Затем, на кухне, Чуя оказался зажат между ним и столешницей, и жаждал этого, прижимаясь ближе. Из-за подводки его глаза казались темнее, глубже, в них можно было потеряться и утонуть. (Сможет ли он это выдержать? Если Дазай действительно потеряет контроль? ...понравилось бы ему это?) Осаму думает, что да. Его решимость ничего не делать из-за этого желания могла ослабевать в течение дня, но сейчас? После четырёх порций алкоголя, и от усталости? Эта решимость исчезла. Его свободная рука ползёт вверх по брюкам, нащупывает промежность, и сжимает формирующуюся выпуклость. Откинув голову назад и вздохнув, он надолго замирает, просто наслаждаясь теплом своего тела, дразняще обводя контуры кончиком пальца. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз давал себе шанс расслабится, так что... Он хочет насладиться этим. Тянуть время, наслаждаясь сладостью ириски, пока не сможет больше этого выносить, и не сломается под этим напряжением. Кроме того, – размышляет он, делая ещё один глоток, – если я собираюсь позволить себе это только один раз, то могу наслаждаться этим столько, сколько захочу, верно? Виски уже разливается по его телу, наполняя его пьянящим теплом, заставляя его голову слегка кружиться. При следующем движении он не может удержаться, и приподнимает бёдра, встречая себя на полпути. Он тихо шипит от усилившегося трения, и ещё больше твердеет, начиная пульсировать в руке. Тогда — Его разум начинает блуждать. Он этого ожидал, поэтому не стал сопротивляться. Вместо этого он позволил себе погрузиться в свои фантазии. Ранее он заметил, какие маленькие у Чуи руки. Ничего неожиданного, учитывая, что он и сам невысокий, но всё равно... Дазай выше большинства людей, и это одновременно и благословение, и проклятие. Очевидно, что кому-то не нравится большой член, но ему нравятся маленькие партнёрши. А некоторые из них? Просто не могут этого вынести. Наблюдать за тем, как они борются за это — возбуждает, но для некоторых... Это просто невозможно сделать. Каким человеком является Чуя? — думает он, сильнее надавливая чуть сильнее. Его брюки становятся теснее, и трение ткани вызывает дискомфорт, но это так приятно, и возбуждает его до безумия. Сказал бы он, что это слишком много? Или работал бы за это, дрожа, задыхаясь и плача, пока не смог бы получить всё? Он выглядел бы так красиво рядом с ним, вокруг него, на пределе своих возможностей, и всё равно просящий большего. Я заставлю его умолять. – решает Дазай, судорожно выдыхая, нащупывая головку своего члена через брюки и проводя по ней. – Заставлю умолять до тех пор, пока он не перестанет понимать, что говорит, и пока не заплачет. Тогда, и только тогда, он даст им обоим то, чего они хотят. Его член в штанах напряжённо пульсирует, и теперь трения недостаточно, он начинает жаждать большего. С волчьей ухмылкой Осаму допивает виски. (Руки вернулись. Одна из них легко сжимает оба запястья Чуи, удерживая их над его головой. Другая слегка проводит по его боку, так легко, что он едва чувствует это прикосновение, но оно оставляет за собой огонь, заставляя его таять. Выгнув спину, он дёргает за запястья. Он не хочет быть свободным, но ощущение того, насколько надёжно он привязан — это искушение, которое Чуя не хочет игнорировать. Рука сжимается, и сверху доносится мрачный, пьянящий смешок. — Успокойся, милый. — мурлычет голос, которому невозможно не подчиниться. — Разве ты не хочешь быть хорошим для меня? Чуя кивает, кивает и ещё раз кивает, потому что он хочет быть хорошим, он может быть хорошим, если это принесёт ему больше прикосновений. Чтобы Осаму держал крепче, трогал больше, трахал больше, всё что угодно. Он хочет всё из этого, и пока он хороший, Дазай даст ему это. Став вялым и податливым, он тут же получает награду в виде горячего влажного поцелуя, который опускается на один из его сосков, сильно посасывая и обводя языком все самые лучшие места. — Вот так, милый. — говорит Дазай, и когда Чуя открывает рот, чтобы ответить, его слова превращаются в прерывистый крик, когда зубы впиваются в его плоть, а по телу разливается болезненное удовольствие. — Такой красивый. Прижимаясь к нему грудью, Чуя молча умоляет о большем, широко раскрыв невидящие глаза. Сейчас он — сплошное ощущение, электрический жар, пронизывающий до костей, растущий голод в животе, горячий влажный язык, танцующий по его груди и воспламеняющий его. Ему нужно — Ему так нужно — — Ещё.. — отчаянно выдыхает он — Пожалуйста, Дазай, ещё. Улыбка, прижатая к его груди, и успокаивающее сжатие пальцев на его запястьях. Горячее, твёрдое, идеальное тело раздвигает его бёдра, направляясь именно туда, куда хочет Чуя. — Я слышу тебя, детка.) Вода обжигает его кожу, стекая по спине Дазая. Он даже не замечает, насколько она горячая, слишком поглощённый ощущением того, как его рука уверенно скользит по его влажному члену. В своём воображении он зарывается рукой в копну рыжих кудрявых волос, направляя движения Чуи, пока тот облизывает его член, как котёнок, а его огромные глаза пристально смотрят на него, хотя лицо покраснело от смущения. Он бы взял его, нежно и медленно, непристойно широко раздвинув губы, и издал бы этот звук, тихий, в глубине горла, когда понял бы, что Дазай больше, чем он ожидал, и ему приходится стараться, чтобы достаточно широко открыть рот. О, но он бы сделал это очень хорошо, и, может быть, он бы помог ему, засунув большой палец ему в рот, и проведя им по задним зубам. Он бы засунул его глубже и глубже, пока не коснулся бы задней стенки его горла. Его рука плотно обхватывает головку члена, массируя первые несколько сантиметров, чтобы имитировать ощущение того, как горло Чуи сжимается, и трепещет вокруг него. Тихий стон, который он издаёт, эхом отдаётся в нём, и внезапно душ перестаёт казаться таким горячим. Конечно, было бы неправильно, если бы он не вознаградил Чую за его старания. Он бы подхватил его, прижал к стене и удерживал бы там, пока брал бы в рот его сосок и жадно сосал его. Неважно, насколько чувствителен Чуя, потому что Дазай будет мучить его, посасывая и облизывая языком, вонзая зубы, пока Чуя не начнёт извиваться, кричать и так красиво стонать для него. И тут, когда он уже был сыт по горло... Дазай переходил к другому, и процесс начинался заново. Судя по той краткой вспышке недовольства на кухне, он будет капризничать, как только освоится, так что пальцы Дазая в его волосах, требовательные стоны в его ушах, горячее, гибкое тело, вздрагивающее и извивающееся в его объятиях, пока Дазай доводит его до безумия. Пар густой, поэтому он не может понять, учащается ли его дыхание из-за того, что он не может дышать. Или это просто потому, что он сейчас входит в ритм, беспорядочно дёргая себя. (К тому времени, как Дазай успокаивается, его грудь горит от боли, он чувствителен даже к дуновению воздуха. Напряжение скручивает его внутренности, заставляя мышцы напрягаться от отчаяния. В какой-то момент Дазай, должно быть, отпустил его, потому что он сжимает в руках тёмные мягкие волосы, ритмично перебирая пряди, пока горячие губы целуют и покусывают его тело. Чем ближе он подходит, тем сильнее становится предвкушение, тем больше Чуя хочет, чтобы он был ближе. Он безуспешно давит на голову Дазая, пытаясь заставить его наклониться. Губы прижимаются к мышцам его пресса, а затем быстро прикусывают, заставляя Чую ахнуть и содрогнуться. — Тебе что-нибудь нужно, сладкий? Боже, это тот же голос, что и раньше, только наполненный обещаниями, страстью, предвкушением. Да, ему действительно что-то нужно, нужен он. Он такой твёрдый, пульсирует у него на животе от возбуждения, уже истекает предэякулятом, хотя Дазай ещё даже не прикоснулся к нему. Кивнув со сдавленным всхлипом, он снова пытается опустить голову Дазая, приподнимая бёдра на случай, если его отчаяние недостаточно очевидно. Так же быстро жёсткие руки снова прижимают его бёдра к чёрным простыням — чёрным, а не синим, не того цвета, что у него на кровати, — и это не столько больно, сколько властно. Предупреждение и приказ не двигаться. Оставаться на месте и принимать всё, что Дазай ему даст. Горячий язык находит впадинку на его бедре, дразняще кружась вокруг неё. Он прослеживает путь вниз по мышце и оказывается так близко к тому месту, где Чуя нуждается в нём, что чувствует исходящий от него жар. — Скажи мне, что тебе нужно. — Дазай дышит в то место, которое он пососал, обдавая его горячим воздухом. —Скажи мне это. Сомнение, сковывавшее его челюсть, внезапно исчезает, и слова вырываются из него безудержно. — Пожалуйста, Дазай, пожалуйста, прикоснись ко мне. Мне это нужно, я так сильно этого хочу, пожалуйста, чёрт возьми! Он задыхается от громкого крика, вцепляясь руками в тёмные волосы, когда горячее, влажное тепло внезапно окутывает головку его члена, сводя его с ума. Его бёдра всё ещё прижаты, так что всё, что он может делать, — это лежать и принимать это, пока Дазай медленно усиливает всасывание. Его язык так хорош, он кружит по головке, прежде чем впиться в чувствительный кончик. Чуя никогда раньше не был таким чувствительным, и экстаз пронзает его, поднимаясь всё выше с каждым толчком Дазаем, с каждым движением его головы, с каждым сжатием его пальцев на бёдрах. Чуя надеется, что он оставит синяки в форме своих пальцев, но... Этого всё равно недостаточно. Он не знает, что ещё ему нужно, но от этого напряжение только нарастает. Его мышцы дрожат, стремясь к чему-то большему, к чему-то другому. Должно быть, он сходит с ума, потому что, хотя ему и хорошо, он едва ли может это осознать, это не удовлетворяет всепоглощающую потребность внутри него. Он собирается сломаться — С судорожным всхлипом он снова уступает, доверяя Дазаю знать, чего он хочет, даже если сам не знает. — Пожалуйста... Мне нужно ещё, Дазай, пожалуйста, ещё... Это не такая энергичная мольба, как первая, но она приятнее, потому что его голос дрожит от переизбытка слёз и смягчается от покорности. С последним стоном Дазай отстраняется с влажным шлепком, заставляя Чую снова содрогнуться. — Я знаю, что тебе нужно, милый. — Его голос наполняет всё тело Чуи, вызывая дрожь в позвоночнике и что-то тёплое и нежное в животе. — Доверься мне. И Чуя доверяет. Твою ж мать. Дазаю приходится напрячь все силы, чтобы сдержаться. Он всё ближе, неуклонно приближаясь к оргазму, и если он будет продолжать в том же духе, то кончит слишком быстро. Но даже несмотря на это, потеря трения, когда он заставляет свою руку замедлиться, заставляет его зарычать от разочарования, а другой рукой вцепиться в стену душевой. Он представляет, как вставил бы в него свои пальцы, и поворачивает голову, чтобы впиться зубами в бицепс и заглушить громкий стон. Однако образ слишком притягателен, чтобы не поддаться искушению, и он уступает. Он лежал бы на спине, и его пронзительные голубые глаза смотрели бы на Дазая с таким доверием и удовольствием, пока тот растягивал бы его пальцами. Он сопротивлялся, пытался проникнуть глубже, требовательно просил ещё, но Дазай легко мог прижать его к себе, лишить всех преимуществ и оставить беспомощным. Первые три раза он принимал его так прекрасно, гибкое тело содрогалось от напряжения, руки вцеплялись в простыни. Но на четвёртый раз Дазаю пришлось не торопиться, он медленно раскрывал его дополнительным пальцем, а затем погружался в него сантиметр за мучительным сантиметром. К тому времени, как он закончит, Чуя будет на взводе, слишком возбуждён, чтобы делать что-то ещё, кроме как дрожать от сокрушительного удовольствия. Дазай мог бы заниматься этим целый день, тщательно растягивая его. Он бы всё это время страдал, сам нуждаясь в разрядке. Но оно того стоило бы, чтобы увидеть, как Чуя наконец-то достигает оргазма. И в тот момент, пока Чуя поглощён ощущениями — Он бы целовал его, нежно, сладко и успокаивающе, говоря ему, как хорошо он себя чувствует, внимательно наблюдая за тем, как он доводит тело Чуи до предела, а затем осторожно, очень осторожно, переступает его. Он бы — Чёрт возьми. Его надвигающийся оргазм нарастает, как цунами. Он не помнит, когда его рука снова ускорилась, но предплечье болит от напряжения, а бёдра дрожат, пока он доводит себя до оргазма. Он даже не может заставить себя остановиться или перестать, бесцельно уставившись в стену душевой и представляя, как медленно вынимает пальцы, заменяя их головкой своего члена, проникая внутрь. Чуе больше не нужно было бы растягиваться, но он издал бы этот восхитительный стон от его размера, который Дазай проглотил бы целиком. Он бы входил в него короткими, медленными толчками, заявляя права на его тело, и уговаривая его принять чуть-чуть больше. — Вот так, ты можешь это сделать, милый. Ты идеален. Следующий вдох застревает у него в груди, и последнее сжатие над головкой срывает напряжение. Вспышка экстаза накрывает его с головой, сосредотачиваясь у основания его члена, и распространяясь наружу сладкими волнами. Он прислоняется к стене душевой, сильно прикусывая губу, чтобы заглушить громкий стон. Оргазм длится долго, растягиваясь каждый раз, когда он массирует свой член. Это приятно, не лучший оргазм, который у него когда-либо был, но определённо один из лучших, которые он себе устраивал. Он старается не думать, что это из-за того, что он представлял себе Чую всё это время. Проходит несколько минут, прежде чем он полностью расслабляется, периодически поглаживая себя, чтобы продлить удовольствие, пока оно не перерастает в болезненную сверхчувствительность. Затем он откидывает голову на стену душевой, глубоко вздыхает, и изо всех сил старается не обращать внимания на сперму на стене и на то, что он, вероятно, стонал имя Чуи во время оргазма. Он начинает понимать, что пропал, полностью уничтожен милым личиком парня, который даже не знает, что он творит с Дазаем. Блять, это невыносимо. (Внутри него пальцы. Чуя не знает, сколько их, он знает только, что ему хорошо, что он чувствует себя наполненным, что Дазай доставляет ему удовольствие каждым движением и толчком своих пальцев глубоко внутри него. Он пока не трогает свой член, и слава богу, потому что Чуя знает, что если Дазай хотя бы посмотрит на его эрекцию, он взорвётся. Даже сейчас он сдерживается изо всех сил, потому что да, растяжение ощущается великолепно, но Чуя жаден и хочет большего. Дазай, кажется, тоже это чувствует и замирает, оставляя засосы на мягкой коже внутренней стороны его бёдер. — Посмотри на себя. — мурлычет он, и его голос отдаётся эхом в члене Чуи. — Ты так стараешься, не так ли? Ты так сильно хочешь мой член? Чуя кивает, и каким-то образом его руки всё ещё в волосах Дазая, сжимающие их в ответ на эти слова. Чтобы доказать это, он раздвигает ноги, разводя бёдра как можно шире, молча умоляя о большем. Он наслаждается тихим шипением, которое получает в ответ. Наконец-то знак того, что Дазай так же возбуждён, как и он. Пальцы соскальзывают, и прежде чем он успевает их поймать, Дазай прижимается к нему всем телом, обжигая его. Он весь состоит из мышц, крепкий и надёжный. Его бёдра обвивают бёдра Дазая, и его сердце замирает, когда он чувствует, как тяжёлая, горячая, твёрдая эрекция Дазая прижимается к нему так близко к тому месту, где он хочет её почувствовать. — Тогда возьми его. — пьяняще шепчет Дазай, опускаясь на колени. В то же время он наклоняется, приближая их лица друг к другу. Их дыхание смешивается в пространстве между ними, горячее и сладкое, и всё, что Чуя может чувствовать, — это обжигающий вес Дазая над собой, неотрывный взгляд его глаз, такой близкий. Он наклоняется ближе, ещё ближе, и Чуя приподнимается ему навстречу, прижимаясь бёдрами, чтобы почувствовать, как он впервые идеально входит в него. Ближе — Ближе — Их губы соприкасаются, влажные и сладкие, и Чуя притягивает его к себе за волосы, чтобы они могли впервые поцеловаться как следует. Он так долго этого хотел. Сон рассеивается. Чуя просыпается с подушкой между ног, и с именем Дазая на устах. Он всё ещё пребывает в тумане сна, сонный и податливый, и его бёдра всё ещё двигаются, и беспорядочно трутся о подушку. Этого недостаточно, это не то, чего он хочет, и не то, что он почти получил. Но ещё несколько толчков в подушку и сдавленный, отчаянный, умоляющий всхлип, в котором он произносит имя Дазая, — и этого достаточно, чтобы он излился в своё нижнее бельё, кончив так тихо, как только мог. Он лежит так некоторое время, наслаждаясь тёплой расслабленностью, вызванной оргазмом, и приятными спазмами, которые длятся так долго, как только могут. Потому что, как только это начинает исчезать, нарастают чувство вины и страх. Он в заднице. И не в каком-нибудь забавном смысле, а в том, который, как он уверен, закончится разбитым сердцем. Чёрт возьми.)