Bad Habits

За все восемнадцать лет жизни, согласие быть связанным было лучшей идеей, которая когда-либо приходила Чуе в голову. — Чёрт! — Он тяжело дышит, слезы перевозбуждения начинают собираться в уголках его глаз. — Ещё, пожалуйста... В таком положении — распластанный под Дазаем, с прижатыми к кровати бёдрами и привязанными к каркасу кровати запястьями — он не может взять то, что ему нужно. Он вынужден бездумно и отчаянно умолять, надеясь, что Осаму сжалится над ним. Чуя знает как развязать узел, которым связаны его руки. Дазай показал ему это в самом начале. Обмотать запястья немного сложнее, но верёвка, которой он привязан к каркасу кровати, завязана простым скользящим узлом. Она будет крепко держать его, когда он будет тянуть за неё, но ему достаточно одного простого рывка за верёвку, которая висит справа рядом с его руками, чтобы освободиться. Всего один рывок. Он знает, как развязать узел, но ему не хочется этого делать. Потому что, в самой идее быть связанным и совершенно беспомощным, пока Дазай доводит его до оргазма, есть что-то эротичное, грязное и очень возбуждающее. Его мозг весь во власти ощущений, и он пытается сделать всё, чтобы получить больше, охотно погружаясь в пучину удовольствия. Дазай решил показать ему, каково это — ощущать вибрацию кольца на языке, и то, как оно слегка жужжит у основания его члена, похоже на огненный рай. Кольцо горячее, влажное и идеальное во рту Дазая, и он заглатывает его с такой лёгкостью, что позавидовал бы его навыкам, если бы сам не получал от этого выгоду. Ощущать его рот на своём члене так приятно. Тугие губы, горячая слюна, скользящий язык. У него даже нет слов. Он знает только то, что хочет, чтобы это длилось вечно, ему так хорошо, что он даже не хочет кончать. Словно почувствовав, что Чуя слишком сосредоточен на одном аспекте того, что с ним делают, Дазай проникает в него пальцами и растягивает так сильно, что тот дёргается и вскрикивает. Это лучший вид удовольствия-боли, самый приятный, когда ты доводишь своё тело до предела и знаешь, что можешь это выдержать. Но Дазаю кажется, что этого недостаточно — Маленькое резиновое приспособление на пальце Осаму — выглядевшее странно и совершенно непривлекательно само по себе, тускло-фиолетового цвета и покрытое выступами — также жужжит, прижатое к его самым чувствительным местам. Он быстро передумал, решив, что это не привлекательно, как только почувствовал вибрацию внутри себя. Такое ощущение, будто его ударила молния, посылая электрические разряды по его нервам и разжигая пламя внутри него. Каждый раз, когда палец Дазая скользит даже рядом с его точкой — он, чёрт возьми, дразнит и едва даёт ему насладиться потоком удовольствия, прежде чем снова убрать пальцы — такое ощущение, будто расплавленная лава льётся прямо в его вены. Это заставляет его в рекордно короткие сроки кончить, и он был бы смущён, если бы не мог думать, не мог чувствовать ничего, кроме непреодолимой потребности в большем. Он отчаянно двигает бёдрами, пытаясь пробудить Осаму ввести пальцы глубже, но вместо этого, пальцы внутри него сжимаются ещё сильнее, но не продвигаются дальше. Это не имеет значения, ему просто нужно глубже . И как бы приятно ему ни было, он хочет... Ему нужно — — Трахни меня.. — требует он хриплым от удовольствия голосом. Мучительно медленно Дазай отстраняется от него. Его язык скользит по члену, задевая пульсирующую вену на нижней стороне и вызывая у него стон удовольствия. Прикосновение холодного воздуха почти невыносимо, но его компенсирует жар, кипящий в его венах. Проведя языком по самому кончику, от чего у Чуи закатываются глаза и он громко стонет, Дазай отстраняется с непристойным звуком. Его ухмылка выглядит зловеще, особенно на фоне покрасневших и влажных губ. — Солнышко, — мурлычет он, и от мысли о том, как очаровательно он звучит, слегка шепелявя из-за украшения на языке, где-то в груди у него разливается нежность. — тебе понадобится больше трёх пальцев для этого. Справишься? Да, да, он может взять всё, что Дазай ему даст, он может взять всё и даже попросить ещё — Он кивает и продолжает кивать, раздвигая бёдра как можно шире, чтобы показать, как сильно он этого хочет. Другая рука Дазая прижимает его бёдра к матрасу, и он не может пошевелиться сильно, но — Это вызывает у него широкую улыбку, в уголках которой прячется гордость. — Хороший мальчик. — шепчет Дазай, целуя напряжённое сухожилие у сгиба его бедра. От жужжания щекотно, и Чуя ёрзает. Он не может представить, каково это — ощущать вибратор на своём языке. Наверное, очень щекотно. Пальцы внутри него сгибаются и медленно вытягиваются. Чуя задерживает дыхание, пока у него не начинает кружиться голова, а в животе не сжимается всё сильнее, когда пальцы возвращаются, на этот раз с четырьмя сгруппированными вместе. Боже, это так много. Он и не подозревал, насколько пустым он себя чувствовал, пока не наполнился до краёв. Сможет ли он вообще принять столько? Это не больно, просто очень непривычно (У Дазая есть... опасения. Потому что, хотя Чуя хорошо переносит его прикосновения, даже лучше, чем он ожидал... Он не расслабляется, хоть и испытывает удовольствие. Он борется за него, прилагает усилия, вместо того чтобы позволить ему прийти самостоятельно. Каждое движение внутри него — это борьба, потому что он напряжён, и его мышцы не расслабляются, как должны. Он не сомневается, что Чуя получает удовольствие — об этом свидетельствует то, как его эрекция выделяет предэякулят на живот, но могло бы быть и лучше .) — Дыши, милый. — гипнотическим голосом говорит Дазай. Его слова проникают в кровь Дазая, окутывают его защитным покрывалом. Он рефлекторно делает судорожный вдох, а затем ещё один, когда его лёгкие с облегчением наполняются воздухом. — Расслабься. — продолжает Дазай, покрывая влажными поцелуями внутреннюю поверхность его бёдер и основание члена, продвигаясь вверх, пока не может высунуть язык и слегка надавить на вибратор прямо под головкой его эрекции. От накатившего удовольствия глаза Чуи закатываются, бёдра дёргаются вверх... Осаму отстраняется и дует на головку члена Накахары. Она охлаждается, и это немного приводит его в чувство. — Расслабься. — снова говорит ему Дазай, на этот раз чуть настойчивее. Его пальцы не останавливаются, но больше не толкаются внутрь, а двигаются медленно и неглубоко. Дрожа, Чуя заставляет своё тело расслабиться. Ему приходится немного сосредоточиться, чтобы перестать напрягать бёдра и двигать тазом, но когда ему это удаётся... — Вот так, умница. — мурлычет шатен, проводя языком длинную обжигающую дорожку по его члену. Он заглатывает головку, и то, как его взгляд прикован к лицу Чуи, даже когда его рот открыт, а подбородок мокрый от слюны, невероятно возбуждает. Это каким-то образом усиливает ощущения, потому что Дазай знает, что даже в таком положении выглядит хорошо, и теперь он видит это по выражению лица Чуи, и наслаждается этим зрелищем. Дазай прижимает вибратор к самому кончику его члена, и тот начинает жужжать, касаясь чувствительной головки. В то же время его пальцы проникают так гораздо глубже, вибратор задевает край простаты — И Чуя кончает. К чёрту расслабленность, к чёрту терпение, он так близок, ещё чуть-чуть — Поскольку у Дазая есть только одна рука, которой он может удерживать его на месте, это значит, что его другая нога свободна и он может обхватить Дазая за поясницу и использовать её как рычаг, чтобы раскачиваться между пальцами и ртом. Вверх, к горячему, обжигающему наслаждению его рта, влажному обхвату вокруг чувствительной головки, который ощущается как рай. Вниз, к его пальцам, которые дают ощущение приятной наполненности. Его голод наконец-то утолён, он не чувствует себя пустым, но чувствует себя удовлетворенным. Дазай слегка впечатлён его смелостью, но не пытается остановить его. (Потому что он уже планирует своё... наказание за то, что он вёл себя как ребёнок и сорвал планы Дазая. Он твёрдо верит в то, что нужно позволять людям делать всё, что они хотят, а потом своими методами спускать их с небес на землю. Выражение их лиц, когда они понимают, что им это с рук не сойдёт, забавляет и приносит удовлетворение. Но с Чуей нужно действовать мягче. ) Вот так, всё происходит слишком быстро, чтобы удовольствие успело захлестнуть Чую. Какая-то часть его хочет замедлиться и насладиться этим, но большая часть хочет, чтобы ощущения накрыли волной — К тому времени, как он понимает, что его оргазм уже слишком близок, чтобы его можно было остановить, волны наслаждения уже захлестывают его, как штормовые волны. Он едва успевает произнести искажённое имя Дазая в качестве предупреждения, прежде чем выгибается под ним и содрогается в оргазме. Его член дёргается у него во рту, и становится ещё жарче и влажнее внутри, и он не может удержаться, чтобы не двигаться вверх, продлевая экстаз настолько, насколько это возможно, и тяжело дыша, пока не кончает. Дазай отстраняется, и вынимает пальцы. Полное отсутствие стимуляции после столь долгого наслаждения почти болезненно, холодно и остро. Он ёрзает, пытаясь хоть как-то получить трение, и теперь быстро приходит в себя, вместо того чтобы приятно плыть по волнам послевкусия. Не глядя на него, Дазай снимает с пальца фиолетовую игрушку. Он бездумно бросает её в дальний угол кровати. Чуя открывает рот, чтобы спросить, почему он остановился но тут Дазай начинает ползти вверх по его телу, как кошка или хищник. Его глаза тёмные и опасные. Чуя не испугался но — Он взволнован , хотя он только что кончил. И всё же от него исходит зловещая энергия, и он выглядит почти безумным, так что Чуя снова ёрзает. — Извини.. — бормочет он, понимая, что Дазай не хотел, чтобы он кончил ему в рот или что-то в этом роде — Но его рука хватает его за челюсть, пока его рот всё ещё открыт. Дазай безжалостно держит его, поворачивая подбородок так, чтобы он смотрел на него снизу вверх, пока тот нависает над ним. С дьявольским блеском в глазах он открывает рот, и Чуя очень быстро понимает: Он не стал глотать. Широко раскрыв глаза, Накахара пытается увернуться, издавая отчаянные умоляющие звуки. Он не против того, чтобы проглотить сперму Дазая, но собственную? Это кажется неправильным. Однако Дазай неприклонен: одна его голень прижимает бедро к кровати, а пальцы до боли впиваются в лицо. От этого внутренняя поверхность его щёк почти болезненно трётся о зубы. Он стоит неподвижно и может только наблюдать, как густая капля спермы медленно выскальзывает изо рта Дазая и падает ему в рот. Он целится на удивление точно, и большая часть попадает ему на язык. Вкус горький, с мускусным оттенком, и весь рот наполняется его собственным вкусом. Он может видеть, как шатен водит языком во рту, собирая всю оставшуюся сперму в одну лужицу. Когда она попадает в рот Чуе, тот морщится от неприятного ощущения. Это кажется грязным. Точно так же, как в тех самых видео, которые можно увидеть на дешёвых порносайтах — не то чтобы он часто их смотрел. Ему не нравится вкус, и текстура у неё густая, но — Взгляд Дазая, устремлённый на него, всепроникающий и мрачный, и то, как он прикрывает рот рыжего ладонью, не давая выплюнуть сперму — очень горячо. — Всё в порядке. — сладко успокаивает Осаму, и его улыбка становится ещё более зловещей. — Глотай. Чуя не двигается, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Он видит Дазая с совершенно новой стороны — того, кто упивается грязью и грехом. Кто похож на самого дьявола, пришедшего, чтобы довести до греха и стать самым желанным соблазном для Чуи Накахары. Шатен выгибает бровь. — Не заставляй меня зажимать тебе нос, пока ты не сделаешь то, что я тебе говорю. Мне не очень хочется лишать тебя кислорода. Чуя не знает, от чего он сглатывает: от страха, волнения или покорности. — Хороший мальчик. — мурлычет Дазай, и в его голосе слышится удовлетворение. Он убирает руку, и заменяет её своим ртом. То, как их губы скользят друг по другу, смазанные слюной, спермой и лубрикантом, который Дазай случайно размазал по лицу руками... Это грязно. — Иди ко мне. — шепчет Дазай ему в губы, прикусывая нижнюю губу и тянет, пока от болезненного растяжения Чуя не начинает хныкать. — Что... — хочет спросить Чуя, но не успевает — Узел, которым он был привязан к изголовью, развязывается одним резким рывком, а затем пальцы Дазая нащупывают петли на его запястье. Он откидывается назад и одновременно тянет его вверх, пока Чуя не садится полностью. Затем Дазай сползает с кровати и тащит его за собой. Ему неловко передвигаться, опираясь только на колени, и он смущён потому что видит дорожку волос под джинсами Дазая, и знает, куда она ведёт — Несколькими быстрыми движениями Дазай переворачивает его на спину, и его голова свешивается с края кровати. — Что ты...— спрашивает Чуя, слегка раздражаясь, когда Дазай тянет его за запястья ещё дальше, пока край кровати не оказывается прямо у основания его шеи. — Я думал, ты собираешься меня трахнуть? В таком положении Дазай кажется ещё выше и более устрашающим, он нависает над ним с уверенной ухмылкой. Остальной мир исчезает, заслонённый тёмными растрёпанными волосами, белизной зубов и — Выпуклостью на его джинсах, которая сейчас находится чуть выше уровня глаз. — Я разве это говорил? Не припомню. Ну, не совсем. Он подразумевал это, так что у Чуи есть право быть разочарованным, когда он так дразнит его. — Но я действительно помню, как говорил, что мальчик вроде тебя пока не заслужил мой член. Ответ Чуи прерывается из-за того, что Дазай подносит руку ко рту, и слегка высовывает язык. Украшение на языке — предмет в форме таблетки, который занимает значительную часть языка и, вероятно, всего рта, — снимается несколькими движениями руки. Осаму небрежно бросает на ближайшую тумбочку, чтобы он не мешал. Дазай проводит пальцами по своему языку — (кольцо в языке такое щекотливое, что шатен едва может выносить это ощущение, и снимать его всегда приятно) — а затем опускает руку ко рту Чуи. — Вот что мы сделаем, лисёнок.— говорит он, прижимая пальцы к губам и размазывая по ним горькую слюну. — Ты откроешь для меня ротик, а я трахну тебя в горло. Сердце Чуи замирает в груди, лицо так быстро заливает румянцем, что у него кружится голова. Сам того не осознавая, он открывает рот. Дазай засовывает большой палец в его рот, и с наслаждением потирает подушечкой о его нижние зубы. Его кожа на вкус как смесь горькой спермы и искусственной клубничной смазки. Одной рукой Осаму расстёгивает джинсы и спускает их чуть ниже по бёдрам. Чуя видит вблизи его бёдра и дорожку волос, ведущую к аккуратно подстриженному лобку. Затем перед его лицом оказывается член, достаточно близко, чтобы он мог только его видеть, и от него исходит тепло. Дазай придвигается ближе, упирается бёдрами в его голову и зажимает его в тиски. Опустив руку, Дазай просовывает большой палец между своих запястий, что обмотаны бинтами. Чуя естественным образом обхватывает его предплечье, ощущая под пальцами твердую мышцу. — Помнишь, что я сказал тебе в первый раз, когда мы это делали? — спрашивает Дазай гипнотически мрачным голосом. — Два постукивания по бедру, если тебе нужно, чтобы я остановился. Он вспоминает и сжимает запястье Дазая в знак того, что понимает. Осаму вынимает пальцы из его рта, надеясь, что тот так и останется с широко открытым ртом, и обхватывает рукой основание своего члена, чтобы ввести его. Сам того не желая, Чуя слегка напрягается, когда чувствует, как головка его члена скользит по нижней губе. Он делал это только один раз, на своих условиях, и хотя это возбуждает, полное отсутствие контроля тоже немного пугает. Что, если он плохо справится? Что, если Дазаю это не понравится? Что, если он снова подавится? — Расслабься, сладкий. — говорит Дазай, поглаживая головку языком. — Я не причиню тебе вреда. Тебе нужно только лежать, а всё остальное я сделаю сам. Чуя делает глубокий вдох, стараясь расслабить тело. Единственное, что его напрягало, — это то, что его пальцы крепко сжимали запястье Дазая, словно якорь. То, как крепко и уверенно он держится под его рукой, успокаивает. — Не переживай, — мурлычет Дазай, проникая чуть глубже. — ты хорошо справишься, я уверен в этом. Лицо Чуи пылает. Он закрывает глаза, радуясь, что Дазай больше не видит его эмоций, и погружается в свои ощущения. Каждый раз, когда Дазай толкается внутрь, он проникает немного глубже. Медленно продвигаясь к задней стенке горла, он останавливается там и успокаивающе шепчет, когда Чуя инстинктивно напрягается. Его свободная рука поднимается к горлу, и нежные пальцы поглаживают кожу, успокаивая её. Чуя вздрагивает и обмякает. От Дазая так жарко, что перед его лицом словно пылает печь, а во рту пульсирует жар. Он так легко контролирует ситуацию, что поддаться ему кажется естественным. — Тебе нравится, когда я кладу руки тебе на шею, не так ли? — спрашивает Дазай. Его голос подобен шёлку с хлопковой каймой, окутывающему Чую туманной мягкостью. Ему кажется, что он закручивается в спираль, всё глубже погружаясь в чувство, которое слишком сильное, чтобы его можно было назвать. Голос Дазая — единственное, что связывает его с реальностью. Его пальцы сжимаются вокруг запястья, и это единственный знак того, что он согласен. Дышать становится немного труднее не только потому, что Дазай упирается ему в горло, но и потому, что воздух в комнате кажется густым и вязким. (Чтобы расположить пальцы в нужных местах, приходится немного потрудиться, но в конце концов Дазаю это удаётся. Его пальцы давят на точки пульса по обеим сторонам шеи, пока он не чувствует, как кровь с трудом проталкивается через сдавленные сосуды.) Чуя действительно любит, когда его руки лежат у него на шее. Так тепло и безопасно, будто его поймали и держат, будто всё его существо надёжно покоится в руках Дазая. Каким-то невероятным образом он расслабляется ещё сильнее, и напряжение окончательно покидает его шею и спину. Его голова ещё глубже погружается в матрас и безвольно свисает с края. У него начинает приятно кружиться голова, словно набитая ватой. Дазай регулярно отстраняется, чтобы дать ему подышать, и его лёгкие наполняются воздухом, но головокружение начинает поглощать его целиком. — Да, я знаю, — задумчиво произносит Дазай, подаваясь вперёд, пока головка его члена почти не касается задней стенки его горла. Он на несколько мгновений ослабляет хватку на его горле, прежде чем снова надавить. — Проглоти, детка. В этот момент повиновение становится инстинктивным, его тело реагирует ещё до того, как Чуя успевает что-то подумать. Дазай скользит вниз по его горлу. Не так глубоко, но достаточно, чтобы почувствовать давление, и едва заметная паника начинает нарастать, когда его дыхательные пути перекрываются. У него срабатывает рвотный рефлекс, но он кажется очень далёким и легко подавляется, пока Чуя пытается вдохнуть через нос. — Ты так хорошо для меня стараешься, котёнок, — говорит Дазай хриплым голосом, от которого у него кружится голова. — Ты умница, мне так хорошо с тобой. Чуя нравится то, что Осаму его хвалит, и то, что он доставляет ему удовольствие. В его животе бурлит гордость, усиливая накал ощущений. Всё сосредоточено в его голове, как будто остальная часть его тела находится очень далеко, в тумане. Как раз в тот момент, когда ему кажется, что его голова вот-вот взорвётся, а давление между членом в его горле и рукой на его шее нарастает, Дазай отстраняется. Поток воздуха, возвращающийся в его лёгкие, обжигает, как искра, попавшая в бензин. Дазай уверенно задаёт ритм. Он медленно входит в его рот, проникая всё глубже и глубже, а Чуя не сопротивляется. Пальцы, сжимающие его пульс, разжимаются только тогда, когда его член оказывается глубоко в горле. Из-за этих двух ощущений Чуя чувствует себя так, словно уплывает куда-то. Всё кажется таким осязаемым и в то же время невероятно близким, заполняющим его голову так, что она почти кружится от этого. Он машинально проводит кончиками пальцев по запястью Дазая, успокаиваясь от ощущения твёрдых мышц под пальцами. Сверху он слышит, как Дазай говорит что-то, но его уши словно забиты ватой. Раздаётся шум, который заглушает всё вокруг, превращая всё в кашу и белый шум. Хотя он и не получает от этого прямого удовольствия, и по логике вещей ему должно быть немного некомфортно — Он кайфует от этого, растворяясь в море ощущений, и только Дазай служит ему опорой в этом шторме. Рука Осаму сжимается на его горле, ладонь опускается вниз, почти полностью закрывая шею. Он не душит его, он просто массирует его горло, слегка надавливая на выпуклость его члена. Живот Дазая почти касается его подбородка, почти весь его член у него во рту, и Чуя чувствует себя на вершине мира. Он тот, кого используют, но это фантастически приятно — давать Дазаю то, что ему нужно. Приятно, когда тебя хотят. Это всё, чего когда-либо хотел Чуя. Он с трудом сглатывает, чувствуя, как Осаму шевелится у него в горле. Над ним раздаётся какой-то шум, что-то похожее на стон, в котором звучит имя Чуи, грубые комплименты, и предупреждение — Дазай погружается в его рот ещё глубже, так что Чуя, даже находясь так далеко от него, невольно напрягается. Его горло сжимается, инстинктивно сопротивляясь давлению. Дазай проникает прямо ему в горло. Он чувствует, как тот извивается, и Чуя изо всех сил старается глотать, хотя его лёгкие уже начинают болеть от недостатка воздуха. Всё его тело покалывает. К тому моменту, когда Дазай расслабляется и начинает выходить из него, Чуя чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Его голова словно набита ватой, а ощущения накатывают на него волнами, становясь на мгновение острыми, а затем снова угасая, чтобы вернуться через мгновение. Слюна скапливается у него во рту и медленно стекает по лицу. Смазка, которой он ранее натёр щеки, высыхает, становясь холодной. Голова и шея у него теплые, но нижняя часть тела начинает остывать. Грудь жаждет воздуха, а сердце бьется так сильно, что почти больно. Когда Дазай отстраняется, он делает это медленно. Сначала он отводит бёдра, чтобы дать Чуе передышку. Затем его рука расслабляется на шее Чуи и снова начинает успокаивающе поглаживать её. Он позволяет Накахаре постепенно привыкнуть к отсутствию давления и ощущений, вместо того чтобы полностью лишить его этого. Когда его обмякший член полностью выскальзывает изо рта, Чуя почти чувствует себя пустым. У него болит челюсть от того, что он так долго держал её широко раскрытой, но без того, чтобы Дазай давил на него, входил в него, без всего этого жара, огня и твёрдости — Он чувствует себя оторванным от мира, почти в плохом смысле. Не совсем, и он знает, что через несколько минут придёт в себя, но — Раньше ему казалось, что он парит. Теперь ему кажется, что нити, связывающие его с землёй, медленно обрываются и он может затеряться в воздухе. Рука скользит под его затылком и поднимает его. Он опускает руки на грудь и полностью подчиняется, когда Дазай усаживает его. Он не открывает глаз, сосредоточившись на том, как его тело постепенно возвращается к жизни. — Чуя? Он пытается издать звук, чтобы показать, что услышал, но его голос звучит хрипло и почти пропадает из-за того, что его трахали в горло. Нежные пальцы касаются его подбородка, приподнимая голову. Его ресницы трепещут, он чувствует тяжесть и скованность в теле, но он хочет посмотреть. Хочет увидеть Дазая. Его зрение слегка затуманено, но Дазай стоит прямо перед ним, всего в метре. На его лице, возможно, отразилось беспокойство, но оно исчезает, когда он видит затуманенный, расфокусированный взгляд и ошеломлённое выражение лица. — О, — говорит Дазай, как будто ему только что что-то пришло в голову. — Хорошо. Я тебя понял, милый. Чуя улыбается ему, прижимаясь к его руке. Ему так хорошо, так тепло, надёжно и заботливо. Дазай забирается на кровать, садится рядом с ним и усаживает его к себе на колени. Чуя не сопротивляется, но и не помогает, потому что его конечности словно превратились в желе. Как и всегда, Дазай излучает тепло, и Чуя с довольным вздохом погружается в него. Он прижимается носом к изгибу шеи Дазая, чувствуя себя защищённым под его крепким подбородком. Чувствуя себя в безопасности . Его запястья медленно развязывают. Дазай не торопится, поглаживая обнажившуюся кожу, чтобы восстановить кровоток. Галстук изначально был не слишком тугим, но поначалу он сильно напрягался, а в конце уже не думал ни о чём, кроме охватившей его слабости. Закончив, Дазай бросает верёвку к брошенной игрушке в изножье кровати. Переплетя их пальцы, он подносит запястье к губам и начинает нежно целовать хрупкую кость. Он невероятно нежен и шепчет комплименты, касаясь его кожи и рассматривая оставленные на ней следы. Красивый. — Какой хороший мальчик. Идеальный. Каждое произнесённое шёпотом слово словно окутывает Чую теплом и уютом, пока он не начинает чувствовать себя защищённым. Когда Дазай прижимается губами к его ладони, он сгибает пальцы и нежно проводит ими по его щекам. Он чувствует ответную улыбку и то, как Осаму прижимается щекой к его руке. После того как напряжённый секс закончился, этот тихий момент спокойствия, восстановления сил и нежности — идеальный способ прийти в себя. Чуя недовольно вздыхает, когда Дазай пересаживает его, и слабо цепляется за него. Улыбаясь, Дазай целует его в висок и продолжает пересаживать, пока тот не оказывается у него на коленях лицом к нему, перекинув ноги через его бёдра. Чуя пытается прижаться к нему, но Дазай мягко, но решительно отталкивает его, чтобы между ними было достаточно места и он мог как следует его рассмотреть. Раздраженный и нуждающийся в ласке Чуя слабо огрызается. — У тебя болит горло? — тихо спрашивает Дазай, нежно приподнимая его подбородок и поворачивая его в сторону, чтобы осмотреть шею. Места, в которые впивались его пальцы, немного болят, и горло тоже болит, но не сильно. Скорее как при простуде, когда просыпаешься с болью в горле из-за того, что вчера весь день не пил воду. — Не особо, — хрипит он, слегка поморщившись от того, как звучит его голос. Дазай выглядит задумчивым. — Скорее всего, у тебя будут синяки, но, думаю, всё будет в порядке. Дай мне знать, если почувствуешь боль или тебе будет трудно глотать. Чуя рассеянно кивает, погрузившись в размышления о том, как приятно было бы увидеть синяки от его пальцев на своём горле. — Пора привести тебя в порядок. — объявляет Дазай и откидывает его назад, пока тот не упирается спиной в матрас. Он выбирается из-под него и направляется в ванную. Перевернувшись, Чуя надувает губы, уткнувшись в одеяло. Глупый Осаму, вечно думает о чистоте, когда ему следовало бы думать о том, чтобы обнимать его, пока тот не уснёт. Ему холодно, и он хочет, чтобы он нежился в кровати. Принятие ванны происходит быстро и аккуратно: его тело протирают тёплой мочалкой, пока не будет удалена вся липкая смазка и сперма. Игрушки бросаются в раковину, чтобы потом их почистить. Пока Дазай стягивает с себя джинсы, Чуя забирается под одеяло и настойчиво хлопает по месту рядом с собой. Он очень убедительно надувает губы, чтобы заставить его поторопиться. Дазай лишь улыбается ему. К тому времени, как он выключил весь свет и переоделся, Накахара уже почти злился и, накрыв лицо одеялом, сверлил Дазая взглядом. Но это не мешает ему уткнуться в грудь Дазая, когда тот ложится в постель, и довольно вздохнуть. Грудь шатена тёплая и удобная, и он раздвигает ноги, когда Чуя просовывает между ними своё бедро и прижимается как можно ближе. Это был долгий, насыщенный событиями, волнующий день: от посещения аквариума до того, как всего несколько минут назад его мир перевернулся. Сон слишком заманчив, чтобы его игнорировать, особенно когда мужчина целует его в макушку, а затем укладывает к себе под бок. В безопасности, в тепле и под защитой, Чуя засыпает за считаные минуты.

***

В пакете слишком много конфет. Слишком много. Когда Рампо сделал заказ, девушка за кассой игриво подмигнула ему и положила в пакет гораздо больше, чем он просил. Вероятно, она пыталась с ним заигрывать — он понял это через десять минут после того, как вышел из магазина, и он был не против бесплатных сладостей, но... Теперь их слишком много, и он не знает, что с ними делать. Он всегда заказывает килограмм мармеладных конфет Puchao. Этого ему хватает ровно на неделю, и он всегда покупает их по вторникам. Но теперь сладостей очень много. Этого хватит ему как минимум на девять дней. Потом он либо почти неделю будет обходиться без одной из своих любимых конфет, либо ему придётся перейти на другую марку сладостей. Ему не нравится эта идея. Вторник — день сладостей. В этот день в магазине меньше всего покупателей, и они только что пополнили запасы конфет, которые он покупает. А если он выберет другой день, то ему придётся продолжать ходить в этот магазин, потому что в другой день у него ничего не будет. Он мог бы купить ещё во вторник, как обычно, но это не решает проблему, что делать со всеми этими лишними конфетами. Ей нужно было просто дать ему конфеты, и ровно столько, сколько он заказал. Он ненавидит, когда его просьбы не учитываются. И привычный распорядок дня нарушается. — Почему ты так смотришь на свои конфеты? Рампо вздыхает и перекладывает с места на место одну из них с клубничным вкусом, лежащих на его столе. Там небольшая кучка таких конфет — все, что ему дали. — Девушка на кассе дала мне слишком много. Куникида говорит раздражённым тоном. — Разве это плохо? Бесплатные сладости. Видит бог, ты и так тратишь на них большую часть своей зарплаты, может, это убережёт тебя от нищей старости. Куникида никогда не сочувствует Эдогаве, когда тот сбивается с пути, хотя сам терпеть не может, когда его график нарушается. Он сердито смотрит на него. В последнее время Куникида пребывает в таком скверном настроении, что это заметил даже Рампо. Он постоянно на всех рычит, слишком агрессивно кладёт канцелярские принадлежности и огрызается на коллег. Рампо не знает, в чём его проблема, и ему всё равно, но лучше не срываться на нём, иначе Эдогава напомнит ему, кто из них лучший мастер боевых искусств. Скрепив несколько листов бумаги, ударив кулаком по степлеру, Куникида говорит: — Почему бы тебе тогда не отдать лишние конфеты кому-то другому? Рампо собирает конфеты в кучку, и его молчание говорит само за себя. Какой идиот отдаёт то, что принадлежит ему, кому-то другому? — Что ж, — ворчит Куникида, убирая скреплённые бумаги в папку, — когда ты разберёшься со своей проблемой с конфетами, я мог бы узнать твоё мнение кое о чём. Замечательно. У Рампо много мнений на разные темы, и ему не помешало бы отвлечься. — По какому делу ты нуждаешься в моем мнении? Дело попадает в обширную картотеку Куникиды, где в алфавитном порядке и в хронологической последовательности собраны записи почти обо всех делах, в которых он когда-либо участвовал. Рампо считает, что это перебор: почему бы ему просто не запомнить детали? — За последние пару недель уровень преступности вырос. Звонков было больше, чем когда-либо, но многие пострадавшие не хотят говорить подробности. Из-за этого очень сложно раскрыть преступление. Мне интересно, что ты об этом думаешь. Ну, это-то легко. Соперничество организаций. Никто не хочет навлечь на себя гнев местных организаций, особенно когда они борются за господство. Даже обращение в полицию или детективное агентство может навсегда занести Вас в чёрный список Мафии, не говоря уже о более серьёзных последствиях. На самом деле большая часть этого нового всплеска преступности связана либо с самими организациями, или с тем, что они слишком заняты внутренними разборками и больше не следят за своими подчинёнными. Рампо кладёт в рот леденец и задумчиво посасывает его. Иногда из-за таких вещей с Доппо сложно работать. Он твёрдо убеждён, что все преступления — это плохо и поэтому все преступники должны быть наказаны. Лично Эдогава относится к этому более субъективно. Он жил на улице почти три года после смерти родителей и на собственном опыте убедился, что система правосудия может полностью разочаровать людей. Он видел, как дети обращались за помощью в полицию, а их самих арестовывали или считали лжецами. Он видел, как с невиновными людьми обращались как с преступниками только за то, что им не повезло и они оказались в сложной ситуации. Время, проведённое на улице, кое-чему его научило. Полиция может утверждать , что она поддерживает закон и порядок, и именно благодаря ей общество не скатывается в беззаконную жестокость — Но правда в том, что, как правило, именно преступники контролируют друг друга. Именно главари Мафии придерживаются определённого кодекса чести и держат в узде более мелких и менее известных людей. Некоторые люди откровенно жестоки, но порядочное количество преступников просто выбрали такой образ жизни. — Ты пытался поговорить со своим хакером? — спрашивает Рампо, откидываясь на спинку стула. Куникида корчит гримасу. — Да, но в последнее время он был каким-то странным. Рокузо сказал, что разберётся с этим, но мы прекрасно знаем, что это значит, что он ничего не сделает. Да, это справедливо. Даже Рампо в последнее время нервничает из-за напряжённой обстановки на улицах, а он даже не в курсе происходящего или его особо не интересуют конфликты преступников. Он знает, что это как-то связано с русскими, но не более того. Такому человеку, как Рокузо, чья жизнь и бизнес зависят от того, насколько он ценен для всех сторон конфликта, вероятно, сложно решить, какую информацию можно безопасно передать такому человеку, как Куникида, чья работа заключается в том, чтобы буквально сажать таких, как он, за решётку. — Наверное, это как-то связано с этим придурком Осаму Дазаем. — бормочет Куникида, захлопывая ящик стола. — Он вечно создаёт проблемы. Ранпо хихикает, закидывая ноги на стол. Раздражение Куникиды из-за Дазая кажется ему забавным. Этот человек одержим идеей посадить Дазая за решётку, и почему-то всё, что происходит в преступном мире, он связывает с именно с ним. Эдогава знает о тёмном прошлом Осаму — по улицам ходят слухи о Демоническом вундеркинд, но это в прошлом, и всё это произошло, когда сам Дазай был ещё сопливым подростком. Такие как он в юности, вынуждены бороться за свою жизнь, и для этого проливать чужую кровь без колебаний. В наши дни Осаму Дазай стал... Вороной. Которая следует за волчьей стаей. Плохая примета и вестник плохих новостей, но редко является источником проблемы. А поскольку Куникида так сосредоточен на тени, отбрасываемой его крыльями, он часто упускает из виду настоящего хищника, который охотится внизу. Но Рампо не обязан следить за тем, чтобы Куникида не сбился с пути. Если он хочет зациклиться на этом мужчине, пусть так и будет. Это из-за него он упускает все остальные дела. Честно говоря, Рампо было всё равно. Он стал детективом, потому что это было интересно и чтобы убедиться, что близкие ему люди не станут жертвами гадких преступников, а не потому, что он придерживается каких-то моральных принципов. Если он увидит дело или особенно сложный случай, который попадёт в Агентство, он его раскроет, но не более. Он бы предпочёл целыми днями есть конфеты и ничего не делать. (Такая возможность у него будет недолго, так что пусть наслаждается ею, пока может.)