Bad Habits

Осаму медленно просыпается, но понимает, что вставать с постели ему категорически не хочется. Его окутывает тяжёлое, одурманивающее тепло, словно одеяло, в которое он может погрузиться с головой. Сон для него — это либо всё, либо ничего: он либо спит, либо бодрствует, и промежуточного состояния почти не бывает. Пробуждение обычно дезориентирует и вызывает неприятные ощущения, потому что он быстро переходит от лёгкого сна без сновидений к бодрствованию, и его разум пытается понять, что вообще происходит. Обычно ему не нравится просыпаться, но это — ощущение тепла, тяжести и сонливости, когда потребность в отдыхе наконец-то душит натуру трудоголика — приятно. Было бы легко снова заснуть и отдохнуть ещё несколько часов. Это было бы легко, учитывая, насколько устало его тело, и насколько уютно и тепло засыпать с кем-то в одной постели, а не в одиночку, как он обычно это делает. Он прижимает Накахару к себе ещё крепче, и зарывается лицом в мягкие непослушные пряди. Они щекочут его лицо, но ему всё равно. Ему впервые настолько сильно хочется остаться в постели на весь день... И есть только одна проблема: Перед ним стена мягкого тепла, а Чуя — крошечная печка, прижатая к его груди. Позади него одеяло, которое улавливает всё это тепло и отдаёт его обратно, превращаясь в пещеру уютного комфорта, в который Дазай так хочет погрузиться. Позади него, вдоль его спины и ног холодно. Что за чёрт? Он с трудом открывает глаза и переставляет ноги, пытаясь понять, почему ему холодно с одной стороны. И обнаруживает, что Чуя украл большую часть кровати и всё одеяло. Конечно, он выглядит очень уютно, видны только его волосы, а одеяло накинуто ему на плечи. Тем временем Дазай находится в считаных сантиметрах от того, чтобы упасть с кровати. — Ты не занимаешь много места. — говорит он спящему красавцу, лежащему в его объятиях. — И мне кажется, что тебе не особо нужно столько личного пространства. Ты им даже не пользуешься. Большая часть кровати пуста, а Чуя прижимает Дазая к краю. В ответ он лишь сонно вздыхает, прижимает его к себе и крепче обнимает за талию. Он мог бы понять, если бы Чуя вытянулся во сне, но нет. Дазай заснул посреди кровати с рыжиком в руках, и проснулся так же с ним под боком, но на самом краю кровати. Он даже смутно припоминает, как проснулся посреди ночи и хотел перевернуться на спину... Только вот Чуя последовал за ним, закинув на него руки и ноги и что-то бормоча сквозь сон. Это было мило, и конечно Дазай притянул его к себе, но если он всё равно собирается обниматься с Осаму, то по крайней мере пусть ему достанется приличная часть кровати. Чтобы сдвинуть Накахары на середину кровати, не разбудив его и не заставив ворчать во сне, нужно изрядно потрудиться. Дазаю приходится просунуть руку между ними и толкнуть его назад, одновременно продвигаясь вперёд, потому что Чуя не хочет его отпускать. К тому времени, как Дазай отбирает у него часть одеяла и ему больше не грозит падение, он уже полностью приходит в себя. Он не может расстраиваться из-за того, что потерял несколько часов сна, потому что, судя по свету, проникающему сквозь окна, уже скоро рассвет. Он знает, что Чуя рано встаёт и, скорее всего, скоро проснётся. И теперь, когда он проснулся, а Чуя спит, у Дазая есть возможность восхищаться им. Он не особо стесняется того, как смотрит на него, когда они оба не спят, но Чуя очаровательно иногда смущается, и всякий раз, когда он замечает, что Дазай слишком пристально на него смотрит, он краснеет и прекращает то, что делает. Что мило, да, но это лишает возможности просто... Ценить естественную, непринуждённую красоту Чуи, от которой у Дазая щемит сердце. Это красота не только внешняя, она сияет в его блестящих глазах и скрывается в силе его духа. Дазай никогда особо не увлекался красивыми вещами. Было время, когда он был моложе и активно уничтожал всё нежное и красивое, потому что ему казалось несправедливым, что что-то — что угодно — может быть таковым, когда он сам чувствовал себя сделанным из битого стекла и колючей проволоки. Даже сейчас он обычно предпочитает практичность эстетике, но... Ему следует изменить своё мнение, потому что красота Накахары, на самом деле достойна восхищения. Голова Чуи откинулась на его бицепс, обнажив мирно спящее лицо. Он выглядит таким домашним в этот момент, с мягким и открытым выражением лица. Его ресницы, едва заметные рыжие ресницы, которые легко не заметить, если не присматриваться, лежали на щеках, нелепо длинные и густые для парня. Его щёки слегка покраснели, от них исходит тепло, а с одной стороны видна вмятина от того, что он лежал на Дазае. Теперь его веснушки стали более заметными, они ярко выделяются на щеках и носу, и их не скрывает макияж. Кончиками пальцев Дазай едва заметно проводит по его носу. Теперь, когда он присмотрелся, то заметил, что он слегка вздёрнут. Это мило. Его губы мягкие, приоткрытые и легко двигаются, когда Дазай прижимает к ним большой палец. Его дыхание ровное и спокойное, из глубины горла доносится едва уловимый храп. Дазай проводит пальцем по подбородку, затем по шее и ключице. Прежде чем лечь спать, Осаму умылся и заменил повязки на руках на бинты. Ночью они развязались, и между ними показались участки кожи с татуировками. Ему не нравится, как они выглядят на коже. Ему вообще не нравятся татуировки. Кроме того, они служат напоминанием о его прошлом, и кроваво-красный дракон, занимающий половину его предплечья, выглядит ещё более зловещим по сравнению с бледной гладкостью кожи Чуи. Дракон представляет собой извивающуюся массу чёрного и красного цвета. Контур был нарисован за один сеанс, когда ему было четырнадцать, а раскраска была выполнена... Что ж, Мори красил чернилами по одной чешуйке за каждую успешно выполненную миссию. Каждая алая чешуйка — это символ крови, смерти и насилия, навсегда запечатлённый на его коже, чтобы он никогда не забывал о том, что делал. Вся эта история кажется Чуе неправильной, но цветовой контраст, пожалуй, выглядит привлекательно. Он почти совпадает по цвету с отметинами, которые Дазай оставил на нём прошлой ночью. Он проводит пальцем по особенно тёмной отметине в месте, где шея переходит в плечо. Ему почти жаль, что придётся это скрывать. Но он не может отрицать, что собственнический, ревнивый голод, который он испытывает, полностью удовлетворяется этим зрелищем. Ему не терпится добавить ещё засосов, пока его тело не превратится в холст, созданный Дазаем. Он откидывает одеяло, открывая доступ к груди Чуи. Под его руками она мягкая, но мускулистая. Подтянутая и явно сильная, но кожа на ней без единого изъяна и такая гладкая, как шёлк. У него на грудине светлый длинный шрам. Он выглядит старым и бледным, и Дазай может предположить, что история его получения была неприятной. Он проводит по нему пальцем, гадая, откуда он взялся. Гадая, какие истории хранит этот парень и можно ли как-то заставить его рассказать их все. Он прикасается к нему очень нежно, даже несмотря на то, что в его животе начинает пробуждаться возбуждение. Он не хочет пока будить Чую. Из-за его застенчивости — которая, как он знает, вызвана неопытностью, и ему не терпится увидеть, как к нему вернётся уверенность, — он не тратит много времени на изучение его тела. Когда он раздевает его, Чуя обычно находится в полубезумном состоянии от отчаяния, и сам Осаму с трудом сдерживается. У него не было возможности оценить, насколько Чуя миниатюрен и хорошо сложен. На его плечах веснушки, а руки мускулистые. Его талия изящно сужается, переходя в округлые бёдра. У него плоский живот, покрытый мышцами, которые притягивают взгляд Дазая вниз. На его бёдрах есть несколько веснушек, и Дазай задаётся вопросом, есть ли они на его ягодицах. К сожалению, исследование Дазая, которое только добралось до рыжих волос, покрывающих нижнюю часть живота Чуи, было прервано солнечным светом, упавшим на кровать. Уже рассвело, и жалюзи на окне пропускают лучи солнечного света, которые медленно ползут по комнате. Через несколько минут они упадут на лицо Чуи и, вероятно, разбудят его. Поскольку Дазай находится с другой стороны, между Чуей и дверью, — новообретённый защитный инстинкт требует, чтобы он встал между Чуей и любым входом в комнату, — он не может преградить ему путь, кроме как сложив на его пути стопку подушек. Он даже не думает встать, чтобы закрыть его полностью. Или он мог бы... Натянув одеяло на голову, Дазай переворачивается и оказывается сверху. Он опирается на локти, чтобы не придавить его. Пространство под одеялом быстро нагревается, и становится невероятно уютно. Здесь пахнет шампунем Чуи и чуть-чуть одеколоном Дазая. Смотря на него сверху вниз, в нескольких дюймах от лица спящего Чуи, на котором играет легкая бессознательная улыбка — Дазай очень хочет поцеловать его. Он наклоняется, и прижимается губами к его щеке. Он почти горячий, как в лихорадке, его дыхание ровное и спокойное. Дазай покрывает поцелуями всю его щеку, переносицу, другую щеку, уголки рта и снова поднимается к виску. Целует все места, которые считает нужными, и по два раза каждую веснушку. Так близко он может почувствовать, когда именно Чуя проснётся. Сначала его ресницы задрожат, щекоча щёку Дазая. Затем он наклоняется к Дазаю и крепче прижимается губами к его виску. Его руки наконец приходят в движение, и пальцы слабо сжимают предплечье Дазая. Они оба тяжело вздыхают, и этот вздох касается щеки Дазая. — Доброе утро.. — шепчет он, возвращаясь к губам Чуи. Громкое ворчливое ворчание Чуи говорит о том, что он не согласен, но то, как он обхватывает ногой бедро Дазая и притягивает его к себе, говорит о том, что его мнение можно изменить. Осаму целует его, прежде чем он успевает что-то сказать. Он следит за тем, чтобы первое, что он увидел, не было солнечным светом, потолком или спальней. Следит за тем, чтобы стать единственным, что существует для него сейчас, в их уютном убежище из одеял. Чуя медленно и неуклюже двигает губами, явно ещё не до конца проснувшись. В основном он позволяет целовать себя так, как хочет Дазай, и издаёт тихие довольные звуки. Дазай рад сделать всю работу сам, потому что Чуя легко и мило поддаётся. Он резко выдыхает, когда язык Дазая скользит по его нёбу, вздрагивает, когда пальцы Дазая находят его затылок и запрокидывают голову для лучшего доступа, ахает, когда металлический шарик пирсинга на языке задевает его верхнюю губу. По правде говоря, шатен не очень любит утро. Оно всегда ассоциировалось у него с неудачей, с ещё одним прожитым днём, и с ещё одним рабочим днём в жизни, которую он не выбирал. Но такие утра, как это? Он мог бы просыпаться ради них с первыми лучами солнца. Он отстраняется, когда Чуя, задыхаясь, начинает жадно отвечать ему, выгибаясь под ним. — Доброе утро. — повторяет он, стараясь, чтобы в его голосе не слышалось самодовольства. — Доброе утро, — грубо говорит Чуя, приоткрывая один глаз и демонстрируя ярко-голубой взгляд, в котором озорно блестят искорки. — Папочка. На самом деле, он не должен говорить это прозвище так легко, чтобы сердце Осаму забилось чаще, а член напрягся от возбуждения, но Накахара точно знает его слабость и отлично использует её. — Кое-кто уже капризничает, — вздыхает Дазай, поглаживая себя по щеке, — ещё и в такой ранний час. Чуя дуется на него и бросает на него насмешливый взгляд. Это противоречит тому, как одна его рука находит затылок Дазая и медленно перебирает его волосы. — Я не капризничаю. Тебе нравится. Дазай целует его в ключицу. — Да, и ты это знаешь. В этом-то и проблема. — Проблема? — повторяет Чуя, выгибая спину так, что что-то хрустит в позвоночнике. — Я не вижу в этом никакой проблемы. — Конечно не видишь. — бормочет он и дует на свою кожу, чтобы услышать, как тот фыркает от смеха. — М-м... — вздыхает Чуя, слегка оттягивая себя за волосы. — Сколько сейчас времени? Дазай точно не знает. Он почти не заглядывал в телефон все выходные, что для него редкость, учитывая, что его работа связана с необходимостью оставаться на связи 24/7. Когда он уговаривал Чую поехать с ним, он сказал, что это будет отпуск, но теперь он начинает понимать, что не лукавил. Всё честно. Это отпуск для них обоих. У Дазая никогда раньше не было полноценного отпуска. — Без понятия, но сто процентов рано. — отвечает он, пожимая плечами. — Значит, у нас есть время, прежде чем мы куда-то пойдём? — Такой нетерпеливый. — с нежностью думает про себя Дазай. Можно было бы подумать, что прошлой ночью Дазай утолил свой голод, но, видимо, нет. Он слышит в его голосе многозначительную, полную надежды нотку и чувствует, как что-то твёрдое начинает давить ему на живот. Но кто он такой, чтобы отказывать такому рыжему солнышку? — О.. — делает он вид, что ничего не произошло, и прячет улыбку, целуя Чую в плечо. — Возможно. А ты что-то задумал? Это отчасти поддразнивание, И отчасти признание. До сих пор Дазай полностью контролировал их сексуальные отношения. И это нормально — даже более чем нормально, ведь ему нравится это, но он не давал Чуе возможности выразить то, чего сам он желает. Пока что они невероятно подходят друг к другу в этом плане, но Дазай хочет узнать, какие грязные мысли могут быть у него в голове. Чуя открывает рот, и его взгляд кажется слишком нетерпеливым для спокойствия самого шатена. — Но не проси меня трахнуть тебя. После этого ты будешь слишком слаб, чтобы заниматься какой-то другой активностью, а я действительно хочу куда-нибудь сегодня сходить с тобой. Это нетерпение быстро сменяется надутыми губами. — Мы же можем пролежать в постели весь день, а пойти куда-нибудь завтра... — Можем, — соглашается Дазай, целуя его чуть ниже груди, — но не будем. Выбери что-нибудь другое. Чуя фыркает и извивается под ним в знак протеста. Его слишком легко прижать к себе и подчинить себе резким движением зубов. Наступает долгая пауза, во время которой Чуя явно пытается подобрать слова. Дазай не облегчает ему задачу, опускаясь ниже, чтобы взять в рот сосок и провести по нему языком. Рука, сжимающая его волосы, сжимается сильнее, удерживая его на месте. Как будто Дазай предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь. — Я не знаю. — смущённо бормочет Чуя. — Но в одном я уверен точно: мне понравилось то, что ты делал прошлой ночью. Понравилось, значит? Ничего страшного, что он не знает точно, чего хочет. У Дазая достаточно планов на них обоих. Вопрос в том, что он может сейчас ему предложить, чтобы утолить его нарастающей любопытство. Ничего слишком интенсивного, потому что он, скорее всего, ещё не отошёл от прошлой ночи, даже если ничего не сказал. Он мог бы достать вибратор, который принёс с собой, или анальную пробку, или украшение для языка с вибрацией. Существует так много вариантов. Есть множество способов, которыми Дазай мог бы вскружить Накахаре голову — Но сегодня утром он в конце концов решает выбрать что-то классическое. То, что соответствует его идее поэтапного набора опыта. Он проводит языком по соску Накахары, отвлекая его, пока сам тянется к прикроватной тумбочке. Прошлой ночью его посетило предчувствие, за которое он благодарен прямо сейчас — Из-за того, что он ничего не видит, ему приходится несколько секунд шарить рукой по столу, прежде чем он нащупывает то, что нужно. Из ящика он достаёт флакон со смазкой и длинный шёлковый галстук. Смазку он кладёт на кровать рядом с бедром Чуи, чтобы потом воспользоваться. Что же касается галстука... Он слегка приподнимается, поджимая под себя колени, чтобы сесть без помощи рук. — Дай мне свои запястья. — говорит он, постукивая по предплечью Чуи. Он не протягивает руку к его запястьям и не двигает его сам. Он оставляет выбор за Чуей. И, как всегда, его котёнок безоговорочно доверяет ему и подставляет свои запястья, без колебаний протягивая их ему. Дазай с гордостью и благодарностью целует тонкие кости его запястья. Он осторожно наматывает галстук. Он не затягивается так сильно, как предпочитает, и не завязывает настоящий узел, а просто наматывает галстук, чтобы он держался на месте и не развязывался. Заправив концы в пространство между запястьями, он просовывает палец под узел, чтобы убедиться, что он достаточно свободный, чтобы не препятствовать кровотоку, но при этом достаточно тугой, чтобы удерживать его. — Комфортно? Это проверка на две вещи: на то, что Чуя не против быть связанным, и на то, что само ограничение его не беспокоит. — Д-да.. — срывающимся голосом отвечает Чуя. Дазай смотрит на него, немного обеспокоенный тем, что он лжёт — И тут он замечает, что его зрачки расширены, а на щеках уже начинает проступать румянец. Он смотрит на Дазая широко раскрытыми глазами, словно земля уходит у него из-под ног. Осаму не может сдержать острую, отточенную улыбку. О, неужели ему это нравится? Нравится быть связанным и беспомощным в его руках? Хорошо. Дазаю это тоже нравится, он хочет, чтобы на его коже остались красивые бордовые засосы. — Скажи «красный», если хочешь, чтобы я остановился или отпустил тебя. — говорит ему Дазай, потянув за связанные запястья. Позже ему нужно будет подробнее рассказать Чуе о стоп-словах, учитывая, что их секс быстро выходит за рамки обычной ванили, что конечно возбуждает. Глаза Накахары настолько чёрные, что в них почти не видно голубизны. Он моргает, и его взгляд уже начинает затуманиваться. — Не останавливайся.. — хнычет Чуя, и в его голосе звучит глубокое, как кровь, отчаяние. — Прошу, не останавливайся. Дазай снова опускается на него сверху, придавливая его бёдра своим весом. — Не остановлюсь. — обещает он, уткнувшись лицом ему в шею. Следующие слова он шепчет прямо ему в кожу, заключая негласный договор. — До тех пор, пока ты сам не попросишь обратного. Чуя вздрагивает и выгибается всем телом. Если он действительно так хорошо владеет боевыми искусствами, как утверждает, то мог бы легко сбросить с себя Дазая одним движением бёдер. Но он этого не делает, а просто прижимается к нему, словно наслаждаясь ощущением его веса. Чокер, который купил ему Дазай, всё ещё на нём, и Осаму уверен, что на шее он чувствуется прекрасно. Он присасывается губами нарочито сильно, намереваясь оставить тёмный след. Не размыкая губ, Дазай демонстрирует свой умелый язык: он просовывает пирсинг под чокер, и тянет за него. Не настолько сильно, чтобы по-настоящему причинить дискомфорт, но Дазай незаметно наблюдал за тем, как Чуе нравится, когда что-то сдавливает его горло. Ожерелья, чокеры, браслеты. Что угодно. Дазай хочет надеть на него ошейник, прикрепить к нему поводок и потянуть за него. Если Чуя будет так остро реагировать даже на лёгкие ограничения в виде наручников, он потеряет рассудок из-за того, что одна из его самых уязвимых и чувствительных зон находится под контролем Дазая. Об этом можно подумать в другой раз. Он откладывает эту идею на потом. Осаму спускается ниже, снова проводя пальцем по его ключице. Он всегда был без ума от ключиц, от их изящной остроты. Ключицы Чуи особенно соблазнительны, и в добавок, они скрыты под тонкой веснушчатой кожей. Там есть даже более крупная веснушка, похожая на кривое, деформированное сердце. Она такая милая, что Дазай не может удержаться и не поцеловать её. Он медленно опускается ниже, наслаждаясь тем, как под ним разгорячается тело Чуи. Одеяло уже почти сдвинуто в сторону и сбилось в кучу вокруг их тел и на бёдрах Дазая. Оно закрывает большую часть солнечного света, но не весь, и тонкие лучи пробиваются сквозь него, падая на тело рыжего. Чуя тоже немного раздражён, потому что Дазай продолжает тереться об него, хотя парень лежит совершенно неподвижно. Каждый раз, когда его бёдра двигаются вперёд, он думает: Сейчас, сейчас, это происходит сейчас.   Но этого так и не происходит. От столкновения их бёдер у него вырывается короткий вздох, и он разрывается между желанием удержаться на месте и просто рухнуть, потому что, чёрт возьми, его бёдра устали держать на себе свой вес, и вес Дазая.   Затем он чувствует, как эрекция Осаму упирается ему в живот, и слышит более громкий шёпот, заглушаемый его плечом, что-то о том, какой он идеальный.   Тёплые влажные полосы стекают по его заднице, усиливая накопившееся там тепло. Горячие отпечатки рук Дазая приятно пульсируют, смазка нагревается от трения, а теперь ещё и покрывается спермой, которая медленно стекает вниз.   Как же это приятно.. — смутно думает Чуя, ему тепло и легко. Он даже не расстраивается из-за того, что Дазай не на самом деле трахнул его, по крайней мере не в этот раз. Сейчас он чувствует себя прекрасно и удовлетворённо.   Он ещё больше наваливается на него, упираясь грудью в подлокотник дивана и принимая на себя его вес. Дазай следует его примеру, и хотя ему немного тяжело под таким весом, это также успокаивает и придаёт уверенности.   Мягкие губы скользят по его лопатке, задерживаясь, чтобы изучить россыпь веснушек в месте соединения руки со спиной, а затем поднимаются выше. Опускаются на плечо, шепчут что-то над слегка пульсирующим местом. Наверное, ещё один засос. Чуя уже практически весь в них, но он не жалуется.   К тому моменту, как Дазай прижимается лицом к его шее, Чуя издаёт долгий удовлетворённый вздох. Затем губы дазая задерживаются на одном из его сосков. Он уделяет ему всё своё внимание, посасывая, облизывая и покусывая его, пока не чувствует, как Чуя дрожит под ним. В его голосе слышится почти болезненная, перевозбуждённая нотка, и когда Дазай спускается ниже, его сосок краснеет от грубого обращения. Однако Чуя не произносит ни слова в знак протеста, а его эрекция, упирающаяся в живот Дазая, ритмично пульсирует и напрягается, когда тот слегка грубо сжимает его зубами. Дазай не удивлён сам по себе, учитывая их предыдущие разы, но то, что Чуя любит чрезмерную стимуляцию и немного мазохист, делает их ещё более совместимыми. Ощущение того, как его живот вздымается и опадает под его губами, невероятно приятно. Каждый раз, когда он опускается чуть ниже, следуя за тонкими линиями его подтянутого живота, у Чуи перехватывает дыхание. Каждый раз, когда Дазай проводит по нему зубами или посасывает участок его кожи, — Чуя будет покрыт ими к тому времени, как он закончит с ним, и от этой мысли душа Дазая ликует от собственнического удовлетворения — его дыхание учащается. Его ноги дёргаются, и Дазай снова прижимает их, не давая пошевелиться и тихо, неодобрительно рыкнув. Проведя рукой по его телу, он нащупывает бутылочку со смазкой и отвлекает его, вонзая зубы в место чуть выше тазовой кости. Когда Чуя вздрагивает, его эрекция задевает щеку Дазая, от чего у того перехватывает дыхание, а бёдра напрягаются. Одной рукой он открывает крышку и ставит бутылку между бёдер Чуи. Ему приходится приложить немного усилий и напрячь мышцы, чтобы перелить немного жидкости в другую руку, не поднимаясь, но он справляется. Это того стоит, когда он поднимает свою скользкую от смазки руку, обхватывает ею эрекцию Чуи и слышит его громкий, шокированный вскрик. Он действительно очень громкий, и Осаму это обожает. Ему нравится слышать, как хорошо он влияет на других, нравится, когда другие люди подтверждают своими звуками, насколько он хорош в сексе. В каком-то смысле он так же падок на похвалу, как и Чуя, просто немного по-другому. Член Накахары пульсирует в его руке. Он ему нравится, если честно. Он меньше, чем у него самого, и Дазай бы удивился, если бы было иначе, но он в целом не маленький. Приятно толстый, слегка наклонённый влево и с красивой розовой головкой. Тип члена, который Дазай хотел бы взять в рот, и заставить Чую кончить, не теряя много времени. Не сегодня. — говорит он себе, опускаясь губами к тому месту, где бедро Чуи соприкасается с его тазом, широко раздвигая ногу и прижимая её к себе. Пальцы скользят по его волосам, отчаянно запутываясь в прядях и оттягивая их. Это кажется скорее инстинктивным действием, но Осаму намеренно не поддаётся давлению его рук на свою голову. Его мальчик может быть не послушным, и Дазаю это может нравиться, но если он чего-то хочет, то ему придётся просить. Он медленно поглаживает его от основания до кончика, крепко сжимая рукой. Чуя такой чувствительный, его бёдра уже дрожат, а руки сжимают волосы. Дазай не может понять, связано ли это с тем, что к нему раньше не прикасались, или с тем, что шатен очень хорошо справляется — В любом случае это пробуждает в Дазае глубокий, всепоглощающий голод, который заставляет его давить на Чую сильнее, проверяя, сколько тот сможет выдержать. Так он устанавливает стабильный ритм. Он покрывает бёдра Чуи любовными укусами и красными отметинами, дроча ему в такт своим укусам. Чуя быстро умоляет. — Я.. Осаму, пожалуйста... Это так приятно. Умоляю, быстрее. Обычно Дазаю нравится то, как звучит его имя на языке Чуи. Он произносит его так, словно наслаждается им, словно это название его любимого блюда, с улыбкой в голосе. Он один из тех немногих, кто не произносит его имя с отвращением или страхом. Но в такой ситуации ему больше нравится немного другое прозвище, которое Дазай уже слышал от него. Он вздыхает с бо́льшим разочарованием, чем испытывает на самом деле, намеренно замедляя темп и ослабляя хватку на теле Чуи. — Рыжик, — начинает он, проводя зубами по тазовой кости Чуи, — ты же знаешь, как я хочу, чтобы ты меня попросил. Он знает, да, но ему явно нужно ещё немного потренироваться. Ничего страшного, Дазай может быть терпеливым, особенно когда награда так сладка. Он ещё больше ослабляет хватку, пока она не становится просто дразнящей, и ждёт. Учитывая все обстоятельства, это не занимает много времени. Он едва успевает сделать ещё полдюжины лёгких поглаживаний, как Чуя начинает извиваться от протеста, и он срывается. — Пожалуйста, папочка, пожалуйста, я так сильно этого хочу. Мне очень хорошо.. — выдыхает он, изо всех сил двигая бёдрами. В отличие от его умоляющих слов, его руки крепко сжимают волосы Дазая, тщетно пытаясь направить его голову туда, куда он хочет. Как и сказал Дазай, Чуя не слушается его. В обычных обстоятельствах он бы наказал его за это, но они ещё не обсуждали ничего подобного — хотя Дазай и понял, что порка возможна, — поэтому он не стал об этом думать. И он действительно вежливо попросил, а у Дазая не в привычке игнорировать хорошее поведение, даже если оно сочетается с плохим. Поцеловав в последний раз внутреннюю сторону его бедра, мужчина приподнимается. Он опускается на колени и обхватывает чистое бедро парня рукой, чтобы притянуть Чую ближе. Когда Чуя опирается на его бёдра, обхватив ногами талию Дазая, он меняет руки. Его сухая рука обхватывает эрегированный член, и он начинает ритмично поглаживать его. Накахара довольно вздыхает, упираясь пятками в его поясницу. Его другая рука всё ещё достаточно влажная, поэтому он опускает её вниз, надавливая пальцами на яички, чтобы заставить его содрогнуться, а затем ещё немного ниже . От болезненного шипения, которое он издает, когда его пальцы скользят по члену Чуи, он сочувственно морщится. Он знал , что тот натерпелся, упрямый мальчишка. — Ш-ш-ш, — успокаивает он его, ускоряя движения, чтобы смягчить боль от трения. — Я тебя держу. Всё хорошо. Чуя прикусывает губу и отчаянно кивает. Его руки перемещаются на колени Дазая, где он впивается в них ногтями и ритмично сжимает. Осаму нужно несколько минут, чтобы пошевелить кончиком пальца внутри. Он долго втирает смазку, пока не исчезает даже намек на трение, а затем ускоряет движения на члене, чтобы перекрыть любое раздражение удовольствием, и внимательно следит за лицом и телом Чуи, чтобы не пропустить признаки того, что он двигается слишком быстро или что ему слишком больно. Чиби, кажется, ошеломлён противоречивыми ощущениями и смотрит на него, приоткрыв рот. Бывают моменты, когда он подаётся бёдрами вниз в его руку, но тут же вздрагивает и замирает от усилившегося давления. В его глазах собираются слёзы, а лицо такое красное, что Дазай почти видит, как от него исходит жар. Он не говорит «красный», хотя по его виду, Дазай бы решил, что ему необходимо попросить его остановиться. Но он даже не просит его сбавить скорость и не говорит, что не может с этим справиться. Он просто принимает то, что ему дают, сопровождая это потоком бессвязных просьб. Все его возгласы: «да», «папочка» и «пожалуйста», мольбы о большем, о том, что он хочет быстрее или жестче, — лучшая симфония, которую Дазай когда-либо слышал. К тому моменту, как он погружает в него кулак, сгибая палец так, чтобы он безжалостно тёрся о простату, Чуя уже не соображает. Со слезами на глазах, с покрасневшим лицом, с красными от бессмысленных попыток вырваться запястьями, с эрекцией, мокрой от смазки и предэякулята. — Красивый.. — бормочет он, не задумываясь, и в уголках его губ появляется едва заметная улыбка, когда он чувствует, как Чуя напрягается в его объятиях. Он так восприимчив к похвале, так жаждет услышать, какой он хороший. Дазай задает ровный, чуть быстрый ритм, безжалостно доводя его до предела. Он ведёт себя с ним как никогда беспечно, туман возбуждения застилает его затуманенный сном разум. Его собственная эрекция не находит выхода в серых спортивках, и поэтому он прижимается к бедру Чуи сзади, ища хоть какое-то трение. У Дазая есть планы, но они только начинаются , когда Чуя кончает для него, поэтому он забывает о своих желаниях и сосредотачивается на том, кто лежит под ним. Вскоре Чуя уже извивается у него на коленях, неистово двигая бёдрами вверх чтобы усилить трение о член, а затем вниз насаживаясь на палец, стремясь получить каждый сантиметр удовольствия, которое Дазай из него выжимает. Его руки нерешительно мечутся между коленом Осаму, собственным бедром и одеялом, издавая пронзительные стоны. Прекрасный и такой ненасытный. — Чёрт! — Чуя практически кричит , мышцы его живота и бёдер напрягаются. Он зажмуривается, чтобы Дазай не видел его расфокусированный, ошеломлённый взгляд. Желая увидеть, как он кончает, Дазай немного ускоряет темп, плотно обхватив его член пальцами и поглаживая головку эрекции, большим пальцем задевая чувствительную вену. И вот он кончает. Возможно, где-то в череде бессвязных стонов было предупреждение, но в основном это становится неожиданностью для Дазая. Он не отрывает взгляда от своего живота, наблюдая за тем, как напрягаются и дрожат его мышцы при каждом вдохе, а белая сперма стекает по руке Дазая и попадает на пупок. Его член сильно дёргается в такт оргазму и пульсирует так сильно, что он почти чувствует биение сердца в своей ладони. Внутри него волнами перекатываются мышцы, такие напряжённые, что Дазая чуть не выталкивает из него. Боже, он не может дождаться, когда почувствует эту тугую, обжигающую влагу вокруг своей эрекции. Дав ему время на ответ, Дазай замирает, когда видит, что тот полностью сосредоточен. Наклонившись вперед, он целует его в ключицу, затем в шею и подбородок. Он легко отпускает его, нежно целуя в ответ. Он такой тёплый, мягкий и доверчивый под ним, он расслабляется в поцелуе с тихим стоном. Дазай не может дождаться, когда сломает его этим доверием, подтолкнёт его дальше, чем он когда-либо думал, что сможет вынести. Он медленно отпускает свой обмякший член и проводит им по липким разводам спермы и смазки на нижней части живота. Дазаю нравится, когда он весь в сперме, нравится видеть физические доказательства того, что он делает с Чуей. — Хорошо себя чувствуешь? — он прижимается губами к уголку рта Чуи, выражая свою нежность так, как того требует момент. Чуя вздыхает и вздрагивает, чувствуя, как его тело расслабляется. — Да.. — говорит он, прижимаясь щекой к щеке Дазая. На его лице играет довольная улыбка. — Хорошо, — бормочет Дазай, и в его голосе слышится удовлетворение. — Я хочу, чтобы ты сделал это снова. Прежде чем Чуя успевает спросить, что он имеет в виду, он вытаскивает палец и снова вводит его. После оргазма и с помощью смазки любое трение исчезает. — О, — шипит Чуя, резко дергаясь. Это кажется инстинктивной, слепой реакцией на чрезмерную стимуляцию.— Сделал что? Кареглазый улыбается и снова спускается к его шее, горячо дыша ему в ухо. — Снова кончил для меня. Чуя открывает рот, чтобы возразить, но прерывается, издав сдавленный стон, когда палец Дазая снова входит в него. На самом деле Осаму ведёт себя очень тактично с ним. Он не трогает его простату, не прикасается к его члену — пока — и нежно целует его тело. Он ведёт себя очень внимательно . — Я не смогу — — Сможешь. — уверяет его Дазай, излучая уверенность. Опустившись ниже, он берет его сосок в рот и посасывает его в такт движениям руки внизу. Грудь Чуи была уже возбуждена, поэтому вскоре его дыхание прерывается от сухих, надрывных рыданий, граничащих с болью. После долгой безжалостной минуты Дазай отпускает его. — Не волнуйся. Всегда помни про стоп-слово, если это покажется тебе слишком интенсивным. — продолжает он, уверенно двигаясь вниз. Руки снова хватают его за волосы, до боли сжимая их, но на этот раз Дазай не обращает на это внимания. Чуе нужно что-то, за что он мог бы ухватиться в этом водоворот приятных ощущений. Он задаёт рукой устойчивый, глубокий ритм, снова возбуждая его. Губы скользят по животу, безошибочно направляясь к цели. Прижав губы к его пупку, он замирает и смотрит вверх, пока не встречается с ним взглядом. — Красный, если ты хочешь, чтобы я остановился. — снова говорит он, решив, что ему нужно напомнить об этом после того, как Дазай так сильно его измотал. Он проводит языком по нёбу, ощущая вкус клубники с горчинкой, от которого в его горле зарождается довольный стон, и ждёт сигнала, чтобы прекратить. Накахара прерывисто вздыхает и сжимает пальцы в его волосах. Он молчит, никак не протестуя. Какой хороший малыш. — мурлычет про себя Дазай, проводя языком длинную полосу по животу. На его языке остаётся тяжёлый и липкий вкус смазки и спермы. Он опускается ещё ниже, и его горячее дыхание обжигает член Чуи. Он всё ещё мягкий, но пытается снова встать, дёргаясь при каждом движении Дазая и медленно, но верно утолщаясь. Замерев на мгновение, он поднимает глаза и любуется видом. Живот наполовину испачкан, соски покраснели и набухли, его кадык и челюсть отчетливо видны, потому что голова запрокинута назад, а выбившиеся пряди торчат в разные стороны. — Сладкий, — зовёт Дазай, вкладывая в свой голос столько соблазнительности, сколько может. — Посмотри на меня. Наступает тишина, даже дыхание Чуи замирает, пока он обдумывает просьбу. Его руки сжимаются, ногти впиваются в голову Дазая. Затем он поворачивается, опускает подбородок и смотрит вниз — Наконец-то Дазай видит сине-чёрные глаза, огромные, тёмные и такие красивые, несмотря на то, что они расфокусированы и затуманены. — Я хочу, чтобы ты смотрел на то, что я с тобой делаю. — шепчет он, и его голос обволакивает, словно горячий шёлк. Чуя моргает, явно пытаясь понять, о чём идёт речь. Улыбаясь, Дазай высовывает язык и медленно проводит им одну широкую влажную полоску по его члену. Чуя издает сдавленный, шокированный звук и открывает рот. Его брови сходятся на переносице, и он выглядит так, словно его только что столкнули с обрыва в новый мир, где он тонет в ощущениях. Опустив металлический шарик своего пирсинга в прорезь сверху, Дазай старательно слизывает с него все следы смазки. Вкус сладкий, приторный, с ароматом клубники, который щекочет его нос и покрывает вкусовые рецепторы, но ещё слаще выражение лица Чуи, такое открытое и ошеломлённое. Не отрывая взгляда, Дазай наклоняет голову, приоткрывает рот и втягивает его член в рот. Осаму нравится ощущать мягкий член у себя во рту. Так теплее, интимнее, и он чувствует каждое движение и пульсацию, когда член увеличивается у него на языке, становясь всё горячее и твёрже с каждым движением его языка. Он может полностью погрузить член себе в рот и просто сидеть у основания, сводя его с ума. Пальцы в его волосах сжимаются, притягивая его к себе, в то время как бёдра Чуи непроизвольно поднимаются. Он тяжело дышит, и каждый выдох сопровождается нарастающим стоном. Несмотря на то, что его глаза вот-вот закатятся, видно, что он изо всех сил старается не сводить взгляд с Дазая. Хороший мальчик. Когда его член снова становится полувставшим, а перевозбуждение явно сменяется чистым удовольствием, Дазай с пошлым хлопком отстраняется от него. — Посмотри наверх, милый. Дазай выбрал этот номер по двум причинам: Балкон сбоку и зеркало на потолке. (В замешательстве Чуя откидывает голову на подушку. Ему требуется мгновение, чтобы прийти в себя — перед глазами, как самый сладкий сон, который он хочет видеть вечно, стоит образ Дазая, улыбающегося вокруг его члена. О.. Так вот для чего это зеркало. Чуя чувствует себя наивным из-за того, что думал, будто они нужны для того, чтобы наблюдать за своим сном или делать фотографии, потому что очевидно они были нужны, чтобы он мог посмотреть на это с высоты птичьего полёта. Он видит собственное тело, распростёртое на тёмных простынях. Он смущённо покраснел до самых ушей , так сильно, что его лицо стало почти таким же тёмным, как и отметины, которые Дазай оставил на его шее и ключицах. Ему нравится на них смотреть. Это приносит ему странное чувство удовлетворения, как будто его пометили, дав понять остальным людям, что он занят. Было приятно получить их, но ещё приятнее и волнующе видеть, что их так много. Его соски пульсируют от возбуждения, и он видит, какими красными они стали. Его живот вздымается, мышцы пресса напрягаются. Красный шёлковый галстук резко контрастирует с его бледными запястьями, и от этого контраста его сердце горит от желания. А под всем этим... Дазай. Чуя не видит его лица, но он может видеть копну шатенистых волос, которые выглядят ещё более растрёпанными из-за того, как он проводит по ним пальцами. Под этим он видит, как работают мышцы спины и плеч Осаму, напрягаясь в такт движениям его головы и толчкам пальца внутри него. Господи, как он может быть таким горячим? Ещё приятнее то, что он чертовски привлекательный. От растрёпанных волос до пирсинга на языке, который, как он чувствует, соприкасается с нижней частью его члена, от рельефных мышц на плечах до ямочек по обеим сторонам от основания позвоночника, чуть выше бёдер. На нём серые спортивные штаны, которые идеально облегают его задницу, открывая Чуе прекрасный вид. Он может также увидеть царапины, которые он оставил на нём прошлой ночью, — красные линии, пересекающиеся на его лопатках. Чуя хочет впиться в него зубами. Хочет добавить к этим царапинам новые, по одной на каждый день. Даже если бы Дазай не был хорош — а, боже, он так хорош, что Чуя едва может это выносить, и с каждым разом, когда они вместе, становится только лучше, — одно только его присутствие превратило бы это в нечто потрясающее. Он снова возбуждается, слишком быстро. Он никогда раньше не заходил так далеко — он даже не знал, что может так быстро возбудиться, и это удовольствие обжигает, пронзая Его насквозь. Оно движется в нём, как живое существо, вскрывая его и наполняя обжигающим экстазом. Его тело не может успокоиться, борясь одновременно и за ощущения, и против них, и от этого становится только хуже. Каждый раз, когда его бёдра подаются вверх, его эрекция всё глубже погружается в рот Дазая. Кажется, у этого человека вообще нет рвотного рефлекса, и от ощущения того, как его горло сжимается вокруг головки члена, Чуя всхлипывает. Когда его бёдра сжимаются от перегрузки, это только сильнее заводит его ещё больше на палец внутри него. Дазай снова нашёл это место внутри него, и от каждого прикосновения пальца к нему по телу пробегает электрический разряд силой с молнию. Он будет очень измотан после такого активного утра. Забавно наблюдать, как чиби сходит с ума. Его тело пытается оттолкнуть его, но его руки вцепились ему в волосы и притягивают его ближе, а бедро обвилось вокруг его плеча, и пятка сильно впивается ему в спину. Он также приятно твердеет у него во рту, пульсируя в горле. От каждого глотка он вздрагивает, от каждого движения языка, проникающего к основанию, он содрогается, от каждого лёгкого всасывания он кричит. Может, Дазаю стоит проявить к нему немного милосердия, потому что он явно испытывает трудности, но — Осаму развлекается. Ему нравится сводить Чую с ума. Нравится смотреть, как тот теряет рассудок от ощущений и удовольствия, которые только Дазай может ему подарить. Ему нравится знать, что он единственный, кто видит его таким. Он даже не может разобрать, что говорит Чуя, только то, что это звучит как требования большего, перемежающиеся с его именем, «папочкой» и всхлипывающими стонами. Он не слышит ничего даже отдалённо похожего на стоп-слово, так что... Он немного ускоряет темп. Прижав бедро Чуи локтём, чтобы тот не двигался, он заставляет его принять то, что ему дают. Всасывает его ещё глубже, пока его нос не зарывается в короткие рыжие волосы — ладно, да, Дазай немного хвастается, но кто его за это осудит? И меняет ритм движения пальца внутри него, чтобы тот никогда не угадал его следующее действие. Он просовывает другую руку под него, хватает за задницу и сжимает, впивается ногтями в плоть, которая, как он знает все ещё чувствительна, даже если на ней нет синяков — И этого сочетания удовольствия с примесью боли и напоминания о том, как сильно Дазай вымотал его прошлой ночью, кажется, достаточно. Сверху доносится сдавленный крик, и Дазай смотрит вверх — Чуя уже смотрит на него широко раскрытыми глазами, нахмурив брови. Его взгляд расфокусирован, но прикован к лицу Дазая. Накахара сжимает его плечи бёдрами, борясь за последний миг удовольствия, в котором он нуждается. Надув щёки, Осаму причмокивает, пристально глядя парню в глаза — На этот раз ему выпала честь увидеть, как на его лице отражается оргазм ещё до того, как его член дёрнулся в горле. Его губы расслабляются, из них вырывается тихий стон, который становится выше, громче. Голубые глаза почти сливаются с чёрными и огромными зрачками, и становится ясно, что он смотрит, но не видит, его взгляд затуманен наслаждением. Его ресницы трепещут, но он изо всех сил старается держать их открытыми и смотреть на лицо Дазая. Затем его бёдра напрягаются, сопротивляясь хватке шатена, инстинктивно пытаясь оттолкнуть его, в то время как его член дёргается в горле один или два раза. Сперма всегда была приятной на вкус, не из-за самого вкуса, а из-за удовольствия, которое она доставляла. Это значит, что Дазай победил, значит, он использовал свои навыки, чтобы довести партнёра до предела и даже дальше. Это означает успех, а Осаму всегда стремится быть лучшим во всём, что делает. Это самая сладкая победа, и он жадно смакует её, надавливая пальцем на простату, чтобы выдавить ещё несколько капель и издать хриплый стон. На этот раз Чуя быстро впадает в болезненную сверхчувствительность. Он едва успевает прийти в себя и расслабиться, как руки, держащие волосы Дазая, начинают толкать . — Так много... — выдавливает он из себя, всхлипывая. Это даже не явное споп-слово, но Дазай был бы упрямым идиотом, если бы не смог прочитать между строк и уловить очевидные знаки. Сделав последний глоток, он отстраняется и одновременно вынимает палец из него. Чуя падает на кровать, его грудь тяжело вздымается, но он начинает успокаиваться. Они безнадежно переплетены друг с другом: бедро Чуи перекинуто через плечо Дазая, другая лодыжка Чуи зацепилась за его бедро, а руки запутались в его волосах. Одна рука Дазая находится под ним, а другой он нежно поглаживает его бедро. Он начинает покрывать нежными поцелуями его кожу, и спускается к другому бедру, задерживаясь на следах от зубов. Он аккуратно развязывает галстук на его запястье, которое, к счастью, не пострадало от того, как сильно он сопротивлялся. Вскоре после этого начинается дрожь. Дазай был бы обеспокоен, но он уже понял, что после секса Чуя становится очень и очень чувствительным. Позже им нужно будет обсудить, что делать с этим, так как на восстановление после такого интенсивная обычно долгое. Тем более, для такого не опытного как Накахара. Но сейчас Дазай придумал довольно неплохой план, как ему помочь. Сняв ногу с плеча, он двигается вверх медленно. Он не торопится, покрывая нежными поцелуями все места, которые кажутся ему слишком красными, и все части тела, которые хоть ненадолго привлекли его внимание. Он шепчет комплименты, вдыхая аромат его кожи, и это обещание скреплено потом и наслаждением. От каждого из них у Чуи перехватывает дыхание, они невероятно нежные, а его тело становится тёплым и податливым в руках Дазая. Это подарок, который он намерен беречь. К тому времени, как Дазай начинает покрывать поцелуями его ключицы, дрожь Чуи сменяется тихим довольным постаныванием. Он извивается под ним, выгибаясь от каждого прикосновения и беззвучно умоляя о большем. Ему нужно больше прикосновений, и больше внимания. Такой милый. — удивляется про себя Дазай, чувствуя, что в груди у него слишком тесно, чтобы выразить свои чувства словами. Никто никогда не доверял ему настолько, как это делает Чуя. Даже Одасаку, которого Дазай считает своим самым дорогим и близким другом, держится с ним настороже. Он хранит секреты, прячет свою уязвимость за слоями уловок и лжи. Дазай понимает почему на логическом уровне, но ему всё равно больно, что все, кого он любит, ждут от него чего-то плохого. Он приложил невероятные усилия, чтобы избавиться от того злобного, раненого ребёнка внутри себя и стать достойным жизни человеком. Это всегда было непросто. Это было ужасно, одиноко и стало самым трудным этапом в его жизни. Мысль о том, что большинство людей никогда не увидят в нём ничего, кроме обиженного, озлобленного ребёнка, которым он был... Приносит боль. Чуя никогда так с ним не обращался. Никогда не смотрел на него иначе, чем с непоколебимым доверием и любовью, и даже сейчас он прижимается к шее Дазая, словно знает, что он защитит его от всего мира, обеспечит ему безопасность и уют. И он постарается сохранить его доверие, даже если будет тяжело. Он обнимает его, притягивая ближе, пока они не переплетаются так тесно, что он уже не может понять, где заканчивается он и начинается Чуя. Он — драгоценное сокровище в его руках, такой милый и требовательный, когда прижимается к шее Дазая, пока тот не приподнимает подбородок, чтобы дать ему больше места, просовывает свою ногу между ногами Дазая и переплетается с ним. Он успокаивающе проводит пальцами вверх и вниз по его спине и ждёт, пока тот успокоится. Дазай не хочет потерять то, что у него уже есть. Он понимает, что доверие Чуи основывается на том, что он не знает, каким на самом деле может быть Осаму, и отчасти из-за этого он чувствует себя виноватым. Другая, гораздо более значительная часть его личности хочет цепляться за эту слепую привязанность и держаться за неё столько, сколько сможет, чтобы она заполнила зияющие пустоты внутри него, пока он снова не почувствует себя цельным. Несмотря на то, что он не кончил и всё ещё возбуждён, этого ему достаточно. Простого ощущения того, что его ценят и... Любят, пусть и таким маленьким и необычным способом. В конце концов Чуя прижимается губами к его шее и продвигается вверх. Он задерживается в том месте, где его челюсть переходит в шею, и с очаровательной нерешительностью впивается в него зубами. Когда это происходит, парень бесстыден и ненасытен, но после секса он становится более застенчивым и неуверенным в себе и в том, что ему позволено делать. Пропуская пальцы сквозь волосы — они уже почти распустились, и от косы почти ничего не осталось, Дазай откидывает его голову назад и снова целует. Этот поцелуй медленнее и нежнее, и Дазай клянётся, что мог бы часами заниматься этим, свернувшись калачиком в постели с Чуей и наслаждаясь теплом. Может быть, Чуя был прав, когда сказал, что они могут провести весь день в постели. Он не может сказать, что это не привлекательно, но он разрывается между желанием вечно лежать в обнимку или показать его всему миру. Довольное урчание прерывает их поцелуй, и Чуя слегка отстраняется. — Твоя очередь. — шепчет он, касаясь уголка своих губ, и медленно опускает руку на грудь, направляясь к поясу спортивных штанов. И как бы ни был искушаем Дазай... Непослушное поведение не принесёт награды. Он хватает Чую за запястье и поднимает его руку. Прижав поцелуй к центру ладони, он говорит: — Не-а. Кажется, я уже говорил, что маленький негодник не может получить мой член за «просто так». Чуя смотрит на него, как на идиота, настолько ошеломлённый последствиями своего поведения, что Дазаю приходится сдерживать смех. — Я не был негодником! — Нет? — смеётся Дазай. — Я удивлён, что у меня вообще остались волосы после того, как ты их дёргал. Я начал сомневаться в твоих парикмахерские способностях, котёнок. И не думаю, что лысина мне к лицу. Нахмурившись, Чуя недовольно ёрзает. Честно говоря, Дазаю стоило оставить его запястья связанными, потому что он пытается действовать исподтишка и просовывает между ними другую руку. Маленький негодник. Как же. Пускай на себя посмотрит. Сегодня Осаму зачесал волосы вперёд, и они беспорядочно спадают ему на лоб. Скоро ему понадобится новая стрижка: волосы на затылке начали отрастать. Узор, который был выбрит на затылке, наверняка уже не узнать. Одевшись, он выходит из ванной. Чуя всё ещё лежит на кровати, то ли дремля, то ли листая что-то в телефоне. Он выглядит ленивым соблазнительным, как сирена, лежащая среди скал и заманивающая его в воду. — Иди в душ. — говорит ему Дазай. Чуя поворачивается к нему лицом и озорно улыбается. Его взгляд скользит по телу Дазая с головы до ног, задерживаясь на тех местах, которые ему нравятся больше всего. На его бёдрах, ягодицах, предплечьях, открытых участках груди. Дазай смотрит на него в ответ, приподняв бровь, внешне никак не реагируя на то, как откровенно тот его разглядывает. — А это обязательно? — надувает губы Чуя, потягиваясь. Изгиб его спины делает линии его живота очень соблазнительными. Дазай только прикоснулся к нему, а он уже с нетерпением ждёт следующего раза, как какой-нибудь подросток, помешанный на сексе. — Да, — говорит Дазай, хватая одеяло и полностью стягивая его с Чуи, подставляя его под чуть более холодный воздух. — Иди, сладкий. Чуя уходит, надув губы. Его надутые губы, надо признать, очаровательны, поэтому Дазай притягивает его к себе, чтобы быстро поцеловать в лоб, а затем шлёпает по заднице, чтобы тот шёл быстрее. Он чувствует на себе недовольный взгляд. Пока Чуя принимает душ и одевается, Дазай заказывает завтрак в номер. Ничего особенного, просто ещё блинчиков для Чуи и кофе для себя. Он не любитель завтраков, особенно сладких блюд или западной кухни. Оно приходит до того, как возвращается Чуя, поэтому Дазай проверяет телефон, потягивая кофе в ожидании звонка от кое-кого. Раздаётся звонок от Фёдора. Немного странно, потому что обычно это Осаму звонит ему , но ничего такого, что сразу бы насторожило. Очевидно, что голосовой почты нет. Он зависает над контактом, раздумывая, стоит ли перезванивать. Не стоит заставлять его ждать слишком долго, особенно если Достоевскому что-то от него нужно. Он мелочный тип и без проблем превратит работу Дазая в сущий ад на ближайшие несколько недель. Но... Он в отпуске. В настоящем отпуске со своим озорным котёнком, и ему кажется неправильным, что работа мешает ему. Ему кажется неправильным, что его настоящая жизнь соприкасается с мягким, тёплым, и уютным пространством, которое они создают вместе бок о бок. Затем выходит Чуя с золотым ожерельем на шее и серьгами в ушах В форме солнца Его волосы собраны в высокий небрежный хвост, от которого у Дазая чешутся руки, чтобы потянуть его. На нём чёрные джинсы, которые Дазай купил ему вчера, и жёлтая рубашка с короткими рукавами, в которой блестит золото его волос. Он выглядит великолепно, и Дазай без труда принимает решение. Он может перезвонить Фёдору позже. После их свидания в аквариуме или, может быть, когда они вернутся в Йокогаму и Осаму снова будет готов работать. Не то чтобы у него было расписание. После стольких лет, когда он ничего не брал для себя, ему было слишком легко убедить себя в обратном. (Ему всё же следовало ответить сразу.)