Bad Habits

Накахара никому в этом не признается, но он дуется. Прячется под одеялом, угрюмо смотря в телефон и отказываясь отвечать на сообщения друзей. Он не гордится этим, но, как ни крути, его чувства задеты. Может, так быть не должно? Если так подумать, то Дазай ничем не обязан ему, и не то чтобы он имел право требовать, чтобы тот не виделся со своей семьёй, но он должен был хотя бы предупредить его. У Чуи перерыв чуть меньше чем на два месяца, и он, по сути, застрял в общежитии, потому что у него недостаточно денег, чтобы вернуться домой. Он пока не просил денег у отца или Коё, потому что предполагал, что Осаму захочет провести с ним время на каникулах. Предположение, которое оказалось к сожалению неверным, судя по всему, потому что Осаму собирается навестить свою бывшую жену вместе с Шуджи на неопределённый срок. А если их поездка затянется на всё время каникул? И правда, они почти без перерыва переписывались, несколько раз созванивались, а на прошлой неделе у них было свидание, так что у Дазая было много возможностей сказать ему, что он уезжает на два месяца! Он сидит в приложении для заметок и пишет гневное сообщение Дазаю, которое никогда не увидит свет. В основном там просто ругательства и оскорбления в адрес этого таинственного, но обаятельного ублюдка с маленьким членом — эта часть стирается с особенно свирепым выражением лица, потому что это неправда, и Чуя в этом лично убедился, а это — просто способ выплеснуть гнев, чтобы не натворить ничего безрассудного. Например, позвонить Осаму и спросить, почему тот сам ему не рассказал. Он не станет первым развивать эту тему, даже если из-за этого будет раздражённо пыхтеть под одеялом. Входящий звонок: Папочка <3 (Принять / отклонить) Он даёт ему прозвенеть один раз, второй, не зная, что делать. Мелочная часть его натуры желает проигнорировать звонок и перевести его на голосовую почту. Пусть он почувствует, как неприятно иметь дело с человеком, который просто не хочет общаться. Злая часть его натуры хочет ответить и потребовать объяснений. Влюблённая часть его натуры кричит: «Осаму!!!» — с блеском в глазах и сердечками вместо зрачков. И что ж — Если он не ответит, то это вряд ли улучшит его настроение. Ответ может сделать ситуацию хуже, но ему уже надоело писать гневную тираду в заметки. Из-за этого он чувствует себя жалким, а гнев бесполезно бурлит в его венах, пока ему не становится плохо. Он надменно фыркает и нажимает кнопку «Принять», даже не поздоровавшись с Дазаем. Однако Осаму, похоже, этого не замечает, потому что, как только он слышит дыхание Чуи на другом конце провода, он говорит тихим, сочувственным голосом, как будто он так рад, что тот ответил: — Приветик, лисёнок. От звука его голоса предательский желудок Чуи переворачивается от счастья. От улыбки, которую он может услышать. — Привет. — выдавливает он из себя, стараясь не выдавать гнев в голосе. Он не хочет, чтобы Дазай понял, что он раздражён слишком рано. — Я тебя разбудил? — спрашивает Дазай, и в его голосе слышится веселье, в противовес настроению Накахары. И что ж, это является хорошей причиной для того, чтобы он сейчас так раздражённо говорил. — Да, — фыркает он, — я дремал. Дазай мягко протягивает тихое: «а-а-а-а» и издаёт звук, как будто считает, что это мило, а не страшно или что-то такое, чего стоит опасаться. Придурок. — Что ж, у меня есть кое-что, что может это исправить. ...Пусть все знают, что хорошее настроение Чуи можно купить. По крайней мере, если не настроение, то интерес. — И что же? Голос шатена звучит отстранённо-любопытно, как будто ответ, который он может получить, не имеет слишком большого значения. — Поделись со мной одним маленьким секретиком, котёнок. У тебя есть какие-то планы на следующие выходные и вообще на всю следующую неделю? Да, на самом деле у него строгий график: ему нужно позлится, повалятся в постели и устроить себе вечер: «110-способов-утонуть-в-жалости-к себе.» Он просто не может пропустить это событие, оно слишком важное, чтобы переносить его. — Нет, а что? — Как ты смотришь на то, чтобы отправиться со мной в небольшое путешествие? Чуя удивлённо моргает, не в силах собраться с мыслями. Он не знал, чего ожидал, но точно не этого. Он не только удивлён тем, что Дазай хочет сделать что-то настолько серьёзное, как «совместное путешествие», но и подумал, что — — А ты разве не занят? Я думал, ты уезжаешь из Йокогамы на каникулы. Молчание, которое он в ответ получает, настолько сбивает с толку, что Накахара начинает переосмысливать всю ситуацию. — Чуя...— всякий раз, когда Дазай произносит его имя вместо одного из множества прозвищ, которые у него есть для него, это всегда заставляет Накахару думать, что ему собираются сказать что-то серьезное. Или что он в беде. — Почему ты вообще решил, что я уезжаю из города? С трудом сглотнув, Чуя бормочет в трубку что-то неразборчивое. — Что? — Потому что.. — повторяет он, глубоко вздыхая, потому что теперь начинает чувствовать себя глупым. — Мне так Шуджи сказал. Снова молчание, на этот раз более продолжительное и болезненное, просто потому, что Чуя чувствует себя так, будто всё испортил. Что он слишком остро отреагировал или повёл себя глупо, наивно поверив всему, что ему сказали, даже не проверив факты. — Давай-ка кое-что проясним: во-первых, Шуджи не говорит и не решает за меня. Если он что-то тебе скажет, а ты не будешь знать, правда это или нет, то пожалуйста, сначала поговори со мной, прежде чем ему верить, хорошо? — голос Дазая звучит твёрдо, но не сердито и не громко. Чуя слегка съёживается. Ему следовало быть умнее. Ему не стоило слепо верить Шуджи, особенно после того, как тот солгал ему. Глупый, бестолковый, слишком доверчивый, наивный, и глупый. — Думаю, что он рассказал тебе об этом до того, как прошёл последний час, и в таком случае... он даже не обсуждал со мной идею о том, чтобы поехать к матери, когда сказал тебе это. А когда мать Шуджи спросила меня, что я об этом думаю, то я отказался. А знаешь почему? Свернувшись калачиком под одеялом и чувствуя себя самым большим идиотом на свете, Чуя бормочет самым тихим голосом: — Почему? — Потому что я хотел провести это время с тобой, лисёнок. Он... отказался проводить время со своей семьёй, чтобы провести время с ним? Чтобы они могли отправиться в путешествие вместе? Боже, это... Так мило, и гораздо больше, чем он ожидал. Он не знает, что сказать или даже о чём подумать, потому что его грудь переполняет это тёплое, бурлящее чувство, настолько сильное, что он едва может дышать, не ощущая вкуса жидкого счастья. Вся его прежняя злость улетучилась, уступив место широкой улыбке. Он прячет лицо в подушке, хотя вокруг никого нет и Дазай не может услышать, как его лицо заливается румянцем. Одна из лучших черт Осаму — он никогда не заставляет Накахару стыдиться своей неопытности. Всякий раз, когда Чуя делает или думает что-то не то, Дазай просто мягко поправляет его, и это намного лучше, чем когда на тебя кричат, читают нотации или заставляют чувствовать вину. Это снимает напряжение, о котором он даже не подозревал. Отношения — это сложно, а запутанная и пугающая ситуация с Шуджи разрушила ту небольшую уверенность, которая у него была. Даже Дазай иногда может напугать из-за того, что он намного старше и опытнее. Он неизбежно будет совершать ошибки, но ощущение того, что ему позволяют учится на них без серьёзных последствий, очень обнадёживает. Мужчина изо всех сил старался многократно сделать так, чтобы Чуя чувствовал себя с ним в безопасности и чтобы страх неудачи начал отступать. Он даже снова начал чувствовать себя уверенно, что иногда может приводить к глупым, необдуманным ошибкам, подобным этой. Но всё в порядке, потому что, когда Чуя тихо произносит: — О. Хорошо.. — восторженным голосом, он слышит в ответ забавное, любящее фырканье с другой стороны трубки. — Хорошо что, прелесть? Хорошо — это значит, что ты понимаешь, или хорошо — ты хочешь поехать со мной? — И то, и другое. — говорит Чуя, не успев как следует обдумать свои слова. Затем он вспоминает кое-что очень важное и морщится, жалея, что ему приходится брать свои слова обратно. — Хотя, если подумать.. то я не могу поехать. Он практически слышит, как Дазай надувает губы на другом конце провода и спрашивает: — И почему же? Чуя переворачивается на другой бок, размышляя, как бы сказать об этом мягче. Он знает, что ему не должно быть стыдно за своё финансовое положение — он сам ещё молод, а его отец — отец-одиночка, воспитывающий троих детей, но он не может избавиться от чувства, что ему должно быть стыдно. — Я потратил слишком много денег на эти серьги для ужина у тебя дома, и я ещё какое-то время буду на мели. (Надо признать, что Дазай никогда по-настоящему не сталкивался с бедностью ни в каком её проявлении. Когда он был молод, его семья жила в достатке, пусть и за счёт того, что они занимали и воровали у других. Это были деньги, пусть и не принадлежавшие им по праву. Когда он был с Мори, тот заботился обо всех его нуждах — при необходимости силой, — поэтому Дазаю никогда не приходилось беспокоиться о том, что он не может позволить себе то, что хочет или в чём нуждается. На самом деле он воспринимал это как вызов несколько раз тратил как можно больше денег на самые ужасные вещи, которые только мог себе представить, просто чтобы позлить Огая. Затем, когда он немного повзрослел и понял, что благосклонность босса к нему не гарантирована и не вечна... Он начал снимать деньги со счетов мафии и копить их. Он действовал осторожно и продуманно, никогда не привлекал лишнего внимания, не опустошал счета и не использовал счета, на которых было указано его имя. К тому времени, как он покинул мафию, у него накопилось немало сбережений. Они помогали ему держаться на плаву, когда у него случился небольшой кризис среднего возраста, о котором он предпочитает даже не думать, и если он не тратил деньги, то только потому, что сам так решил. Дело было не в том, что ему не на что было тратить деньги. Итак, тот факт, что его котёнок беспокоится о том, что Дазай будет тратить на него деньги, разбивает ему сердце. А ещё у него теплеет на душе, потому что он потратил деньги, которых у него на самом деле не было, чтобы выглядеть красиво для Дазая, и у него получилось. Боже, получилось. Именно в этот момент Дазай клянётся, что избавится от тёмной стороны в себе ради него. Это окончательно. Решение принято, и Чуя не может заставить его передумать.) Наступает такая тишина, что Накахара неловко ёрзает в постели, желая, чтобы Дазай не размышлял о том, что на самом деле Чуя не богат. Он бы не сказал, что беден, потому что видел, как выглядит настоящая бедность, а сам он довольно обеспечен. Он учится в одном из лучших университетов страны, на минуточку. Он просто не может позволить себе отправиться в «небольшое путешествие» на неделю, когда ему вздумается. Ему приходится планировать бюджет и следить за расходами, а если он иррационально распоряжается деньгами, то ему приходится ждать следующего месяца, когда он получит степендию. — Милый, я бы не стал тебя приглашать, если бы не собирался за всё заплатить. Тебе вообще не нужно об этом беспокоиться. — говорит Дазай с таким пылом, словно ему нужно, чтобы Чуя ему поверил. И ладно — Чуя всё спокойнее принимает подарки от него. Раньше он чувствовал себя очень неловко, потому что ориентировался в отношениях только на людей с таким же финансовым положением, как у него. Может, чуть лучше, может, чуть хуже — Но всё же немногие из его прежних друзей могли позволить себе тратить деньги на всё, что им вздумается. Их бюджет располагал к этому. Очевидно, что у Шуджи не было таких ограничений, но почему-то казалось, что все деньги и усилия, которые он тратил, обходились Чуе эмоционально. Как будто он считал каждую копейку и потом требовал что-то взамен. Эта мысль изматывала и вызывала тревогу. Но он помнит, как просияло лицо Дазая, когда он принял кожаную куртку, и как он увидел его с чокером на днях... Он выглядел таким довольным собой, что трудно не поверить, что ему действительно нравится тратить на него деньги и покупать ему подарки. И знаете что? Путешествие — это весело, и он определённо заслуживает этого после всей той тяжёлой работы в этом семестре и после всех эмоциональных качелей. — Тогда хорошо.. Я согласен. Куда мы поедем? На этот раз он слышит радость в голосе Дазая. — Осака. Остальное — сюрприз. Сюрприз? Чуя любит сюрпризы, особенно те, которые связаны с путешествиями. — Что мне взять с собой? На другом конце провода раздаётся задумчивое гудение, прерываемое несколькими щелчками, похожими на нажатие клавиш на компьютере. Затем довольный вздох: — Ничего, котёнок. Просто дай мне возможность любоваться твоим милым личиком и красивыми глазками, а я позабочусь обо всём остальном.

***

Ода заварил себе чай. В этом нет ничего необычного, он очень понимающий человек. Коё достаточно лишь нахмуриться, глядя на документы, как у её локтя тут же появляется чашка с лавандовым или ромашковым чаем. Он говорит что он её телохранитель и поэтому обязан пробовать на вкус всю еду и напитки, которые попадают к ней в руки, а готовить самому проще, чем пробовать то, что ей приготовил кто-то другой. Серьёзно, Коё не понимает, по какой причине Сакуноске пытается скрыть, что любит готовить для неё, но она считает, что её долг — подыгрывать ему в этом фарсе. На этот раз всё будет так же, за исключением нескольких ключевых моментов: Во-первых, день выдался несложным. В основном нужно было убедиться, что следующая партия товара прибудет вовремя, а её сотрудники будут готовы принять и распределить товар. Бумажная работа легко заполнялась и отправлялась в архив. Была даже приятная прогулка по пирсу, что в наши дни случается крайне редко. Обычно Озаки весь день сидит в своём кабинете, подписывал документы и наставляя своих подчинённых, как кучку непослушных детей. (Честно говоря, она больше любит настоящих детей. Сакура — милая девочка, и по крайней мере не очень уж упрямая.) Во-вторых, это не ромашковый или лавандовый чай и даже не более дорогой и требующий много времени на заваривание улун. Нет, этот чай — Гёкуро, один из самых дорогих зелёных чаёв в её коллекции. Он заварен так, как ей нравится, всего на градус ниже рекомендуемой температуры, чтобы она могла в полной мере насладиться вкусом чая. Проще говоря— Это взятка. Вопрос в том, за что? Ода уже давно не делал ничего такого, из-за чего у него могли бы возникнуть проблемы, — если только он что-то не сделал, а она об этом не знает, и это просто заблаговременная мера, чтобы предотвратить её гнев, и большинство вещей, которые ему от неё нужны, связаны либо с личными отношениями между ними, либо с бизнесом. В первом случае ему не нужно её подкупать, достаточно просто попросить. А во втором, ну... Невозможно предугадать, что это может быть. По крайней мере, пока. Она позволяет себе сделать небольшой глоток чая, с наслаждением вдыхая аромат. Чай свежий, чистый, пахнет растениями и солнечным светом. — Сакуноске.. — бормочет она через мгновение, привлекая его внимание. Ода сидит на стуле в трёх местах от конца длинного стола для совещаний. Он занят тем, что методично разбирает и тщательно чистит всё своё оружие, а затем аккуратно собирает его. За этим процессом интересно наблюдать: на его лице застыло спокойное сосредоточенное выражение, а руки без колебаний скользят по оружию. Это похоже на медитацию, на приближение к умиротворению, несмотря на то, что в его руках всё то же оружие. Это поведение, которое присуще Оде постоянно: он чувствует себя как дома в самых опасных местах Йокогамы, спокоен посреди поля боя, добр там, где должен быть жесток. Ода вопросительно хмыкает и поднимает один из своих пистолетов, чтобы проверить прицел. Пистолет наполовину собран и блестит от чистящего средства, которым он его обработал. (Коё должна признать, что Ода в белой рубашке на пуговицах и с кобурами для пистолетов, висящими на плечах и под мышками, выглядит притягательно, особенно с закатанными рукавами и напряжёнными мышцами предплечий при каждом уверенном движении пальцев. Он всегда был красив.) — Ты выглядишь так, словно тебе что-то от меня нужно. Это привлекает полное внимание Оды, и он поворачивает голову, чтобы посмотреть на неё. Пистолет кладут на стол и заменяют следующей деталью, необходимой для сборки. Взяв грязную тряпку, ту же самую, которой он протирал большую часть другого оружия, он начинает тщательно протирать металл. — С чего ты взяла, что мне что-то нужно, милая? Коё громко и демонстративно делает глоток чая, не сводя глаз с его лица. Губы Оды изгибаются в кривой, застенчивой улыбке. Это похоже на лицо человека, которого поймали. По крайней мере, он достаточно умён, чтобы не ходить вокруг да около. Прямолинейность всегда была его самой привлекательной чертой. — Ладно, не буду утаивать. Осаму хочет встретиться с тобой. Это заставляет её нахмуриться. На самом деле у неё мало причин ненавидеть этого человека так сильно, как она его ненавидит, учитывая, что она никогда с ним не встречалась. Однако она много слышала о нём от Оды и Йосано — которые, конечно, желают ему только добра, и Коё никогда не осуждает их за то, что они говорят о своём друге детства, а также от нескольких своих подчиненных, которые до сих пор считают, что Дазай — законный наследник мафии. Для них она всего лишь временная замена, пока Осаму не соизволит занять своё истинное место в мафиозной иерархии. Это будоражит её кровь, как ничто другое, особенно потому, что она пробивалась наверх, как могла, с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать. Она заслужила своё положение кровью, потом, и умом. И не позволит отнять его у неё, особенно тому, кто отказался от власти по собственной воле. Она слышала все истории о Дазае, и практически выросла на них. Акико и Ода рассказали ей о нём подробнее, поделившсь информацией «не для всех», но всё сводится к одному и тому же: Дазай — безжалостный и хитрый человек. Но всё же.. если бы он действительно хотел занять её место? Если бы он был полон решимости вернуть то, что с самого начала было предназначено ему? Никто не мог его остановить. Ни Ода, ни Йосано, ни уж тем более — она сама. Конечно, она знает, что прошло уже больше десяти лет с тех пор, как он ушёл из мафии, и он не проявляет никакого интереса к шансу вернуться. Они общаются кратко: информация в обмен на информацию или подкуп, когда он заговаривает о продаже их информации какой-нибудь другой организации. Дазай Осаму находится в «серой зоне». Формально он не является ни союзником мафии, ни её врагом. Точно так же он не является формально союзником Коё, но и её врагом он тоже не является. Она знает, что это трусливый выбор — игнорировать его в надежде, что он в конце концов поймёт намёк и перестанет просить о встрече с ней. Но есть что-то такое в том, чтобы смотреть в глаза хищнику, который способен в любой момент схватить и убить тебя, и от этого ей хочется спрятаться. В каком-то смысле неведение действительно является благом. — Ты же знаешь, что я не люблю о нём говорить. — фыркает она и делает ещё один глоток чая, чтобы унять нарастающее раздражение. — Это даёт подчинённым возможность сплетен. Ода вздыхает и меняет тряпку на более мелкую проволочную щётку. — Мы здесь одни, — напоминает он ей, — и я не думаю, что отказ признавать то, что Осаму всё ещё существует, сделает твоё положение сильнее. Из-за этого ты выглядишь так, будто боишься его. — Это не так. — раздражённо бросает она. Хоть и отрицает, но в душе она боится не самого Дазая, а того, что он может сделать, если у него будет хорошая причина или мотивация. Ода смотрит на неё с чем-то вроде понимания, но она перебивает его, прежде чем он успевает что-то сказать. — Чего он хочет? — Сказал, что хочет обсудить то, что могли задумать «Крысы». И что у него есть информация, к которой у мафии, вероятно, нет доступа. В этом нет ничего удивительного. В последнее время присутствие «Крыс» становится все более действующим на нервы. Несколько раз подчиненные Озаки ловили их на своей территории. Они не вызвали пока никаких проблем и всегда ведут себя очень смирно и испаряются, как только замечают людей мафии. Но их число растёт, а напряжённость увеличивается. Что-то должно произойти, и довольно скоро. И всё же как же удобно, что Дазай предлагает помощь сейчас, когда последние два года он заключал с ней беспощадные сделки, которые отлично выручали её, но обходились очень дорого. — Мне трудно поверить, что его желание помочь — бескорыстное. Ода вздыхает и с металлическим щелчком вставляет только что очищенную деталь в свой наполовину собранный пистолет. Выражение его лица не меняется, но эмоции всегда можно уловить по голосу. Теперь его тон почти мрачный, когда он говорит: — Иногда ты к с ним слишком строга. Он не выбирал такую жизнь, и старается извлечь максимум из того, что у него есть, и он не...плохой человек. Зелёный чай расслабляет не так, как обычно. На самом деле он начинает горчить на её языке. — От хорошей жизни в мафию не вступают. Ода поднимает на неё взгляд, и его глаза, как всегда, пронзительны. Кажется, они смотрят прямо в её душу, прямо в суть проблемы. От него трудно скрыть что-либо , потому что он всегда видит всё насквозь. — Так и есть. Она замолкает. В основном это правда. Она сама решила вступить в мафию, но в её защиту можно сказать... Это не было похоже на осознанный выбор, по крайней мере, тогда. В юности для неё это было похоже на единственное разумное решение в огромном мире, в котором она жила. Ей было всего шестнадцать, она была потерянной и сбитой с толку, и не знала, кто она такая, кем хочет быть и как делать большинство вещей, которые умели делать другие девочки в её классе. Озаки раздражалась. Постоянно. Она была полна бурлящей ярости с которой она не знала, как справиться. В школе были девочки, которые смеялись над ней, когда она признавалась, что не умеет заплетать косички. А дома... У неё был капризный младший брат, после рождения которого её мама умерла. (Сейчас, в более осознанном возрасте, она очень сожалеет о том, что вообще позволяла себе так думать, но когда она была младше, то совсем не знала, как справится с горем кроме как винить Чую в смерти мамы. Она знала только то, что её беременная мать попала в больницу, а после живым домой вернулся только её брат.) Он был слаб, так как родился раньше срока и из-за этого постоянно болел. Папа постоянно суетился вокруг него, переживал, не слишком ли ему жарко или холодно, не мало ли он съел или, наоборот, не переел ли, не был ли этот единственный кашель признаком того, что он снова заболевает. Коё была старшей из детей, и на неё ложилось много обязанностей и большая ответственность. Это было несправедливо по отношению к ней, но её отец и так делал всё, что мог. Но их было трое, а родитель — один. Папа, который работал почти каждый день, а потом бо́льшую часть ночи не спал, следя за тем, чтобы его младший сын не подавился во сне. Она готовила, убиралась. Следила за тем, чтобы Кёка делала уроки вовремя, а Чуя принимал лекарства, хотя он вечно кусал её за пальцы, как избалованный ребёнок. И затем снова убиралась, потому что Чуя часто мусорил. Иногда он делал это ради внимания, потому что Коё презирала его и отказывалась проводить с ним больше времени, чем было необходимо, поэтому, когда он хотел поиграть с сестрой, то раскидывал все игрушки в гостиной. Они убирали их вместе, Коё молча злилась, а Чуя постоянно отвлекался на игрушки, которые должен был убирать. Тогда она думала, что он просто избалованный. Отец уделял ему недостаточно внимания, поэтому ему нужно было получать его от неё, как маленькому ребёнку, который не был счастлив, пока не оказывался в центре внимания. (Тем временем Чуя всегда чувствовал себя потерянным и не понимал, почему никто не хочет играть с ним. Папа говорил, что он часто болеет и не может делать то, что делают другие дети. Может, поэтому он так плохо играет? Но даже когда он поклялся, что чувствует себя хорошо, принял все лекарства и пообещал выучить правила игр, чтобы играть в них, и что он не будет жульничать, ни разу— Его сёстры по-прежнему не играли с ним. Кёка всегда читала, раскрашивала картинки или играла на компьютере. Но она без возражений позволяла ему присоединиться к ней и всегда делилась с ним своими карандашами, но через некоторое время это стало надоедать. Она никогда не предлагала сделать что-то ещё. А Коё была старшей сестрой, и по мнению маленького Чуи, должна была знать всё, и в частности множество разнообразных игр. Но она никогда не разрешала ему играть с ней и всегда говорила ему, чтобы он шёл спать. Она никогда не разрешала ему смотреть с ней фильмы на телефоне, строить крепости из подушек, играть в салки или во что-нибудь ещё. И тогда Чуя придумал свою собственную игру. Это была плохая игра, и он в ней всегда проигрывал, а Коё ненавидела её, но всегда играла. И этой игрой было: — Как быстро ты сможешь собрать все игрушки? С каждым блюдом, которое готовила Коё, с каждым домашним заданием, с которым она помогала, с каждым поздним отходом ко сну и плохой оценкой из-за того, что она не успела сделать свою домашнюю работу, она становилась злее. Потому что это было несправедливо. Она никогда не хотела брата. Хватало маленькой Кёки. Ей нужна была мама. Ей нужен был кто-то, кто научил бы её заплетать волосы в косы, краситься и ходить в туфлях на высоком каблуке. Ей нужен был кто-то, кто объяснил бы ей, почему у неё постоянно болит грудь, и сказал бы, что всё в порядке и что она не умирает, когда у неё впервые началась менструация. Отец всегда говорил, что из них троих Чуя унаследовал силу и храбрость матери, а Кёка — её ум. Но для Коё была предназначена её вспыльчивость. И это, должно быть, правда, потому что она помнит, как долгими ночами беззвучно рыдала в постели, молясь любым богам, чтобы они услышали её, и вернули маму к жизни. Она бы все отдала, сделала что угодно. Она сдаст на отлично свой следующий тест, выполнит всю работу по дому без жалоб. Она откажется от своей любимой мягкой игрушки, телефона и брата, чего угодно это заняло . Пожалуйста, я просто хочу к маме! Было время, когда Чуе было семь лет и его обычная простуда переросла в тяжёлую форму пневмонии. Она помнит, как стояла над ним, спящим и бледным, на больничной койке, подключённым к различным трубкам и проводам, и испытывала такую глубокую ненависть , что это удивило даже её — Я надеюсь, что ты умрёшь. Ты только и делаешь, что причиняешь неприятности и боль, и я надеюсь, что ты умрёшь. А потом, словно призывая его к жизни, она... Он почти сделал это. Судя по всему, его лёгкие были заполнены таким количеством жидкости, что уровень кислорода в его крови сильно упал. Он медленно реагировал на антибиотики и продолжал терять вес. Он был похож на скелет. В какой-то момент у него даже случился судорожный припадок. И тогда она поняла, что всё серьёзно. То, что с ним происходило тогда, не было похоже на все предыдущие случаи, когда он выглядел плохо, но в конце концов поправлялся. Он действительно мог умереть, и сама себе она может признаться, что хотела, чтобы это произошло. И это было страшно. Глядя на брата, который угасал на больничной койке в окружении медсестёр, с кислородное маской на лице и бесконечным капельницами, она поняла... Что не ненавидела его. Он её раздражал, и то, что с ними произошло, было несправедливо, но... По крайней мере, у неё какое-то время была мать. Даже если она потеряла её слишком рано, у неё остались их совместные фотографии и видео. Коё до сих пор помнит её голос, когда она пела ей колыбельные, чтобы она уснула. Она помнит, как они отправились в долгий поход, и всё это время она держала её за руку, пока Коё восхищалась растениями и деревьями. У неё была мать. Но у Чуи? У него никогда её не было. Она никогда не укачивала его, не фотографировалась с ним, не играла с ним во дворе в догонялки. Он никогда её не знал. Всё, что он знал и видел — это вечно недовольный отец и раздражённая старшая сестра. Всё это время она думала о том, как несправедливо это было по отношению к ней, и ни разу не задумалась о том, как несправедливо она вела себя по отношению к брату. В ту ночь она желала, чтобы Чуя исчез или умер — Она умоляла его не волноваться, обещала поиграть с ним и научить его играть в карты, а ещё обещала всегда быть для него хорошей старшей сестрой. Её жизнь была бы совсем другой без его заливистого смеха, когда он игриво гонялся за котом по всему дому, или без его небрежного поцелуя в щёку перед сном. — Люблю тебя, Ане-сан. Ему снова стало лучше, и она почувствовала огромное облегчение. Конечно, после этого не всё было радужно и безоблачно. Чуя — был для неё как красная тряпка для разъерённого быка. Вечно рылся в её вещах, ел еду, которую она приберегала для себя, и вёл себя слишком грубо. Но для чего ещё нужны младшие братья? Хотя это не избавило её от чувства гнева, несправедливости и растерянности, которое росло в её груди, и не сделало его переносимость проще. К пятнадцати годам, учась в старших классах, она была одной из самых отстающих — не потому, что она глупая, а потому, что у неё не всегда было время для себя и для своей учёбы. А вместе с этим, в самый сложный для неё период у неё появились... сомнительные друзья. Они показали ей тайные переулки Цубаки, подпольные клубы, в которые она не могла попасть из-за того, что являлась несовершеннолетней. Они знакомили её другими более сомнительными людьми, у которых были татуировки на руках, жестокие взгляды и ядовитые улыбки. Одно повлекло за собой другое, а потом и... Вот она, спустя чуть больше восьми лет, сидит в кресле в виде дракона. Она не родилась в семье мафиози, её не готовили к этому, её не похищали и не принуждали. Однажды её спросили, и не смотря на своё строгое воспитание, она согласилась. Так что, если порассуждать, то это был абсолютно её выбор. Но это был выбор, который она никогда бы не сделала, если бы рядом с ней была мама. В этом она уверена на сто процентов. Она не жалеет о своей жизни, но при других обстоятельствах она бы не выбрала этот путь. Может быть, в какой-нибудь другой вселенной она была бы похожа на Чую. Поступила бы в университет, начала встречаться с хорошим парнем, и жила бы нормальной жизнью. Она закрывает глаза, внезапно почувствовав сильную усталость. Ей всего двадцать четыре, но иногда ей кажется, что ей в три раза больше. — Я знаю, Ода. Хотя, возможно, он и прав. Прятаться, как маленькая девочка, под одеялом от старой легенды — не лучший способ укрепить своё положение. Дазай уже давно ушёл, когда она присоединилась к мафии, а Ода и Йсано отзывались о нём с теплотой. С такой же теплотой, как и другие члены мафии. В теории Дазай ужасен, и она не забудет о том, что он, по слухам, натворил, но... Возможно, она поддалась старым привычкам и поступила с ним несправедливо. У этого человека было множество возможностей отобрать у неё контроль, но он этого не сделал. Возможно, пришло время поверить Сакуноске на слово. — Ладно.. — вздыхает она, махнув рукой. — Позвони ему. (К слову, это самое неподходящее время для звонка Осаму. Он только что разговаривал по телефону с Фёдором, а после разговоров с ним у Осаму всегда по спине бегут мурашки. Это как играть в шахматы, только человек, с которым ты играешь, — это твоя тёмная, противоположно версия. Кем ты мог бы стать, если бы только... Наплевал на последствия и отпустил контроль. У отражения в зеркале твоя улыбка и твои глаза, но это не ты. Каждое слово имеет двойное, если не тройное значение, содержит тонкие намеки, оскорбления и подсказки, разбросанные по всему тексту. Сказанное не означает то, что это на самом деле правда, и это — Это почти как снова иметь дело с Мори. Снова эти интеллектуальные игры и уловки. Ощущения такие же, если бы Осаму имел дело с самим собой когда был «Демоном-Вундеркиндом». Это всё равно что шагнуть в бездну. После этого он всегда чувствует себя опустошённым. Каким-то выжатым, голова слишком забита и болит. Такое ощущение, будто он только что вышел из ледяной ванны, и каждое ощущение настолько острое, что обжигает. Поэтому, когда он видит имя Одасаку на экране телефона, он улыбается уголками губ. Почти сбрасывает звонок, потому что ему не хочется сейчас разговаривать. Он хочет лечь спать. Или, может быть, пробежаться, чтобы выплеснуть эту беспокойную энергию. Может быть, снова позвонить рыжику и поговорить с ним, просто чтобы его голос успокоил ураган в теле Осаму. Но уже поздно, и Чуя спит, так что... Он отвечает. (И это ошибка.) Телефон звонит дважды, прежде чем раздаётся весёлое: — Привет, Одасаку! В его голосе слышится тон, как будто Дазай не так счастлив, каким хочет показатся, но это не её дело. Ода смотрит на Коё, вопросительно приподняв бровь. Кто должен заговорить первым — он или она? Она откашливается, стараясь говорить твёрдым, непререкаемым тоном, каким она общается с подчинёнными. — Здравствуй, Осаму. На другом конце провода повисает напряжённая тишина. — О, — снисходительно протягивает Дазай. — Это голос принцессы? Я угадал? Наконец-то спустилась со своей башни, чтобы встретиться лицом к лицу с драконом? Она обиженно выпрямляется, и даже Ода выглядит немного взволнованным. Дазай всегда славился своим острым языком, но она ожидала от него хоть каплю уважения. Видимо, она слишком многого ждала. — Я не принцесса, а ты не дракон. Она почти чувствует, как на его лице появляется ухмылка. — Как тебе угодно. — произносит Дазай и резко добавляет: — Чем я могу тебе помочь? Ей не нравится, как он с ней разговаривает. У неё волосы на затылке встают дыбом. Они разговаривали напрямую всего несколько раз, и каждый из этих раз он вёл себя вежливо. Немного снисходительно, что казалось вполне нормальным, но его голос не выражал такого холода и высокомерия, как сейчас. — Мне сообщили, что ты просил о встрече. Я могу встретиться с тобой шестнадцатого числа. Дазай смеётся, резко и коротко. — Как великодушно с твоей стороны. К сожалению, я буду в отъезде по личным делам. Придётся перенести встречу на другой день. Для того, кто преследовал её месяцами, чтобы встретиться, он явно не торопится воспользоваться шансом, который она ему предоставляет. — По личным делам? Что ж, тогда конечно, встречу можно перенести… Он перебивает её, и тут ситуация принимает худший оборот. — Ты правда думаешь, что я буду менять свой график, когда ты неделями меня игнорируешь? Ода открывает рот, вероятно, чтобы сказать что-то в её защиту. Его заставляет замолчать резкий взгляд. Озаки может постоять за себя. Она не настолько слаба, чтобы позволить своему приближёному разбираться с ситуацией, в которую она сама себя загнала. — Ты хотел встретиться со мной, насколько я понимаю. Звук, который издает Дазай, слишком резкий, чтобы быть смехом, — он звучит грубо и сердито. — Ты права. Я хотел встретиться с тобой. Но теперь я решил, что мне плевать. Если ты хочешь сидеть в своей башне и делать вид, что ничего не происходит, чтобы сохранить иллюзию своего достаточно шаткого авторитета среди подчинённых, то это твоё право. Гнев, который она испытывала раньше, словно огонь, обжигающий её до костей, начинает разгораться в её груди. — Я не прячусь. Ты не знаешь, сколько усилий требуется для того, чтобы управлять мафией. И городом. На этот раз это был смех, вырвавшийся из груди шатена, но он был холодным, резким и снисходительным. — Тот трон, на котором ты сидишь, создан моими руками. Эти улицы окрашены кровью, которую я пролил ради мафии, задолго до того, как ты вообще узнала о преступности. Здесь есть только один человек, который не понимает, как управлять городом, и это не я. Ты так печёшься о том, что я приду занять твоё место, что отказываешься видеть людей, которые намерены отобрать у тебя контроль над городом прямо из-под носа... — Осаму. — резко перебивает его Ода, в его голосе слышится упрек. Дазай замолкает, издав еще один короткий разочарованный звук. Коё сидит по другую сторону стола, молча кипя от злости. В этом и заключается проблема Дазая Осаму. Дело не в том, что технически он является законным наследником— Дело в том, что он всегда заставляет её чувствовать себя очень глупой и наивной. Даже в историях, которые рассказывают Ода и Йосано, есть тёплые воспоминания о том, как Осаму сделал какую-то совершенно глупую вещь, которая на самом деле была до невозможности гениальной, и в итоге принесла пользу всем — Даже в стратегических планах девушка никогда не может сравниться с ним. Из-за этого она чувствует себя никчёмной, ведь она пробивалась наверх годами, упорно трудясь. И она всё ещё находится в тени человека, который будучи подростком управлял мафией более десяти лет назад. Напряжённая тишина прерывается вздохом в трубке. На этот раз голос Дазая звучит не так сердито, словно.. он просто устал спорить с ней. — Ты должна кое-что знать, Коё Информация хорошо продаётся обеим сторонам, а во время войны — в два раза лучше. Тебе следует обезопасить своих союзников, пока ещё есть такая возможность. Если ты решишь узнать, какая именно у меня есть информация и чем я могу помочь, ты знаешь, как со мной связаться. Я готов встретиться, когда придёт время. Затем он без лишних слов вешает трубку, оставляя Оду и Коё в гнетущей тишине. В конце концов, Сакуноске начинает говорить тихим голосом, словно пытаясь не взорвать бомбу. — Обычно он не такой... Озаки заставляет его замолчать испепеляющим взглядом. Ей нет дела до его оправданий в сторону давнего друга. — После этого даже не проси меня снова говорить, а уж тем более — встречаться с ним. Ода слегка кивает с укоризненным видом. (Надо признать, Дазай действительно чувствует себя неловко из-за того, что наговорил ей всякого. Фактически то, что он сказал ей — правда. И даже возможно, что они оба это знают. Но всё же ему не следовало это говорить вслух. Но сейчас он не чувствует себя как Осаму Дазай. Он чувствует себя как Демон-Вундеркинд, с острым взглядом и ещё более острым языком. Он почти чувствует дыхание Мори у себя за спиной, а его домашний кабинет в темноте почти похож на кабинет Огая. И Демон-Вундеркинд знал только один способ справиться с кипящим внутри него гневом, агонией и смятением — Впиться зубами и укусить, убедившись, что все вокруг него тоже истекают кровью. По крайней мере, тогда он не будет одинок. Через несколько месяцев он пожалеет о своей резкости. Если бы он думал головой, а не пускал в ход свою язвительность, то мог бы заключить своего рода союз с Коё Озаки. И если бы он всё-же сделал это, то мог бы предотвратить то, что Чуя... Что ж. Он мог бы предотвратить многое. Но он этого не сделал, и он даже не задумывается, какая ошибка сейчас была им совершена. Он расхаживает взад-вперёд. И не может заснуть.)