Bad Habits

Чуя пришёл к выводу, что он ненавидит Дазая. Всё началось с совершенно невинного разговора сегодня утром, когда они проснулись. Разговор, о котором он теперь сожалеет, зная, что он делает сейчас, но тогда он не имел ввиду ничего такого. Он не знал, в какую ловушку попал. Он сидел на тумбочке в ванной, тщательно подводя глаза, и намазывая на веки тени, пока Дазай мыл голову в раковине. Очевидно, он очень настаивает на том, чтобы не принимать душ там, где Чуя может видеть его обнаженным. Это немного обидно, но Чуя старается отнестись к этому с пониманием. — Знаешь, — начал Чуя, закрыв один глаз, чтобы убедиться, что его веко хорошо накрашено, — это так несправедливо, что ты не кончаешь дольше меня. Из-за этого я чувствую, что со мной что-то не так. Осаму закрыл кран и облокотился о столешницу. Он поднял голову и ухмыльнулся Чуе через зеркало, и Господи, от вида его шатенистых вьющихся волос, спадающих на глаза и мокрых от воды, сердце Чуи забилось чаще. — Солнце, это зависит от опыта. Чуя корчит рожицу перед зеркалом. Он это понимает, но ему всё равно неловко, что он очень быстро возбуждается сразу после того, как его потрогали... минут десять. Он знает, что всё ещё девственник, несмотря на все его усилия, но ему всё равно неприятно об этом вспоминать, особенно когда Дазай такой «опытный» по сравнению с ним. — Но, — продолжил Дазай, хватая полотенце, чтобы вытереть волосы от лишней влаги. Он ещё не надел рубашку, и вид его бицепсов и груди, напрягающихся при каждом движении, преступно отвлекает. — если хочешь, то я могу тебе с этим помочь. Рыжий прищурился, глядя на него с лёгким подозрением, но... Дазай никогда не делал ничего такого, что ему не нравилось раньше, и он всегда давал ему возможность отказать, если ему не нравилось то, что он с ним делал, так что.... Он решил довериться ему. — Хочу. Дазай загадочно улыбается ему и выходит из ванной. Чуя в лёгком замешательстве посмотрел ему вслед, но решил закончить с макияжем, прежде чем идти за ним. И это хорошо, потому что, как только Чуя вышел к Дазаю, тот схватил его, швырнул на кровать и выжал из него все соки, пока трахал его двумя пальцами. Это было грубее, чем то, что Осаму делал с ним до этого, и переход от отсутствия ощущений к перегрузке заставил его кончить гораздо быстрее, чем ему хотелось бы — И на мгновение, на долгий, блаженный миг Чуя подумал, что решение Дазая — это просто ещё секс. Больше опыта, чтобы решить его проблему, он просто будет доводить его до оргазма снова и снова, пока тот не продержится дольше. Но нет. Только когда Чуя задрожал под ним, прохрипев искажённое подобие его имени и почти кончил — Дазай полностью отстранился, и Чуя чуть не заплакал. — Подожди, пожалуйста,— заныл он, — я хочу... — Я знаю, что ты хочешь этого, лисёнок. — сказал ему Дазай, доставая что-то из ящика прикроватной тумбочки. — Но ты не кончишь, пока я тебе не разрешу. От этих слов парень почувствовал прилив жара и заёрзал, скользнув рукой по телу, чтобы взять свой член в руку. Одним быстрым движением его руку прижимают к боку, и Чуя был вынужден ждать, пока его тело успокоится без стимуляции. Он сердито посмотрел на Осаму, но в ответ получил лишь самодовольную улыбку. Ладно, он справится с этим. Удовольствие есть удовольствие, и хотя раздражает то, что он не достигает оргазма, это ничего. Ему это не нужно. (Ему это действительно нужно. Ему это очень нужно.) В последний раз улыбнувшись ему, Дазай переворачивает его на живот. От трения простыни о его член он стонет, но твёрдая рука на его бедре не даёт ему податься вперёд. Что-то тонкое и явно холодное прижимается к нему, и он инстинктивно отстраняется. Ощущения не плохие, но странные, учитывая, что внутри него были только пальцы Дазая, а это, что бы это ни было, точно не пальцы. Это лишь немного толще его пальцев, так что это «что-то» не так уж сложно взять. Но вибратор имеет странную форму: толще в той части, которая находится внутри него, и тоньше у входа. Кроме того, к его промежности прижимается что-то похожее на язычок. Он также прижался прямо к его простате — Дазай любезно сообщил ему, как называется точка, которая сводит его с ума, и стал оказывать постоянное, неумолимое давление, от которого он заёрзал. Дазай ввёл вибратор, легонько шлёпнув Накахару по заднице. — Давай, вставай. Пойдём завтракать. Чуя сжал одеяло в руках, и прижался лбом к кровати. — Сейчас? Вот так? Когда он внутри меня? Даже просто произнести это заставляет его краснеть. Дазай снова улыбнулся ему — остро и злорадно, как дьявол, явившийся, чтобы взыскать с него долг. — Ага. Так они и оказались здесь, за столиком на открытой террасе ресторана. Чуя клянётся, что вот-вот умрёт, а Осаму невинно спрашивает у официантки, из каких ингредиентов приготовлено блюдо, и незаметно меняет настройки вибрации игрушки с помощью приложения на телефоне. Чуя старается быть милым, терпеливым и деликатным. Он слепо смотрит на поток машин, стиснув зубы, чтобы не застонать, когда вибрации усиливаются до предела, посылая по его телу раскалённые до́бела искры удовольствия. Он пытается, но в конце концов больше не может сдерживать раздражение. — Это же чёртов французский тост, зачем тебе досконально знать ингредиенты?! Там же хлеб, сироп и клубника! Они замолкают. Бедная официантка выглядит шокированной, но вот Дазай выглядит так, будто сорвал куш. Как по сигналу, игрушка внутри него начинает вибрировать быстрее, да так сильно, что Накахара невольно ахает, и хватается за край стола, чтобы не упасть. Такое ощущение, что фейерверк попал в его самые чувствительные места, наполняя его огнём, жаром и экстазом, настолько сильным, что он быстро приближается к тому, чтобы кончить — Его эрекция, о которой он забыл, давит на молнию, причиняя такую боль, что удовольствие кажется лучше по сравнению с ней, и чёрт, он вот-вот застонет в ресторане или, что ещё хуже, испытает оргазм — Вибрация полностью прекращается, и у Чуи внезапно кружится голова. — Извините. — вздыхает Дазай, словно измученный родитель, которому приходится иметь дело с ребёнком, закатывающим истерику. — Нам, пожалуйста, две порции блинчиков и кофе. Этот ублюдок пять минут обсуждал плюсы и минусы разных видов хлеба для французских тостов, и даже не стал заказывать их?! При других обстоятельствах Чуя мог бы разозлиться из-за того, что Осаму сделал заказ за него, но он слишком занят тем, что пытается не возбудиться от такого небрежного доминирования, и сдержать гнев из-за того, что он даже не заказал эти ёбаные французские тосты. Официантка кивает, не сводя глаз с Дазая, и уносит их заказ на кухню. — Знаешь... — говорит Дазай, складывая руки на столе и кладя на них подбородок, и самодовольно улыбается. — Тебе действительно стоит вести себя приличнее, если не хочешь выглядеть странно, и быть наказанным. У бедной официантки чуть глаза на лоб не полезли от твоей резкости. Чуя сверлит его взглядом из-под чёлки, изо всех сил стараясь контролировать своё дыхание. — Я уже наказан, придурок. Как ещё можно назвать то, что тебя публично мучают на глазах у всех, доводят до предела, а потом как только ты начинаешь чувствовать себя прекрасно, тебя спускают с небес на землю? Улыбка Дазая становится шире, и кажется, что его взгляд проникает прямо в его душу, пронзает его насквозь. — Милый, — говорит он, и в его голосе слышится что-то такое, чему Чуя не может дать названия. Он знает только, что это чувство поселяется глубоко в его животе, — когда я буду наказывать тебя, ты это поймёшь. И заставлю тебя считать. Считать что? Чуя не успевает задать этот вопрос, потому что в этот момент возвращается официантка с их заказом. И это иррационально — чёрт возьми, у Чуи внутри вибратор, мощность которого контролирует Осаму, но милая, невинная улыбка, которой Осаму одаривает её, особенно когда он груб с ним, вызывает у него раздражение. Он не хочет, чтобы Дазай улыбался кому-то другому. Он хочет, чтобы эта улыбка была для него, и он хочет, чтобы его забрали домой, хочет, чтобы его оттрахали, и до безумия хочет кончить. Он так расстроен, что готов расплакаться, и у него такое чувство, что Дазай ещё не закончил с ним. В итоге он оказывается прав, потому что Осаму просто откидывается на спинку стула и наблюдает за тем, как он пытается есть свои блинчики, пряча ухмылку в чашке с кофе. В половине случаев, когда парень подносит кусок ко рту, вибрация усиливается, пока он не начинает дёргаться на месте и не теряет концентрацию. Это никогда не происходит по определённому шаблону или в определённом ритме, к которому он мог бы привыкнуть или который мог бы предугадать. Иногда Дазай позволяет ему спокойно откусить несколько раз, пока игрушка всё ещё внутри него. Иногда Дазай включает его на низкую, но заметную громкость и оставляет его включенным до тех пор, пока Чуя не начинает слегка ёрзать, разрываясь между желанием выключить его и потребностью в том, чтобы он продолжал работать быстрее. Иногда Дазай ждёт, пока его вилка почти доберётся до рта, прежде чем усилить настройки, и Чуе приходится быстро откладывать еду, чтобы не уронить её на себя или на стол. И хотя Накахара почти уверен, что выглядит ужасно: раскрасневшийся, тяжело дышащий, дрожащий как осиновый лист, несмотря на то, что он изо всех сил старается сохранять самообладание на публике, Дазай выглядит спокойным и собранным, разве что с этим самодовольным, собственническим блеском в глазах он немного похож на садиста. Чуя с трудом съедает половину блинчика, что для него уже достижение, потому что он не голоден. По крайней мере, не для еды. — Ты закончил меня мучить? — шипит Чуя, сжимая пальцами край стола, пока официантка убирает их тарелки. Потягивая вторую чашку кофе, Дазай задумчиво напевает. Он почти не притронулся к еде, и Чуя смутно припоминает, как он говорил ему ещё в самом начале знакомства, о том, что не любит западные завтраки, особенно блины. — Я как раз об этом думал, — говорит Дазай таким тоном, что у Чуи от страха сводит желудок, — но в этот самый момент ты назвал меня придурком. Погодите, он не это имел в виду, он просто был на взводе... — А теперь я думаю о том, что в Осаке есть немало мест, которые ты ещё не видел, и что сегодня прекрасный день для прогулок, тебе так не кажется? Чуя чуть не рыдает от отчаяния. Он ненавидит его. Он так сильно ненавидит его. Шатен мучает его весь день. Он таскает его с собой на поездах, возит по всем туристическим достопримечательностям, показывая все самые интересные места города. Чуя мечтает о том, чтобы он мог наслаждаться видами. В какой-то момент он смотрит на замок Осаки и мечтает о том, чтобы он мог по-настоящему восхищаться архитектурой того, что когда-то было самым большим замком во всей Японии, вместо того чтобы смотреть сквозь пелену слёз, едва различая что-либо и полностью сосредоточившись на неровном узоре игрушки внутри себя. Его эрекция настолько постоянна и очевидна, что ему приходится завязывать свитер на талии, чтобы никого не смутить. У него чуть не случился нервный срыв во время их третьей поездки на поезде за день, после того как он в четвёртый раз не смог достичь оргазма. В итоге Дазай уводит их обоих в укромный коридор и позволяет ему выплакаться и в гневе впиться руками в его грудь, пока его тело снова приходит в себя без стимуляции. Аккуратно проводя большим пальцем по его щеке, чтобы вытереть слёзы, Осаму мягко напоминает ему, что ему нужно лишь сказать слово, чтобы он остановился. Или, в данном случае, чтобы его отвели в ближайшее уединённое место, где Чуя сможет как можно быстрее достичь оргазма. Он не станет лгать, эта мысль соблазнительна. Ему никогда раньше не отказывали так, и Дазай не смягчается. Напряжение от всех его почти-оргазмов неуклонно нарастает, тугой спиралью обвиваясь вокруг его позвоночника, пока он не готов взорваться от перегрузки. И он не уверен, будет ли это хорошо или плохо, на этот раз он балансирует между мучительным разочарованием и возвышенным наслаждением. В то же время есть что-то угнетающее в мысли о том, чтобы сдаться до того, как Дазай с ним закончит. Чуя стремится оправдать ожидания, превзойти самого себя. Он не из тех, кто сдаётся, и ему ненавистна мысль о том, чтобы сдаться, когда он ещё не достиг своего абсолютного физического предела. Он хочет быть хорошим. Он хочет быть хорошим мальчиком, даже если ему кажется, что он от этого умирает. Он молча качает головой, дрожа в объятиях Дазая. Он может продолжать в том же духе, по крайней мере ещё немного. (Он не видит обеспокоенного выражения на лице Дазая. Осаму сильно давил на него с намерением заставить его сдаться и подчиниться ему, но они явно достигли для него какого-то предела, и не в безопасной формулировке. Он ведет себя прямо. На данный момент Дазай не знает, что Чуя часто относится к своим ограничениям как к способу проверить себя и свои силы, и ему приходится внимательнее следить за ним, чтобы тот не перенапрягался.) Остаток дня Дазай относится к нему относительно спокойно, по крайней мере, по сравнению с тем, что было раньше. Он не перестаёт дразнить его, но вместо того, чтобы безжалостно доводить его до предела и обратно, он просто постоянно доставляет ему удовольствие, которое можно игнорировать, если сосредоточиться. Дазай также гораздо более тактилен с ним, он всегда кладёт руку ему на талию или на плечо или прижимается к его спине. Это помогает и как мера поддержки, на которую Чуя может опереться, когда его ноги подкашиваются, а также потому, что он может схватить его за запястье и сжать, когда пытается сдержать стон. В какой-то момент Осаму слишком долго держит вибрацию на высоком уровне, и Чуя подносит руку ко рту и кусает её, чтобы не застонать слишком громко. В ответ он слышит тихое шипение и резкий скачок интенсивности, который почти завершает всё прямо здесь, в очереди на колесо обозрения Темпозан, но внезапно останавливается. С силой отдёрнув его руку, Дазай обхватил его челюсть жёсткими пальцами и запрокинул его голову так, что ему стало больно, а затем прижался к его губам в страстном поцелуе. Часть Чуи хочет продолжать давить на Дазая, пока тот не сорвётся и не перестанет играть в эту игру. А другая часть хочет просто растечься лужицей и бездумно умолять, пока он не сжалится над ним и не доведёт его до оргазма. Какая из сторон сейчас побеждает, зависит от того, насколько он близок к цели в данный момент. Дазай водит его по четырём разным туристическим достопримечательностям и часами мучает его удовольствием, прежде чем наконец предлагает вернуться в отель на поздний обед. Обратная дорога на поезде наполнена тихим гулом и острым предвкушением, из-за чего каждое мгновение растягивается до тошнотворных размеров. Как только дверь за ними закрывается, Чуя набрасывается на Дазая, и в каждом движении его измученного тела сквозит отчаяние. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — бессмысленно бормочет он, отчаянно целуя его в челюсть — единственное место, до которого он может дотянуться, — как будто, если он просто докажет, в каком он отчаянии, Дазай сжалится над ним.— Прошу, я был хорошим, я был хорошим мальчиком, пожалуйста, я хочу кончить. Одна из рук Дазая оказывается на пояснице Чуи, пальцы широко расставлены, а ладонь поддерживает естественный изгиб его позвоночника и притягивает его ещё ближе. Дазай наклоняется, чтобы можно было легко покрывать поцелуями его щёки. Однако Дазай не целует его, отворачиваясь всякий раз, когда Чуя подходит слишком близко, и он так расстроен, что может укусить его или просто заплакать. — Верно, ты был хорошим мальчиком. — рокочет Дазай, и его голос заполняет пространство между ними, так что Чуя чувствует себя полностью поглощённым им, тонущим в нём. — Я заключу с тобой сделку. Другой рукой он обхватывает бедро Чуи, побуждая его приподняться и запрыгнуть на него, обхватив ногами за талию и прижавшись спиной к стене. Довольно вздыхая от непосредственного трения о его промежность, Чуя запускает пальцы в волосы Дазая. Его бёдра слегка покачиваются — это инстинктивная реакция. — Я могу заставить тебя кончить прямо сейчас. — предлагает Дазай, одним мощным плавным движением подаваясь бёдрами вперёд. От этого движения его глаза закатываются, а лодыжки сжимаются на пояснице. Да, это то, чего он хочет, он хочет кончить, ему было так тяжело, а он был таким хорошим — — Или, — продолжает Дазай, полностью замирая и ожидая, пока его взгляд снова сфокусируется на нём, — ты можешь подождать ещё немного, и я заставлю тебя кончить столько раз, сколько ты захочешь, сегодня вечером. Это ебать как несправедливо. Чуя испытал множественный оргазм за короткий промежуток времени один раз, от прикосновений Дазая, и это было так приятно, так умопомрачительно, что он не был уверен, что вообще выживет. Это каким-то образом усилило его способность испытывать удовольствие, и теперь он жаждет такой сенсорной перегрузки. Один оргазм — это, конечно, хорошо, но будет ли его достаточно, особенно после того, как его дразнили и готовили к этому целые часы? Удовлетворит ли его один раз, или же он будет оставлен погрязать в безнадёжном желании? —...Насколько жестоко ты собираешься со мной поступить? — спрашивает Чуя, слегка дёргая Дазая за волосы. Наклоняясь вперед, Осаму прижимается губами к его щеке. Поцелуй и улыбка, которые Чуя чувствует на своей коже, не имеют права быть такими мягкими и сладкими, какими они являются. — М-м, — задумчиво хмыкает Дазай. — Я дам тебе перерыв во время обеда, а потом ты получишь то, что хочешь. Ты должен заслужить свою награду. Губы Чуи сжимаются в возмущённом оскале, и он собирается сказать ему, что тот уже заслужил это, он уже был хорошим — — Но, милый, — продолжает Дазай, медленно проводя пальцем по своей щеке и прижимаясь коварной улыбкой к уголку рта, — чтобы ты знал. Я очень хорошо тебя трахну. Обещаю. Ты даже не вспомнишь, как тебя зовут. Всё, что ты будешь уметь — это умолять. Эта мысль, наверное, не должна быть такой возбуждающей, учитывая, что Дазай почти всегда доводит его до беспамятства своими прикосновениями, но одной лишь уверенности в этом утверждении достаточно, чтобы Чуя вздрогнул от такой реакции. Это действительно несправедливо. Осаму такой подлый по отношению к нему. Ему требуется немало времени, чтобы принять решение, — времени, в течение которого Дазай осыпает его щеки и подбородок нежными, как боль, поцелуями. Они не являются сексуальными — пока что, и Чуя уверен, что это может измениться в одно мгновение, но эта непринуждённая привязанность действительно немного помогает. Из-за лишений внутри него словно образовалась пустота, и тепло заботы помогает немного заполнить её. В итоге он сначала поправляет макияж, подправляет размазавшуюся подводку и на всякий случай добавляет более тёмные и дымчатые тени. Он не красит губы, но подчёркивает скулы. Тогда нам ничего не остаётся, кроме как одеться и... Вот тут-то Чуя и становится немного разочарованный. Дазай слишком сдержан, и явно недостаточно искушаем. Кроме того, он действительно сказал, что нужно одеться сексуально, так что— Почему бы его тоже не подразнить? В качестве рубашки он выбирает малиновую майку, которая завязывается сзади и оставляет большую часть спины открытой. Передняя часть полностью закрыта, но плечи и спина обнажены. И его юбка — та самая чёрная, которую Дазай купил ему в первый день их пребывания в Осаке. Та самая, которая завязывается спереди с обеих сторон, дразняще обнажая кожу на его бёдрах. Он затягивает её потуже на талии, чтобы она не спадала, но лишь достаточно свободно на бёдрах, чтобы её можно было приподнять или просунуть под неё руку. Из-за особенностей кроя юбки очень очевидно, что под ней нет нижнего белья. Это смело, смелее, чем он обычно одевается, особенно если речь идёт о чём-то, в чём его увидят на публике — по крайней мере, предположительно, потому что он всё ещё не знает, куда они направляются, и мысленного образа его отца, падающего в обморок от шока, почти достаточно, чтобы заставить его переодеться во что-то другое, но — К чёрту всё, верно? Он возбуждён, он на грани и хочет, чтобы Дазай сожалел о том, что дразнит его. Если он тоже будет страдать от возбуждения, то они квиты. Пожалеет ли он об этом решении, когда на него будут смотреть другие люди? Возможно. Стоит ли выражение лица Дазая, когда он увидит его, каждой секунды потенциального смущения? Чёрт возьми, однозначно. Красуясь под его пристальным взглядом, Чуя поворачивается к нему спиной, демонстрируя наряд. Он откидывает голову назад, самодовольно ухмыляясь и положив руку на бедро. — Не слишком? — спрашивает он, хотя знает, судя по расширенным зрачкам Дазая и растущему голоду на его лице, что он выглядит хорошо. — Нет, — бормочет Осаму, сверкая глазами, — ты идеален. Он тоже выглядит шикарно. Они случайно оказались в одной цветовой гамме, потому что красная шёлковая рубашка Дазая, расстёгнутая наполовину, чтобы была видна его подтянутая грудь, почти такого же цвета, как рубашка Чуи. На нём чёрные брюки, которые восхитительно облегают его бёдра. Его волосы искусно взъерошены, несколько прядей слегка вьются надо лбом. Он выглядит охренеть как сексуально, и Чуя бы предпочёл просто остаться здесь и испортить эту аккуратную причёску — — Готов? — спрашивает Дазай, беря в руки телефон и разблокируя его. Чуя подходит и отдаёт свой бумажник Дазаю, чтобы тот мог носить его с собой. В этой одежде нет карманов. — Да. Словно в знак согласия с его ответом игрушка внутри него оживает. Дазай ухмыляется, когда Чуя с трудом сглатывает, мысленно готовясь к происходящему. И игра начинается заново. На этот раз шатен вызывает для них такси, что является одновременно и благословением, и проклятием. Сидеть с игрушкой внутри ужасно неловко, а водитель слишком много болтает, по мнению Чуи, но, по крайней мере, это не так ужасно и публично, как в поезде. Дорога до места назначения занимает около пятнадцати минут, и улицы, по которым они едут, им незнакомы, так что они, должно быть, находятся в совершенно другой части города. По мере их продвижения людей становится всё больше, тротуары заполняются людьми, одетыми в элегантные, шикарные наряды. И Чуя понимает почему, как только они подъезжают к зданию. В ночном клубе, где играет музыка и полно людей, ожидающих входа. Чуя выходит из машины вслед за Дазаем, поправляя юбку. Он рад, что не побоялся надеть этот наряд, потому что он ему очень идёт. — Клуб? Я не знал, что ты ходишь по клубам. Кареглазый пожимает плечами и подталкивает его к началу очереди. Как-то странно идти без очереди перед целой толпой людей, но Чуя предполагает, что это одно из преимуществ богатого и привлекательного человека. — Обычно нет. Как правило, я предпочитаю, чтобы клубы в которые я хожу, были более... изысканными. То, как он это говорит, наводит Чую на мысль, что это не совсем то, что он имеет в виду, но он не уточняет. — Но я рискну предположить, что ты там ещё не был. — говорит Дазай. Увидев на запястье Осаму дорогие часы Rolex, вышибала пропускает их обоих. Чуя слегка хмурится и подходит к нему. Он не виноват, если честно — он ещё несовершеннолетний, и по закону ему нельзя входить в клубы, а единственный раз, когда он собрал компанию, чтобы пробраться в один из них, родители одной из его подруг поймали их ещё до того, как они успели выехать с подъездной дорожки, но его всё равно раздражает, что Дазай может просто сказать , что он этого не делал. — И, — продолжает Дазай, кладя руку ему на поясницу и подталкивая его вперёд, так что он первым входит в клуб. Он наклоняется, его горячее дыхание обжигает ухо, а зубы слегка царапают кожу: — Я хочу показать тебе один из таких. Чуя избавлен от необходимости отвечать, а он почти уверен, что его ответ прозвучал бы примерно так: — Твою ж мать! Отвези меня обратно в отель, прямо сейчас! — потому что клубная музыка поглощает его голос целиком. Музыка громкая, и хотя колонки вибрируют от громкости песни, он не может разобрать ни слова. Всё затмевает чистый бас, пульсирующий в воздухе и проникающий в тело Чуи, словно сердцебиение, слишком сильное для его кожи. У входа относительно свободно, но уже через несколько метров рыжий видит массу тел, извивающихся на танцполе в свете мигающих разноцветных огней. Здесь немного многолюдно, чем он ожидал. Настолько, что ему приходится идти за Дазаем, который прокладывает путь через толпу к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Наверху стоит охранник, который следит за лестницей, отделяющей второй этаж, но Осаму достаточно показать что-то из своего кошелька, и охранник отходит от лестницы, и пропускает их. — Мне казалось, ты говорил, что не ходишь по клубам. — спрашивает Чуя, почти крича, чтобы его было слышно из-за музыки. Дазай бросает на него через плечо улыбку и направляется к пустому столику в дальнем углу. Здесь гораздо меньше народу, и половина присутствующих, похоже, больше заинтересована в громких разговорах про алкоголь. Все они одеты в роскошные и дорогие наряды, и Чуя вдруг чувствует себя немного неловко. Это люди по статусу подходящие для Осаму. Люди статуса Чуи Накахары находятся внизу, на первом этаже, и он смог подняться сюда только благодаря Дазаю. — Я никогда не говорил, что не хожу в клубы, просто это не моё. Подожди здесь, я принесу нам напитки. — говорит Дазай, быстро целуя его в тыльную сторону ладони, после чего отпускает её и уходит. Чуя стоит у пустого стола и чувствует себя всё более неловко по мере того, как проходит время. Должен ли он что-то делать, например танцевать или... Но тут он чувствует на себе чей-то взгляд. Чуя поднимает голову и смотрит на небольшую толпу на танцполе. Там, наверное, около двух десятков человек, которые танцуют под ритмичную музыку. В центре группы стоит парень среднего роста со светлыми волосами, которые блестят в свете ламп. Он смотрит прямо на Чую, а когда замечает, что тот смотрит на него в ответ, то изображает нечто, что должно было бы быть приглашающей улыбкой, и жестом подзывает его к себе. Фыркнув про себя, Чуя отрицательно качает головой и отводит взгляд. Извини, приятель, ты мог бы быть привлекательным если бы Чуя не пришёл с самым горячим мужчиной, которого он когда-либо видел, вживую или по телевизору. Кстати, о Дазае: он пробирается сквозь толпу с двумя бокалами в руке. Один с виски для себя и с прозрачной жидкостью для Чуи. Приподняв бровь, он спрашивает: — И это всё? Я ожидал большего. Опустив рюмку на кончик пальца, Дазай протягивает её ему. — Если хочешь ещё, я принесу, но имей в виду, что я не буду ничего делать с тобой, если ты опьянеешь. Надув губы, Чуя берёт напиток. — А как же наша сделка? — Наша сделка вступит в силу только в том случае, если ты будешь достаточно трезв, чтобы дать на неё согласие. Ладно, неважно. Чуя всё равно не собирался напиваться, ему просто не нравятся правила, которые устанавливает Осаму, в целях испытания на прочность. Поскольку у Чуи не так много опыта в употреблении крепких спиртных напитков — он в основном пил вино или иногда украдкой выпивал глоток водки из бара родителей своего друга, — он совершает ошибку, сначала принюхиваясь к своему бокалу. Поморщившись от резкого запаха, он отодвигает стакан, а Дазай усмехается ему в ответ. — Попробуй хотя бы глоток. Нахмурившись, Чуя на секунду замирает, чтобы морально подготовиться, а затем зажимает нос и одним быстрым движением выпивает содержимое рюмки. Оно обжигает язык, как адское пламя, и огненной струей стекает по горлу. Оно теплом разливается по животу, согревая вены. Внезапно он очень рад, что Дазай настоял на том, чтобы он плотно поел перед их приходом, потому что в противном случае алкоголь мог бы просто свалить его с ног, каким бы крепким он ни был. Водка премиум-класса, которую Чуя видел только в рекламных роликах. Дазай садится на диванчик у стены, и то, как он раздвигает ноги, занимая больше места, чем ему нужно, слишком соблазнительно, чтобы парень мог это проигнорировать. Он забирается к нему на колени, закидывает на него одну ногу, потом другую и садится верхом. Его юбка задирается выше, обнажая бёдра, и Дазай пользуется этим, кладя руку ему на бедро. Его большой палец ритмично и дразняще легко скользит по чувствительной коже внутренней поверхности бедра. Глаза Осаму настолько тёмные, что в них отражаются мигающие огни: синие, фиолетовые, красные и зелёные — персональное шоу фейерверков только для него. — Эй, — задыхаясь, произносит Чуя, кладя руки ему на плечи. — Тебе что-то нужно, красавчик? — отвечает Дазай, улыбаясь и потягивая виски. Он запрокидывает голову, чтобы сделать большой глоток, и тени под его челюстью колышутся в такт движениям его горла. Взгляд Чуи естественным образом падает на это место, и он почти чувствует его вкус на своих губах — — Иди потанцуй, — говорит ему Дазай, легонько похлопывая его по бедру. Когда он колеблется, не желая идти один, Дазай улыбается ему. — Я присоединюсь к тебе через минутку, просто хочу допить свой напиток. Не волнуйся, ты будешь под моим присмотром. Ну... ладно. Чуе всё равно нравится танцевать, и он не против немного потанцевать в одиночестве, пока Дазай наблюдает за ним. Он должен был понять, что это грёбаная ловушка, потому что как только Чуя начинает погружаться в ритм, присоединяется к небольшой группе девушек, которые вьются вокруг него, и начинает танцевать — Вибратор возвращается к бурной дейтельности. Чуя спотыкается и чуть не падает лицом вниз у всех на виду. Девушки, вероятно, решив, что он слишком много выпил, хватают его за руки и плечи, чтобы он не упал. Он на мгновение опирается на них, приходя в себя, потому что, ёбаный рот, Осаму действительно очень быстро дошёл от нуля до ста. Тяжело дыша, он поднимает голову и смотрит на него поверх толпы. Свет от экрана телефона резко очерчивает черты лица Дазая, подчёркивая его дьявольскую ухмылку. Покручивая в руке свой напиток, шатен выгибает бровь и намеренно кладёт палец на экран и ведёт им вверх, вверх, вверх . Чтоб его! Это почти как в том ресторане, только хуже, потому что Дазай не останавливается, и теперь на Чуе юбка из искусственной кожи, которая безжалостно трётся о его обнажённый член. Зная, что Дазай делает это намеренно, он старается танцевать как можно дольше, но уверен, что продержится не больше десяти минут, после чего на подкашивающихся ногах вернётся к столу. — Хватит тешить своё самолюбие, умник. — Чуя пытается рыкнуть, но это больше похоже на сдавленную мольбу. Его член так напряжён, что болит и весь покой, который он обрёл во время обеденного перерыва, быстро улетучивается. Дазай улыбается ему, он слишком милый, чтобы быть таким садистом, как он. — Спасибо за комплимент, но я подумаю над этим. — Тогда отвези меня обратно в отель? Пожалуйста? Дазай дважды нажимает на экран, меняя настройки вибрации с постоянного гула на ритмичные высокие вибрации, перемежающиеся с более низкими пульсирующими вибрациями. — Заманчиво, но всё же нет. Я не шутил, когда сказал, что ты должен это заслужить. Заслужить?! Демонстрируя свой возбуждённый член перед всеми в клубе, который хорошо виден под юбкой, и стараясь держать себя в руках и не развалиться на части?! Господи. Чуя закрывает глаза и хватается за край стола. — Мне нужно ещё выпить. Дазай напевает, выходя из кабинки. Его собственный стакан почти пуст. — Конечно, котёнок. Подожди минутку. К счастью, он снижает настройки, так как Чуя его не видит, и хотя это не идеально, но это даёт ему возможность отвлечься от нарастающего удовольствия и взять себя в руки. Ну, это было бы так — Если бы его не прервал слегка гнусавый голос, раздавшийся в нескольких сантиметрах от его уха и заставивший его вздрогнуть от неожиданности. — Эй, сладкий, ты выглядишь отлично. Потанцуешь со мной? Ладно, может, Чуе и нравится, когда Дазай называет его «сладким», потому что в его голосе слышны эмоции и привязанность к нему. Когда этот придурок — тот самый блондин — называет его сладким, это кажется унизительным. Чуя поворачивает голову и бросает на него сердитый взгляд. Он не хочет показаться грубым, но его терпение на исходе. — Нет, я уже занят. Парень хватает Накахары за запястье и настойчиво тянет его, хищно глядя на него. — Тогда твоему партнёру не стоило оставлять тебя одного. Чуя что, похож на — чёртову собаку, которой нужен поводок и хозяин?! Кто-то, за кем нужно следить, чтобы кто-нибудь другой не воспользовался этим? Он вырывает руку из его хватки и сердито смотрит на него. — Я сказал нет. Парень меняет тактику и с пренебрежительной усмешкой вторгается в его личное пространство. Хоть он и не очень высокий и далеко не такой высокий, как Дазай, он всё же крупнее Чуи и прижимает его к краю стола. — Ну же, милый, не будь таким вредным. Это всего лишь танец. И, что ж— У Чуи никогда не было особого терпения, и он всегда легко выходил из себя. У него был долгий день, он расстроен, а его кожа стала сверхчувствительной после всех сегодняшних поддразниваний, и этого уёбка ему просто необходимо осадить. Мило улыбнувшись, Чуя поворачивается к нему всем телом. Он поднимает руки, словно только что пришёл в себя и собирается пригласить его на танец, и скользит ими по его плечам. Парень победно улыбается и наклоняется вперёд. Только для того, чтобы рыжий схватил его за затылок и дернул его голову вперёд, с такой силой ударив его лицом о стол, на какую только был способен с такого близкого расстояния. Его нос с резким треском ударяется о металл, и он вскрикивает от боли. Прижав его к себе, больно вцепившись пальцами в его волосы и навалившись всем телом на его плечи и шею, Чуя наклоняется и рычит: — Ты вообще знаешь, что значит слово «нет»?! Это значит, оставь меня в покое, ублюдок. Мне нужно объяснить тебе это?! Я сделаю это кровью из твоего сломанного носа в следующий раз, если ты, сука, ещё раз прикоснёшься ко мне без разрешения. Чуя с силой поднимает его и толкает назад, так что тот, спотыкаясь, делает несколько шагов назад. Парень недоверчиво прикасается к своему лицу, и хотя его нос ещё не сломан, он уже кровоточит. Он смотрит на красные пятна на своих пальцах, а затем переводит яростный взгляд на Накахару. — Ты, блядь... Какое бы оскорбление он ни собирался произнести, его прерывает холодный голос, доносящийся из толпы. — Думаю, — говорит Дазай, и его голос на удивление спокоен, несмотря на то, как резко он звучит, легко разрезая музыку и заставляя воздух застыть вокруг, — парень с первого раза ясно сказал тебе «нет». Я предлагаю тебе послушать совет, который он тебе дал, потому что если мне придётся учить тебя, особенно так скоро после его просьбы... Осаму делает шаг вперёд, ставит их напитки на стол и плавно вклинивается между ними. Он поворачивает голову, чтобы не упускать из виду этого придурка, и не сводит с него глаз. — Тебе придётся убирать не только кровь. Оскал, не предвещающий ничего хорошего, угроза . — Но и свои зубы, раздробленные в порошок. Парень явно пересматривает свои планы, когда понимает, насколько высок и широкоплеч Дазай и насколько он явно не шутит, когда угрожает впиться зубами в пол. Он отступает, напоследок оскалившись. Чуя смотрит ему вслед с чувством первобытной, животной победы. Конечно, может быть, Дазай и выглядит устрашающе, но Чуя — причина того, что он истекает кровью и страдает от боли. Может быть, теперь он дважды подумает, прежде чем вести себя как придурок. Можно только надеяться. — Ты в порядке? — спрашивает Дазай, протягивая руку и слегка сжимая запястье парня, за которое тот тянул. Это не больно. Максимум, на следующий день появится синяк. — Да, — фыркает Чуя. — Я же говорил, что могу позаботиться о себе. Дазай одаривает его нежной, хоть и слегка натянутой улыбкой. — И не обманул. Он предлагает ему напиток, который принёс, и на этот раз Чуя так взволнован, что выпивает его одним махом. Дазай смотрит на него странным взглядом, как хищник, наблюдающий за тем, как неопытный охотник совершает свою первую добычу. В его взгляде читается интерес, голод и расчёт. Драки всегда творили чудеса с уверенностью Чуи, превращая его обычную неуверенность в эйфорию от победы. Может, это и нездорово, но Чуя чувствует себя лучше , когда только что надрал кому-то задницу. Он хватает Дазая за запястье и тащит его за собой. — Давай потанцуем. — говорит он, не принимая «нет» в качестве отказа. Дазай одним глотком допивает свой виски и позволяет ему вывести себя на танцпол. Толпа легко расступается перед ними, и они находят место почти в центре. Чуя отпускает его и поворачивается, чтобы посмотреть на Дазая. Но его тут же оттаскивают назад, положив руку ему на плечо и притянув к сильному, крепкому телу позади него. Рука скользит вперёд, находит основание его шеи и слегка обхватывает горло. Осаму наклоняется вперёд, и он такой широкий, что его тело полностью закрывает его, словно сплошная стена жара. Его голос звучит у него в ушах как гул. — Что ты, по твоему мнению, делаешь? Чуя вздрагивает. Он не собирался ничего делать, а сейчас тем более. — Ничего.. Губы обжигающе касаются его уха. — М-м.. правда? — бормочет он довольным голосом, подаваясь вперед в такт музыке, — А мне кажется, что ты искусно меня соблазняешь. Он шепчет следующую фразу так тихо, что может показаться, будто он вообще не обращается к Чуе, и прикусывает кожу чуть ниже его уха. — Ты мой, верно? Чуя вздрагивает, выгибается в молчаливом согласии и легко прижимается к нему. Может, ему и не стоило удивляться, но Дазай — превосходный танцор. Его тело двигается элегантно и плавно. Он всегда в ритме, его сильные движения бёдрами заставляют Чую затаить дыхание, а ноги двигаются в изящном ритме, незаметно направляя Накахару. Так естественно отдаться ему, следовать за ним, и кажется, что они даже не танцуют. Это похоже на секс, когда вы инстинктивно двигаетесь в унисон, прижавшись друг к другу так близко, как только можете, пока музыка заставляет ваше сердце биться чаще. Затем песня меняется, и шатен весело фыркает. Чуя не знает, как он может узнавать песню сквозь грохочущие басы, но он легко подстраивает их ритм под бит песни. Шепчет губами, касаясь обнаженной кожи его плеча, и бормочет строчку из песни: — Ритм заставляет тебя двигаться медленно. Дазай пошевелился, убрал руку, которой обнимал его за талию, и потянулся назад. Когда он снова протянул руку вперёд, на его ладони лежал телефон. Призрачное напоминание о том, что контроль состояния Чуи всё же в его руках. — После трёх ночи не происходит ничего хорошего.. — Дазай продолжает, разблокируя телефон одной рукой. Чуя слишком занят тем, что пытается унять нарастающее предвкушение, чтобы обращать внимание на пароль. Когда экран блокировки гаснет, первым делом открывается приложение, связанное с игрушкой, которая всё ещё находится внутри. Оно мило оформлено в розовых и фиолетовых тонах, а на заднем плане разбросаны цветы. Хороший маркетинговый ход, благодаря которому это устройство для пыток выглядит мило. — Прикосновения во тьме, пусть люди смотрят на нас. — Дазай напевает, нажимая на кнопку в левом верхнем углу. При каждом нажатии игрушка внутри него издает разные звуки. Есть одна конкретная настройка, от которой у Чуи чуть не подкашиваются ноги. Две резкие, сильные вибрации, которые прерываются короткой паузой, а затем сменяются тихим жужжанием. Повторяющийся паттерн, который просто настолько непредсказуем, что к нему невозможно привыкнуть. — Тебе нравится этот? — усмехается Дазай, проводя зубами по изгибу его шеи. Чуя сглатывает, чувствуя, что только что показал свою слабость, в которую он может вцепиться зубами. Кажется, что время замедляется, когда Осаму двигает большим пальцем к центру экрана и нажимает на него. Лежа на спине, прижатый к нему и ощущая его горячее дыхание на своем горле, Дазай двигает пальцем вверх . Вибрации быстро нарастают, принося неумолимое удовольствие, от которого Чуя вздрагивает. Он сжимает предплечье Дазая, пытаясь сохранять самообладание, пока удовольствие нарастает. Он не в силах сопротивляться, слишком возбуждён, чтобы бороться, и безвольно висит в его руках, тяжело дыша и пытаясь удержаться. Подняв губы ещё выше, Дазай сжимает его горло и заставляет запрокинуть голову ещё сильнее. Его горячее и возбуждающее дыхание обжигает ухо. — Постони для меня. Дьявол! — Я... — начинает Чуя, сильно прикусывая губу, пока Дазай чувственно покачивает бёдрами. В клубе темно и громко играет музыка, но люди стоят буквально в нескольких метрах от них. Они могли его слышать. Они, наверное, уже поняли, что он возбуждён, даже несмотря на то, что тёмный цвет его юбки добавляет некоторой защиты. Его переполняют смущение и стыд, которые усиливаются из-за того, что значительной части его нравится, что он так уязвим. Ему нравится этот трепет, ощущение опасности и грязи, вероятность быть пойманным. Он разрывается между противоречивыми желаниями, балансируя на грани... И Дазай склоняет чашу весов в пользу его удовольствия. Рука на его шее заставляет его запрокинуть голову ещё сильнее, пока она не упирается в плечо. — Не думай о них, — шепчет он ему на ухо, нажимая пальцем на кнопку управления игрушкой, — думай только обо мне. Обо мне, слышишь? Губы Чуи приоткрываются, глаза полузакрываются. Теперь они не столько танцуют, сколько трутся друг о друга. Бедро Дазая оказывается между его ног и ритмично продвигается вперёд, заставляя игрушку сильнее и глубже прижиматься к нему. — Как же хорошо я тебя чувствую.. — шепчет он, находя подбородок Чуи и впиваясь в него зубами. Он прижимается к нему сзади, и с каждым движением их бёдер друг к другу он становится всё твёрже. Чуя слышит только его голос, который, словно грех и карамель, проникает во все его чувства, медленно сжигая последние остатки его самообладания. Огни над ним мерцают, и мир вокруг него кружится. — Как же приятно будет, когда ты наконец сломаешься. — Дазай сжимает его горло. Не настолько сильно, чтобы задушить его или даже лишить доступа воздуха, но в качестве напоминания о том, что они делали вчера. Чуя делает судорожный вдох, а на выдохе из его груди вырывается тихий стон, достаточно громкий, чтобы его услышал Дазай. На его лице играет победная улыбка. — И думаю, что тебе понравится, когда я заставлю тебя кончать снова и снова, пока ты не попросишь остановиться. Дазай подаётся вперёд, одновременно поднимая бедро, отчего его юбка задирается ещё на дюйм и плотнее облегает эрекцию. Игрушка дважды вибрирует с невероятной силой, после чего раздаётся низкий непрерывный гул. Чуя не может сдержать пронзительный крик и вцепляется в предплечье Дазая, содрогаясь всем телом от ощущений. Это слишком много, слишком хорошо, особенно в окружении людей и с ощущением того, как выпуклость Дазая прижимается к нему, это не прекращается, и он собирается — Закрыв глаза, Чуя с трудом выдавливает из себя: — Я сейчас...— в качестве предупреждения. И все прекращается. Вибрации, трение, и даже бедро Осаму между его ног убирается. Внезапная остановка — это как окунуться в холодную воду, когда ты уже на пределе и пульсируешь от предвкушения, а потом всё исчезает, так скоро, когда всё начинает казаться прекрасным и — Боже, от этого лишения действительно больно на этот раз, и он не может сдержать слёз, которые наворачиваются на глаза, когда он впивается ногтями в руку Дазая, чтобы не сделать чего-нибудь странного, например, не броситься на пол и не закатить истерику. Конечно, Дазай по-прежнему добр к нему, даже когда мучает его, тихо шепчет комплименты и успокаивающие слова, поглаживая кончиками пальцев его подбородок и кожу. С этим контрастом так сложно смириться, потому что как может человек, который буквально выжимает из него все соки, быть таким милым по отношению к нему? Это дизориентирует и просто не имеет смысла. Когда к Чуе возвращается способность дышать, он с трудом сглатывает. Он уверен, что окружающие смотрят на них, но ему уже всё равно. — Я хочу вернуться в отель. Ещё один поцелуй в щёку. — Потерпи ещё чуть-чуть... Чуя перебивает его, его голос дрожит от разочарования и слёз. — Нет, я хочу вернуться сейчас. (Обычно Дазай мог бы отказать ему в просьбе только из принципа. Ему нравится, когда у его подчинённых есть хорошие манеры, и он довольно последовательно учит вести себя прилично, игнорируя, когда кто-то ведёт себя грубо, но— Его котёнок не является его подчиненным. Да, вместе они могут переходить к более извращённым аспектам интима, но пока об этом не было разговора. Сейчас он не имеет права говорить ему нет. Кроме того, это первый раз, когда Чуя действительно назвал предел. Он назвал его неправильно, но это первый раз, когда он настоял на своём и сказал нет. В данный момент он не справится. И если бы Осаму проигнорировал это или, что ещё хуже, наказал его за это, он был бы не только плохим партнёром, но так же и плохим человеком.) — Хорошо. — говорит ему Дазай, устанавливая игрушку на самый низкий уровень громкости, который легче всего не замечать. Чуя благодарен, потому что после часов стимуляции полное её отсутствие может просто сломать. — Я тебя понял, солнышко. Мы возвращаемся. Дазай держит телефон на виду, пока открывает приложение Uber и заказывает поездку. На экране отображается примерное время ожидания — десять минут. Чуя кивает, дрожа всем телом. Теперь, когда конец близок, он начинает чувствовать себя немного лучше, но он всё ещё слишком возбуждён и чувствителен, и это не самое приятное ощущение. Дазай уводит его с танцпола, чтобы подождать за их столиком, и усаживает к себе на колени. Чуя прижимается к нему, борясь с желанием тереться об него, пока не кончит. Он такой близко и так хорошо справился, ему просто нужно немного подождать, чтобы они могли уединиться. Обратный путь проходит как в тумане. Если водитель и разговаривает с ним, то он этого не слышит, слишком занятый тем, что цепляется за Дазая, словно тот может сбежать, если он его отпустит. Он даже не заходит в отель сам. Осаму помогает ему обхватить ногами его талию и поднимает его на руки. Чуя не нуждался в этом, но всё равно благодарен, потому что у него подкашиваются ноги. Это не приятно, это похоже на то, что всё хорошее и приятное сосредоточено в его нервных окончаниях и топит его в удовольствии. (Потому что Дазай знает, что искать, и он знает, что этого следует ожидать сейчас— Он видит, в какой именно момент Чуя погружается в свои мысли. Его глаза расширяются и теряют фокус, в них появляется туман. На мгновение его тело напрягается, а затем полностью обмякает, становится вялым и неуправляемым. Каждый его вздох сопровождается стоном, и если Осаму хоть слегка проводит ногтями по его коже, он вздрагивает и выгибается от прикосновения, жаждая большего. Игрушка всё ещё жужжит внутри него, безжалостно доводя его до оргазма и после него, заставляя его ноги дёргаться и дрожать в ответ. Но он не сопротивляется, тихо постанывая от перевозбуждения, даже когда расслабляется. Хорошо. Ему нужно быть очень расслабленным, если Дазай собирается довести его до такого количества оргазмов, как обещал. — Вот так. — размышляет он, проводя кончиками пальцев по его чувствительному бедру. Живот Чуи испачкан спермой, и он воспользуется этим позже, а пока просто наслаждается тем, как под его прикосновениями сокращаются и дрожат мышцы. – Приятно? Ему требуется мгновение, чтобы осознать сказанное, но затем Чуя кивает и прижимается к нему. Лично Дазай нечасто погружается в состояние, близкое к доминированию. Некоторые из его друзей в клубе чаще всего испытывают это состояние во время опьянения, но не он. Это не имеет значения, он по-прежнему контролирует себя, просто обычно он не испытывает того «дополнительного», что иногда может сопровождать это состояние. Наверное, ему не стоит удивляться тому, что они настолько совместимы, что Чуя может вытащить это из него состояние. Комната расплывается перед его взором, когда он сосредотачивается на мужчине, лежащем под ним. Потребности его собственного тела — жгучая, неумолимая похоть, которая медленно нарастала в нём весь день, — отходят на второй план по сравнению с потребностями Чуи. Для Дазая единственное, что существует в данный момент, — это рыжеволосый котик, дрожит и извивается под ним, глядя на него затуманенным взглядом, слишком обезумевшим, чтобы просить о большем. Всё в порядке. Дазаю не нужно, чтобы он умолял. Он и так всё знает.) Вибрации не прекращаются. Ни на секунду. Они и не усиливаются, оставаясь на постоянном, неумолимом уровне, который сводит его с ума. Удовольствие находится на грани. Это как сунуть руку под очень горячую воду: сначала ты чувствуешь холод , но потом ощущаешь жар, и он обжигает — Всё так и есть, только ощущения балансируют на грани между удовольствием и болью. Так хорошо, что почти больно, но эта боль ощущается как хорошо , и можно подумать, что в конце концов всё закончится так или иначе — Но это не так , оно просто остаётся там, пока Чуя растворяется в постели, пока он не чувствует ничего, кроме всепоглощающей боли-удовольствия, а его тело словно находится где-то далеко. Чья-то рука сжимает его бедро, и это ощущение поразительно крепкое по сравнению со всем остальным. Чуя расслабляется, позволяя приподнять себя за бёдра, чтобы принять более удобное положение. Другая рука проводит по сперме на его животе, собирая её на несколько пальцев. Каждое прикосновение кожи к члену Чуи — полумягкому и пытающемуся снова встать — вызывает острое ощущение, пронзающее его позвоночник. Пальцы отстраняются лишь для того, чтобы через мгновение снова прижаться к его губам. — Сладкий, — говорит ему Дазай, и если бы Чуя не знал , что это он, то, возможно, даже не узнал бы его по тому, каким властным стал его тон, словно он мог повелевать самим воздухом, — ты испачкался. Приведи себя в порядок. Слова звучат гулко и тяжело в его ушах, это загадка, значение которой он должен знать, но не может понять. Однако по пальцам, прижатым к его губам, легко догадаться, что он должен открыть рот. На языке ощущается горечь, но пальцы Дазая такие приятные на вкус. Толстые, тёплые и длинные , они прижимаются к его языку, заполняя рот до краёв и вытесняя из него всю пустоту. Он довольно мычит, перебирая пальцами и потирая костяшки языком. Ему это нравится, пусть сосредоточится на этом, пока его тело разваливается на части. Словно по сигналу, другая рука Дазая проводит по влажным остаткам на его животе, размазывая их по ладони. Затем его рука крепко обхватывает член, обжигающе горячий от собственной спермы Чуи, и беспощадно он начинает медленно, но уверенно его поглаживать. Это уже слишком, слишком много , слишком хорошо, да, да, именно так, ещё немного больше — Если его первый оргазм был похож на жжение, то второй — на таяние. Его конечности окутаны туманными, неясными ощущениями, он бессвязно стонет и задыхается, не вынимая пальцев изо рта. Он содрогается от удовольствия, которое слишком сильно для его кожи, и чувствует себя почти раздавленным этим наслаждением, вынужденным просто терпеть его, пока оно накатывает на него электростатическими волнами. Это длится вечно или кажется, что длится вечно, волна за волной, пока он едва может дышать. Конец не ознаменовывается медленным угасанием или погружением в послесвечение. Нет, он внезапно нарастает до болезненной перевозбуждения, безжалостно электризуя его нервные окончания. Вот он дрожит и стонет, а в следующее мгновение уже отчаянно пытается вырваться, и его крик заглушают пальцы Дазая. Его ноги инстинктивно пытаются сомкнуться, но их блокирует тело, которое ложится между ними. — Ну и ну, — цокает языком Дазай, и хотя в его голосе слышится неодобрение, он отпускает свой член и тянется вниз, чтобы включить вибрацию на игрушке. — Не пытайся сбежать от меня, детка. Чуя качает головой, потому что он пытался не это , а просто слишком много . Дазай толкает его дальше на кровать, забирается следом и встает на колени между его ног. Он наклоняется над ним и цепляется пальцами за его подбородок, чтобы повернуть его голову в сторону. Его дыхание обжигает ухо, и он едва сдерживает стон опьяняющий . — Потому что теперь ты мой, — шепчет он, проводя зубами по чувствительной мочке уха, отчего Чуя вздрагивает, — и ты никуда не денешься, верно? В ответ Чуя посасывает пальцы, прилагая огромные усилия, чтобы крепче обхватить ногами его бёдра и притянуть его к себе. От этого действия игрушка внутри него смещается, но это хорошо, лёгкое трение о простату вызывает приятное покалывание в нервах, но не перегружает их. — Ты так хорош для меня.. — вздыхает Дазай, уткнувшись ему в щёку. Рука, которая не находится во рту у Чуи, пробирается между их телами, задирает его рубашку и щиплет за соски, пока Чуя снова не начинает ёрзать, и наконец добирается до пряжки его ремня. От звука расстегивающейся пряжки внутри него разливается тепло, что кажется невозможным, учитывая, насколько он истощён и измотан — в хорошем смысле. Когда молния скользит вниз и штаны спускаются достаточно низко, член Дазая высвобождается, горячий, твёрдый и пульсирующий. Каждое прикосновение к собственному члену пронзает его острыми иглами удовольствия и боли, которые собираются в тёплый комок в животе. Дазай слегка отклоняется назад, не вынимая пальцев изо рта, чтобы отвлечь его, а другой рукой обхватывает его колено и закидывает себе на плечо. Его торс достаточно длинный, так что в итоге на его плече оказывается икра Чуи, а другую ногу он закидывает в такое же положение. Затем он может свободно войти в узкое пространство между его бёдрами, невероятно скользкое от смазки, которую, как Чуя заметил, он нанёс. Это хорошо , даже слишком, потому что с каждым толчком его бёдер игрушка внутри него погружается всё глубже, а каждое скольжение его обжигающе горячей эрекции по его собственному телу похоже на расплавленную лаву, и всё, что может сделать Чуя, — это... Лежать и принимать все подаренные ему ощущения, как хороший мальчик, вцепившись руками в простыни. Что-то в этом есть — в том, что его используют для чьего-то удовольствия, после того как он получил своё собственное, — и это вызывает те же ощущения, что и в тот день. Он словно уплывает, наполняясь мягкостью, светом, теплом и головокружением. Дазай обхватывает предплечьем верхнюю часть бёдер и сжимает противоположную ногу, чтобы надёжно зафиксировать его на месте и увеличить скорость. Он снова что-то говорит, и Чуя пытается лучше вслушаться в его слова, пробивающиеся сквозь толстый слой ваты в его ушах, но он говорит тем же грубым, ломаным, хвалебным тоном, что и раньше, так что, скорее всего, он его хвалит. Он не знает, как долго Дазай будет продолжать в том же духе. Он думает что снова кончит со слабым стоном, но в этот момент всё его тело наполняется таким удовольствием, что трудно отличить оргазм от нарастающего возбуждения. Есть один момент, когда Дазай становится грубоват с ним, впивается зубами в его икру и с рычанием прижимает его к себе. От каждого толчка его бёдер у Чуи перехватывает дыхание и — В туманном блаженстве Чуя чувствует, что ему хочется немного большего. Чтобы его на самом деле трахали, а не просто сжимали его бёдра, но он не может высказать это прямо сейчас, может только тихо стонать и дрожать от желания, надеясь, что Дазай поймёт его посыл— Но когда он замирает, издав долгий протяжный стон и произнеся его имя, и внизу живота разливается тепло, он не может заставить себя обижаться на то, что его на самом деле не трахают. Осаму, тяжело дыша, наклоняется над ним и с нежностью покрывает его лицо влажными поцелуями. Он медленно опускает ноги, массируя бёдра, на которых, как Чуя уже понял, останутся синяки. Игрушку осторожно вынимают из него, и Чуя вздрагивает, когда она полностью выходит из него. Он чувствует себя пустым , почти, но всепоглощающее чувство тепла, которое все еще окутывает его, делает это ощущение приятнее. Дазай издает гудящий звук и прижимается щекой к щеке Чуи. Неуклюже обхватив его руками за шею, рыжий цепляется за него изо всех оставшихся сил. Время течёт медленно и неразличимо. Кажется, что каждое мгновение длится вечно, сердце в груди бьётся медленно, но в то же время слишком быстро. Туман в голове рассеивается, но из-за того, что Дазай лежит на нём сверху и почти придавливает его своим весом, ощущение не проходит полностью. По крайней мере, до тех пор, пока Осаму не начинает шевелиться. — Малыш, — тихо, но нежно шепчет он ему на ухо, — тебе пора возвращаться ко мне. Чуя не знает, откуда ему нужно «возвратиться», но он прячет нос в сгибе локтя и недовольно ворчит. Он слышит улыбку в голосе Дазая, когда тот говорит: — Ах ты, бедняжка. Я был довольно груб с тобой, не так ли? Какой же я ужасный, раз так долго тебя дразнил. Нахмурившись, он прижимается к ней чуть крепче. — М-м, — соглашается он хриплым голосом, — ты и правда ужасен. Смех Дазая тихий и приятный, он органично вписывается в атмосферу. От этого звука в груди Чуи поднимается пузырь счастья, который приятно лопается, окутывая его теплом. — Давай, — снова настаивает он, отстраняясь и сопротивляясь попыткам Чуи притянуть его обратно. — тебе нужно что-нибудь съесть и выпить что-то помимо алкоголя. На этот раз мы не пойдём сразу в постель, сонный ты мой. Чуя дуется. Дуется ещё сильнее, когда видит, что Дазай смотрит на него так, будто, если он будет достаточно жалостливым, тот позволит им спать в обнимку. Это не работает. Вздохнув, Чуя сдаётся. Теперь, когда он больше говорит и двигается, туман рассеивается. Он всё ещё чувствует тепло и приятную слабость, но уже не такую сильную. Он снова может думать, хотя предпочёл бы просто вернуться в состояние безмыслия. Может быть, если он будет хорошо себя вести, Дазай поможет ему с передвижением. Он смотрит на него своими самыми добрыми щенячьими глазами, безмолвно умоляя. — Понесёшь меня? Дазай, не колеблясь ни секунды, одним плавным движением подхватывает его на руки. Он поднимает его, обхватив коленями за бёдра и перекинув руки через плечи. Из-за того, что они лежат так близко друг к другу, Чуя кладёт подбородок ему на плечо и прижимается щекой к его подбородку. Его следующие слова звучат как гул. — Тебе даже не нужно просить меня, милый.