Bad Habits

Сколько бы Осаму ни утверждал, что изменился, на самом деле он всё тот же человек, которого она знает с юности. Даже его стиль не изменился. Серьёзно. Почти вся его мебель чёрная. Это достаточно неудачный выбор, учитывая его... дворняг и если бы он хоть раз впустил в дом солнечный свет, (он что, вампир? Зачем ему плотные шторы?) то всё бы выцвело всего за несколько недель! Вздохнув, Сасаки достаёт телефон и набирает один из первых номеров в списке контактов. Технически ещё рано — чуть больше шести утра, она любит ранние утренние подъёмы, потому что ей нравится наблюдать за восходом солнца в облаках, — но она также знает, что Осаму не придерживается никакого режима сна, так что учтивость к этому аспекту его физиологии не имеет значения. Удивительно, но она звонит дважды, прежде чем её перенаправляют на голосовую почту. Потрясённая, она отводит телефон в сторону и недоверчиво смотрит на экран. Он что, только что отклонил её звонок? А что, если у неё что-то случилось? Что, если Шуджи пострадал? Или пострадала она сама? Конечно, он пока не знает, что она вернулась с их сыном в Йокогаму, но всё же. Она снова нажимает на кнопку вызова, нетерпеливо притопывая ногой по плитке. Раздаётся два гудка, и она уже почти думает, что звонок снова переключится на голосовую почту, когда... Раздаётся щелчок, и в трубке звучит голос Осаму, восхитительно тёплый и хриплый после сна. — Сасаки, ты время видела? Сейчас шесть утра, зачем ты звонишь в такую рань? Кажется, он старается говорить тихо, почти шёпотом. (Он старается не разбудить Чую, который уткнулся лицом ему в грудь и мирно посапывает.) — И тебе доброе утро. — фыркает Сасаки, немного раздражённая его резким тоном. Но когда он говорит таким тоном, она не может долго злиться из-за мурашек, бегущих по её спине. — Я звоню, чтобы сказать, что мы с Шуджи благополучно вернулись в Йокогаму. Если тебе, конечно, не всё равно. — Отлично. — ворчит Осаму. — Я рад, что вы двое добрались в целости и сохранности. Надеюсь, это вся причина по которой ты не могла дождаться хотя бы десяти утра? На самом деле всё совсем не так. Ей бы хотелось не говорить этого по телефону, но это не может подождать до тех пор, пока он не вернётся из города, куда он укатил. — Нет. У тебя дома есть пара... вредителей, о которых нам нужно поговорить. — Вредителей? — повторяет Осаму, и его голос звучит более осмысленно. В нём всё ещё слышится восхитительная грубость, и ей хочется услышать её в человеке , режущем слух. Он вырос так хорошо. — Ты... имеешь в виду моих собак? Затем: — Ты что, у меня дома? (Он всё ещё привыкает к тому, что может спать глубоким сном часами, и его разум с трудом за ним поспевает. Ему приснился фантастический сон, в котором они с Чуей были где-то на пляже. Он кормил его манго и уже собирался наклониться, чтобы поцеловать.) — Да, я у тебя дома. Я решила переехать в Йокогаму, как ты и предлагал, — (на самом деле он этого не предлагал) — и я как раз отвозила Шуджи. Я также надеялась, что ты позволишь мне пожить у тебя несколько дней, пока я не решу вопрос со своим новым домом. Подрядчик сказал, что на самом деле это займёт несколько недель, но Осаму пока не нужно об этом знать. Ей придётся начать с малого, иначе он может начать отстранятся ещё больше. — Нет. Сними номер в отеле. Она морщит нос. Эти номера всегда такие уродливые и отвратительные. Она видела одно телешоу, в котором показывали все отели и рассказывали, какие они грязные, и кишащие паразитами. С тех пор она травмирована. — Я проверила все отели в округе, — надувает она губы, — и абсолютно каждый номер уже занят. Это не так, но все роскошные номера уже заняты, а она скорее умрёт, чем будет спать на простынях среднего качества, которые, скорее всего, настолько испачканы, что их невозможно отстирать. Осаму тихо фыркает, и, чёрт возьми, от этого тихого звука, такого не похожего на то, как холодно он вёл себя с ней в последнее время, её сердце начинает биться чаще. – Я уверен, что смогу что-нибудь придумать. Дай мне несколько часов. Боже, то, как он разбрасывается своей властью и деньгами, как будто на него не распространяются никакие правила — это сексуально, даже когда эти финансы и власть используются против неё. — Хорошо. — вздыхает она, решив не настаивать. С Осаму нужно знать, когда стоять на своём, а когда отложить спор и вернуться к нему позже, когда он будет в другом настроении. — Но настоящая проблема — это твои... собаки. Они очень агрессивные. Не могу поверить, что ты подпускаешь этих диких зверей к нашему сыну. Что, если они причинят ему вред? Или мне? (Дазаю не нравится, как она говорит «нашему сыну.» Словно он пообещал ей часть своей жизни, в обмен на семью, и она говорит так, будто между ними тремя есть невидимая эмоциональная связь, которую он упорно игнорирует.) — Честно, я буду чувствовать себя в бо́льшей безопасности, если ты от них избавишься. Поблизости есть несколько питомников, а в нескольких кварталах отсюда есть замечательный приют. (Абсурдность этого утверждения заставляет шатена задуматься, и он надолго замирает, глядя в потолок и гадая, не снится ли ему какой-то странный осознанный сон.) — Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне отдать своих собак на передержку только потому, что они делают свою работу? — спрашивает Осаму, и ей действительно не стоит говорить с таким недоверием в голосе. Он сам воспитывал и обучал командам Йоко и Козо, а Нобуко прекрасно знает, что Осаму не потерпит в сторону его акит пренебрежения. Йоко и Козо чуть не откусили Шуджи пальцы, когда он запихивал их в вольеры! А по мнению Сасаки, агрессивных животных следует усыплять. И такой метод позволяет сохранять природу «безопасной». — Неужели их работа заключается в том, чтобы причинять боль твоей семье, Осаму? — в ужасе спрашивает она. Словно понимая её, пёс с песочной шерстью в вольере, на которого она смотрит, скалит зубы и рычит. Словно провоцируя её снова открыть клетку. — Когда ты без приглашения в моём доме, а меня нет рядом, чтобы сказать им, что ты «своя»? Да. Она действительно замечает, что он не возражает против того, чтобы она называла их «семьёй», когда на самом деле, это вообще не так, и она это знает. Но тем не менее, это шаг к налаживанию их отношений, пусть и небольшой. — Ну, — вздыхает она, — я просто волнуюсь. Я имею в виду, что, если они вырвутся на свободу и начнут агрессировать без причины? Юки выглядит так, будто хочет меня съесть. — Её зовут Йоко. — Осаму подчёркивает, как будто её должно волновать имя злобной, блохастой дворняги, — И должен сказать, я не жалею о потраченном времени на её воспитание. На воспитание их обоих. Они не «агрессируют без причины», Сасаки. А защищают мой дом. Девушка кривит гримасу отвращения, глядя на собаку. А Йоко в свою очередь, рычит, глядя на Нобуко. (Дазай заметил, что Йоко стала гораздо более заботливой с тех пор, как... произошёл инцидент, пока его не было, когда он нашёл Чую спящим на диване в слезах. Она всегда была настороже, но теперь её присутствие рядом с Накахарой перешло на другой уровень. Вместо того, чтобы защищать кого-то по приказу, она сама выбрала объект охраны, и теперь будет защищать его ценой своей жизни. Он не станет лгать: тот факт, что Йоко безоговорочно любит Чую и часто становится его первым защитником, вызывает у него тёплые чувства.) — Я просто хочу, чтобы ты был осторожен, потому что на твоём месте, я бы вызвала службу по контролю за животными. Ну вызвала бы она их, и тогда кто знает, что бы произошло? Скорее всего, их бы усыпили, потому что они не слишком подходят под термин «маленьких и добрых собачек». — Позволь мне объяснить более подробно, если по-другому ты понять не в силах. — говорит Осаму, и в его голосе слышится что-то жёсткое и резкое. — Эти собаки не причинят вреда тому, кто этого не заслуживает. А если ты хотя бы коснёшься их пальцем, то я с тебя шкуру спущу, и не посмотрю на то, что ты моя бывшая жена. Что ж. Как она и думала, главное — знать, когда следует прекратить с ним спор. Они могут поговорить об этом позже. Сасаки пытается мило улыбнуться Йоко. В конце концов, Дазай не из тех, кто легко может найти ей замену. Их связывает многое, и она обязательно добьётся своего. — Ладно... я поняла тебя. Мы можем поговорить об этом позже. (Они точно не будут говорить об этом позже, если Дазаю будет что сказать по этому поводу.) — Но есть ещё кое-что. — Что ещё? — Во дворе кошка. Уродливая, вся в грязи и жиру. Я пыталась прогнать её, но она не уходит. (Это тот самый бездомный кот, которого Чуя заметил по дороге на их первое свидание. Как только немного похолодало, маленький лисёнок пригрозил, что перестанет целовать Осаму, и будет корчить ему грустные рожицы, пока тот не согласится начать подкармливать бедняжку. На самом деле Дазай не любит кошек. Они слишком своенравны, а он предпочитает животных, которых можно дрессировать. Но можно многое сказать о том, как приятно наблюдать, как недоверчивый взгляд этих зелёных глаз постепенно меняется, и знать, что ты заслуживаешь любовь и доверие животного, которое явно не доверяет людям. Конечно, бедняга весь в грязи и жиру. Но у него ещё и яркие зелёные глаза, и ему нравится, когда ему чешут местечко под подбородком, а Чуя всегда так радуется, когда Дазай присылает фотографии, или отчёт о том, что двадцать минут назад он покормил его.) — Я его подкармливал. Оставь его в покое, он тебя не съест. — вздыхает Осаму. В его голосе слышится раздражение. Сасаки снова морщит нос. Почему он защищает какого-то блохастого, полуголодного кота? Он испачкает жиром всю лестницу, и ей придётся её мыть. И кто знает, что она сделает, если эта тварь принесёт блох или какую-то заразу в их дом. Разве кошки не переносят грипп или что-то в этом роде? — Ну, во-первых, он уже зашипел на меня. Во-вторых, этот район слишком хорош для такого, как он. Этот кот портит весь образ. Его нужно убрать. — Он бездомный кот, Сасаки, и я не думаю, что его волнует то, какой район он портит своим видом. Я его кормлю, поэтому он остаётся. Она только собирается ответить— — И я буду продолжать его кормить, так что даже не пытайся меня остановить. Просто посмотри на него, ты же знаешь, что ему нужны любовь и забота. Может, он позволит тебе погладить его, если ты предложишь ему что-нибудь вкусненькое. Там, в кладовой, есть кое-что, раз уж ты у меня в гостях. В его голосе больше смирения, чем чего-либо ещё, но, по крайней мере, он не злится и не кричит на неё, чтобы она уходила. Она может смириться со смирением, она может смириться с усталостью. На сегодня этого достаточно, так что она пока оставит эту тему. — Хорошо, дорогой. — вздыхает она и встаёт, чтобы выйти из комнаты. Собаки в вольере рычат на неё, но она не обращает на них внимания. — Когда ты вернёшься домой? (То, как она это говорит, словно на самом деле спрашивает, когда он вернётся к ней, заставляет Осаму чувствовать себя неловко. Но они разговаривают по телефону уже десять минут, и, хотя он старается не шуметь, Чуя начинает ворочаться у него на груди. Кажется, он ещё не проснулся, но Дазай действительно не хочет поднимать тему своей бывшей, от которой у него родился ребёнок, когда он был слишком молод, в их последний полноценный выходной. Кроме того, он не хочет продолжать разговор о том, чтобы усыпить своих животных в шесть утра. Он просто хочет спать.) — Я вернусь завтра днём. Хорошо, это даст ей достаточно времени, чтобы придумать, что сказать. И у неё будет достаточно времени, чтобы Шуджи показал ей город. — Тогда поговорим? — Да, — вздыхает Осаму. — Тогда, наверное, поговорим. Пока. Обычно гудки на том конце провода расстраивают её, но сегодня... Сегодня она чувствует себя победительницей, поэтому, выходя из питомника, даёт себе волю. Она обязательно запирает за собой дверь, потому что перестраховаться никогда не помешает, особенно когда в доме бешеные псы. Чуть позже она попросит Шуджи принести им воды, если не забудет ему сказать. (Дазай, со своей стороны, тут же засовывает телефон под подушку и обнимает своего милого чиби, чтобы тот устроился поудобнее. Он снова засыпает всего за несколько минут — это рекорд. Накахара, с другой стороны, часами лежит без сна, чувствуя лёгкую тошноту при мысли о том, что Дазай вернётся домой к кому-то другому.)

***

Ресторан хороший. Элегантный, атмосферный, с живой музыкой, которую исполняет трио струнных музыкантов в центре зала. Повсюду свечи, оранжево-белые подвесные люстры изящно покачиваются в воздухе. Наверное, это один из первых случаев, когда Чуя чувствует себя своим в таком месте. Его наряд дорогой, откровенный, но в то же время стильный, он сочетается с нарядами других посетителей ресторана. Его макияж безупречен, и он потягивает красное вино, как настоящая дива. Наконец-то он вписался, как камень, который полируют до тех пор, пока он не станет достаточно красивым, чтобы его можно было показать вместе с другими драгоценностями в коллекции. На Осаму, в свою очередь, почти такой же костюм, только без пиджака. Он выглядит идеально, словно сошёл со страниц модного журнала, или является одной из оживших эротических фантазий. Накахара хотел бы получать от этого удовольствие. От всего этого. Но всякий раз, когда он пытается, он вспоминает, чем закончился утренний телефонный разговор Дазая с— «Я вернусь дома завтра днём. Да, думаю, тогда и поговорим.» Конечно, он не слышал их разговор полностью, но совершенно очевидно, что Дазай пытался скрыть это от него. Как только Чуя начал просыпаться, он прервал звонок. Он не говорит, что имеет право слышать все разговоры Дазая, поэтому он не может жаловаться, просто — Он думал, что он для него не просто маленький грязный секрет. Может, ему не стоило так думать, ведь они до сих пор не поговорили по душам об их отношениях, но... Знаете, он действительно думал, что это реальный отпуск, а не побег, чтобы спрятаться от человека, к которому Дазай поедет домой. Чуя предполагает, что это мать Шуджи, судя по контексту и женскому голосу, который он смутно слышал, но, опять же, он не уверен. Он больше ни в чём не уверен. — Ты собираешься рассказать мне, почему злишься на меня, или мне начать гадать? Чуя слегка вздрагивает, отводит взгляд от стены, на которую он смотрел, и переводит глаза на Дазая. Он выглядит почти мрачным или, может быть, просто уставшим, и Чуя ненавидит себя за то, что хоть как-то усугубляет ситуацию. — Что? Дазай вздыхает и потирает переносицу. — Прости, если это прозвучало как обвинение. Я имел в виду, что ты выглядишь расстроенным. Ты почти не разговаривал со мной весь день, витал в облаках и почти не притрагивался к еде или к вину. Если тебя что-то беспокоит, я хотел бы знать, чтобы помочь тебе разрешить твои сомнения. Это справедливо. Из-за этого Чуя чувствует себя ещё хуже, потому что он пытался скрыть свои чувства, но у него даже это не получилось. Он водит пальцем по краю бокала для вина, описывая круг за кругом, — точно так же, как чувствует себя скрученным и запутанным внутри. — Я хорошо отдохнул.. — начинает он, не зная, что именно сказать. А что он должен сказать? Что ему неприятно, зная, что у Дазая есть официальная партнёрша? — Я тоже, — говорит Дазай, но его ободряющая улыбка не достигает глаз. — Но это ещё не конец. У нас впереди всё завтрашнее утро. — Но ведь всё кончено, не так ли? Ты возвращаешься домой к матери Шуджи, а я возвращаюсь в универ, — бормочет Чуя, пытаясь скрыть горечь в голосе, но у него не получается. Увидев замешательство на лице Дазая, он уточняет: — Я слышал твой утренний телефонный разговор. — А, — говорит Дазай, и замешательство на его лице сменяется чем-то вроде удивления и сожаления. — Как долго, и что именно ты слышал? Чуя пожимает плечами. — Последнюю минуту или около того. А какая разница? Я слышал, ты сказал, что приедешь к ней. Всё в порядке, я просто... Дазай перебивает его. — Мне важно знать, котёнок. Ты слышал, о чём мы спорили до того, как я это сказал? О чём они спорили? — Ей не нравится твой кот. Тот самый бездомный кот, которого ты попросил меня кормить. Она говорила, что он уродливый и его следует выгнать. Знаешь, что я ей на это ответил? Они поссорились из-за кота? Она правда сказала, что он уродливый? С чего бы им ссориться из-за него? — Я сказал ей, чтобы она оставила его в покое. Не потому, что он мой, и я к нему привязан, а потому, что он твой. Ты хотел, чтобы я о нём позаботился, и тебе не нужно в этом сомневаться. О. Это так мило, и Чуя одновременно чувствует облегчение и глупость потому что — Он действительно услышал несколько фраз и просто ухватился за них, серьёзно? Он даже не стал уточнять, он просто предположил — На самом деле, он многое предполагал. — А до этого она хотела, чтобы я отдал собак в приют. И ещё, она появилась у меня дома без моего ведома, и впервые я узнал об этом из её телефонного звонка в шесть утра. Я не выспался, а ты спал, и я не хотел больше говорить о том, чтобы усыпить моих собак, поэтому да, я сказала ей, что завтра буду дома и тогда мы сможем поговорить. Если подумать, может, и хорошо, что они не в отношениях, потому что Чуя только всё портит. Он всегда верит тому, что слышит вместо того, чтобы верить Дазаю, и только усугубляет ситуацию. Они могли бы провести этот день весело, но Накахара всё испортил, сделав поспешные выводы. Опять. — Прости, — бормочет он, отводя взгляд и сгорая от стыда и смущения. — Я просто... — Не извиняйся. — снова перебивает его Дазай, и почему он так сочувственно говорит, ведь это Чуя снова всё испортил? — Я мог бы сказать об этом раньше, но не сказал. Но, милый, ты должен говорить мне такие вещи. Ты должен говорить со мной, если тебя что-то расстраивает. Для Чуи это в некотором роде новая концепция. Если он когда-нибудь рассказывал семье о том, что его расстроило, это обычно приводило к чрезмерной реакции или нравоучениям из-за того, что он сделал что-то, чего делать не следовало. В его семье было проще решать проблемы в одиночку. Делиться ими с кем-то, чтобы разделить бремя, сложнее, чем кажется, после многих лет, когда он справлялся в одиночку. — Я знаю, прости, — снова говорит он, чувствуя себя таким маленьким, глупым и ничтожным. Как будто он снова ребёнок, в самом худшем смысле этого слова. — Я просто не знал, что сказать, и не хотел, чтобы ты чувствовал себя обязаным или что-то в этом роде. — Обязаным? — повторяет Дазай почти обиженным тоном. Его рука сжимает бокал с вином так, словно он борется с желанием расстроиться. Когда Чуя замолкает, не в силах вымолвить ни слова от страха, что он сделает всё ещё хуже, сказав что-то не то, Осаму тихо вздыхает и встаёт. Погодите, он что, уходит? Господи, только не это... Он обходит стол и присаживается на корточки рядом с его стулом. Протянув руку, он обхватывает его запястье пальцами и тянет его к себе чуть ближе. — Посмотри на меня, Чуя. На мгновение он бросает взгляд искоса, слишком смущённый, чтобы смотреть долго. Когда его взгляд устремляется в сторону, Дазай весело фыркает. — Если ты не посмотришь на меня, я сделаю вид, что делаю тебе предложение, и устрою сцену прямо на публике— Накахара смущённо улыбается. — Так это значит «да»? Ты будешь моим? — в конце концов бормочет Дазай у его губ, не отстраняясь, хотя и находится в неудобной позе, полусогнувшись, и, должно быть, ему уже больно. И Чуя— Его об этом спрашивают впервые, поэтому он хочет осмыслить, не показалось ли ему то, что он услышал. — Твоим...? — Парнем. Или партнёром, если тебе так больше нравится. — легко говорит Дазай, как будто он не переворачивает мир Чуи с ног на голову. — Или, думаю, на данном этапе мы могли бы просто встречаться ради денег — Чуя прерывает его очередным поцелуем, потому что боже, иногда он бывает таким нелепым, и он не хочет, чтобы этот благоговейный момент превратился в глупую шутку. Пока нет. — Да, — бормочет он и снова целует. — Да, — и ещё один поцелуй. Тысяча маленьких «да» за эту и все последующие жизни, произнесённых в тишине между их губами и скреплённых ещё тысячей поцелуев. К тому времени, как они перестают целоваться, другие гости в ресторане смотрят на них и перешёптываются. Некоторые из них выглядят искренне довольными, не зная, стоит ли им радоваться тому, что между ними произошло, ещё громче. Другие выглядят раздражёнными и хмурятся из-за разницы в возрасте или, может быть, из-за того, что они оба мужского пола, а может быть, просто из-за того, что они прервали ужин. Это не имеет значения. Перед ним стоит Дазай Осаму, который смотрит на него снизу вверх практически светящимися глазами — тёплыми медовыми омутами, отражающими свет. (Он ещё не знает, но Дазай редко так сильно вкладывается в кого-то или рискует своими чувствами ради кого-то, и только Чуя видит его таким нежным и влюблённым. Чуя — единственный, на кого он так смотрит.) — Если я тебя отпущу, ты что-нибудь съешь? Чуя мог бы соврать и сказать, что так и будет, но, по правде говоря, он настолько переполнен эмоциями, что не знает, как ему вообще что-то в себя запихнуть. Не знает, как ему вообще дышать или есть, когда его сердце готово разорваться. Улыбаясь, Чуя качает головой. Он больше не голоден, как и большую часть дня до этого. Шатен тяжело вздыхает, но его улыбка не меркнет, а голос звучит бесконечно нежно. — И что же мне с тобой делать? Он уже слышал этот вопрос в другом контексте, и его ответ был таким же, разве что с чуть большей цензурой, потому что они находились в общественном месте и все смотрели на них слишком пристально, чтобы чувствовать себя комфортно. — Отведи меня обратно в номер. Он видит, что Дазай понял его, по тому, как расширяются его глаза и раздуваются ноздри, а на лице появляется растущий голод. В воздухе вокруг него слегка потрескивает ощущение власти и контроля. — Как насчёт того, чтобы ты отвёл меня в номер? Чуе требуется всего несколько мгновений, чтобы допить остатки своего вина — может, он и не голоден, но он никогда не позволит хорошему вину пропасть зря, а затем он тайком выпивает почти всё из бокала Дазая, пока тот идёт к стойке, чтобы расплатиться. Этот человек вообще почти не пьёт вино, Чуя просто оказал ему услугу. И снова Осаму вызывает им такси, вместо того, чтобы поехать на поезде, за что он благодарен, потому что если бы ему пришлось провести ещё тридцать минут, прижавшись к своему парню, на глазах у других людей, то он бы окончательно сошёл с ума. Парень. У него кружится голова, и он перекатывает буквы этого слова на языке, пока не опьянеет от него, повторяя его снова и снова в своей голове, пока каждый слог не начинает ассоциироваться с какой-то частью Дазая: его глазами, губами, плечами, руками, пока слово не теряет смысл, если не означает Осаму. Поездка кажется бесконечной, но в то же время слишком короткой. И когда они наконец-то добираются до своего номера, то Чуя оказывается прижатым к стене, обхватив Дазая ногами за талию и запустив руки в его волосы — Всё по-другому. Не только потому, что эмоциональная привязанность была признана и взаимна, но и потому, что теперь есть ощущение постоянства. Раньше это было почти безумием, вызванным отчаянной потребностью чувствовать как можно больше и как можно быстрее, потому что ни один из них не знал, когда это закончится. Не знал, будет ли этот раз последним или судьба припасла для них ещё море встреч. Но теперь они знают, что вернуться друг к другу, и будут находить друг друга снова и снова— Так им будет спокойнее. Чуя не знает, сколько времени они проводят в номере, целуясь долгими, страстными, опьяняющими поцелуями, которые на вкус как само счастье. Ему кажется, что внутри него есть семя, полное жизни и тепла, и каждый поцелуй питает его, заставляет расти. Корни обвиваются вокруг его рёбер и спускаются в живот, пока он не чувствует, что безвозвратно изменился, стал цветущим растением, которое взращивает и оберегает Дазай. Он дёргает Осаму за волосы и слегка наклоняет его голову, чтобы лучше видеть. Дазай привычным движением проводит языком по его нижней губе. Довольно вздохнув, Чуя открывается ему навстречу, приглашая внутрь. Их языки сплетаются и влажно трутся друг о друга. Металлический шарик пирсинга скользит по нёбу снова и снова, пока он не начинает слегка задыхаться от этих ощущений. Это не безумие, но это горячо, и парень не осознаёт, насколько сильно он возбуждён, пока Дазай медленно не втягивает его нижнюю губу в рот, чтобы нежно покусать её, и что-то меняется. В другие разы? Это были лесные пожары. Горячие, стремительные, сжигающие всё на своём пути, дикие и неконтролируемые. А теперь? Это тектонические плиты, смещение самой Земли, километры расплавленной магмы, которая бурлит и меняет планету целиком, меняет Чую, и фундамент под ним плавится. Он ахает, когда Дазай впивается в него зубами и наваливается на него всем телом. Каждое прикосновение словно медленно снимает с него слой самообладания, делая его безрассудным и нуждающимся. — В постель. — задыхаясь, требует он, сжимая ноги и покачивая бёдрами, чтобы подчеркнуть свою просьбу. Когда его эрекция, оставленная без внимания, но на удивление твёрдая, упирается в живот Дазая, тот вздрагивает. В ответ шатен сильнее прижимает его к стене, двигая бёдрами вверх, так что выпуклость в его штанах дразняще скользит по ягодицам Чуи, обжигая его. Он хочет этого. Хочет так сильно, что готов на всё, чтобы получить немного ласки, и теперь ему кажется, что он наконец-то может получить её, что Дазай наконец-то сжалится над ним и трахнет его. Без особых усилий он отрывает его от стены и направляется в спальню, демонстрируя силу, которая до смешного притягательна. Он не перестаёт целовать его, всё глубже и глубже, горячо дыша ему в рот, и с каждым движением его языка в горло ему вливается чистая жидкая страсть. Дазай опускает его на кровать, а затем наваливается сверху и прижимает к матрасу всем телом. Он занимает собой весь мир, и больше ничего не существует, кроме него, лежащего под Дазаем, устроившегося между его бёдер так, словно он там и должен быть. На секунду он отстраняется, чтобы достать из ящика бутылку со смазкой, и этот вид настолько возбуждает Чую, что он хватает его за воротник рубашки и снова притягивает к себе для жёсткого, грубого поцелуя. Обычно их сексуальной жизнью руководит Осаму, который инициирует и организует большую часть того, что происходит между ними. Чуя обычно настолько поглощён удовольствием и потребностью, что может только лежать и принимать это пытаясь пережить натиск. В половине случаев Дазай даже сам не раздевается. Но не в этот раз. Он всё ещё в здравом уме, всё ещё контролирует себя, и ему нужно больше телесного контакта, больше тепла, больше трения, и он не собирается ждать, пока Дазай решит сделать это сам. Он просовывает руку под воротник его рубашки и царапает ногтями спину, пока Дазай не начинает одобрительно рычать и не подается вперед, чтобы поцеловать его сильнее. Другая его рука оказывается между ними и нащупывает пуговицы на рубашке. Он неуклюж, и ему трудно делать это одной рукой, не глядя и не чувствуя, как его душу выцеловывают из тела, но ему удаётся расстегнуть три верхние пуговицы, и наконец он кладёт руку на грудь Дазая. Его левое плечо и верхняя часть груди забинтованы, что создаёт ощущение шероховатости, на которое Чуя не обращает внимания, исследуя его кожу. Одна из рук Дазая находит его бедро, скользит вверх по животу и заставляет его содрогнуться. Его рука такая большая, ладонь почти полностью закрывает его живот, и, в отличие от Чуи, он совершенно уверенно и плавно задирает его рубашку. — Манжеты. — бормочет Дазай, просовывая одно запястье под руку Чуи, чтобы тот мог расстегнуть пуговицы на его манжете. Затем он просовывает под руку другую, и Чуя видит великолепное зрелище: Дазай поднимается на колени, его сильное тело без труда удерживает равновесие, пока он тянется за голову. Это классическая рубашка. Её не следует снимать, просто стянув через голову, но, чёрт возьми, вид Дазая, который так нетерпелив, что даже не может дождаться, пока расстегнёт последние пуговицы, очень возбуждает. И поскольку Чуя чувствует себя смелым, вместо того чтобы снять с себя рубашку или начать с джинсов— Он протягивает руку и проводит ею по верхней части бедра Дазая, а затем по его промежности, поглаживая ладонью его эрегированный член. Дазай замирает, его тёмные глаза становятся горячими и сосредоточенными, пока он проводит рукой по его очертаниям, а во рту становится сухо от желания. Член Осаму большой, конечно, большой, по-другому и быть не может — Но он также толстый, слегка пульсирует в его руке, и горячий. Он дёргается, когда он трёт головку основанием ладони, и снова дёргается, когда Дазай опускает руку и обхватывает его запястье, чтобы показать, что именно ему нравится когда к нему прикасаются, чуть сильнее, чем он делал до этого, и сосредотачиваясь на основании. Чуя снова хочет ощутить его вкус. Хочет, чтобы этот вкус наполнил его до краёв, чтобы ничто другое не имело значения. Только его запах, его вкус, их соприкасающиеся тела. – Быстрее.. — задыхаясь, требует Чуя, стряхивая руку Дазая, чтобы расстегнуть брюки и спустить их. С блеском в глазах Дазай позволяет ему вытащить член, и как только тот оказывается на свободе, он хватает Чую за запястья и одной рукой прижимает их к его голове. Он наклоняется, и его голос, кажется, проникает прямо в его нервные окончания, когда он рокочет: — Думаю, нет смысла торопиться с тобой. Рыжий слегка сопротивляется, пытаясь высвободить запястья. Однако хватка Осаму крепкая и неумолимая, и хотя Чуя знает, что может заставить его отпустить себя одним словом... Это волнует — быть прижатым вот так, удерживаемым так легко и надёжно. От этого кровь в его жилах закипает, густеет от похоти, более сильной, чем любое существующее наркотическое вещество. — Если ты не поторопишься, то я заплачу.. — задыхаясь, угрожает он. Угроза не возымела действия, потому что Дазай лишь уткнулся носом ему в щёку и что-то промурлыкал, непринуждённо и самодовольно. — Всё в порядке... — бормочет он, и Чуя уже понимает, что он собирается сказать что-то, что заденет его за живое. — Я знаю, что ты очень красив, когда плачешь. Он жульничает. Чуя задирает колено повыше и двигает бёдрами, чтобы потереться об него. Он всё ещё в штанах, а вот Дазай — нет, и мужчина шипит от грубого трения. — Пожалуйста... — бормочет он, упираясь пятками в пол, не стесняясь того, что просит об этом так рано. Зубы впиваются в его шею, заставляя его вскрикнуть от неожиданности. — Пожалуйста, я хочу этого. — Я знаю, что хочешь. — горячо выдыхает Дазай, отвечая на очередное движение Чуи греховным покачиванием бёдер. — И я дам тебе это. Тебе просто нужно набраться терпения. Он был терпелив, и терпел месяцами. Получал отказы, и если это повторится, он действительно ударит Дазая. Прежде чем он успевает что-то сказать, шатен опускается ниже и берёт сосок Чуи в рот. Он проводит языком по бугорку, расплющивая его и описывая вокруг него безумные круги пирсингом. От каждого прикосновения его зубов к коже, в животе Дазая нарастает голод, разрывая его на части между противоположными полюсами хорошего и недостаточного. Его бёдра настойчиво двигаются, и каждый раз, когда член Дазая скользит по штанам Чуи, дразня его трением, он становится ещё твёрже. В конце концов, когда его сосок начинает пульсировать и становится сверхчувствительным, а каждый судорожный вдох сопровождается отчаянным стоном... Дазай переключается на другую сторону, чтобы уделить внимание ей, и оставляет другую остывать на воздухе. Холод сам по себе вызывает ощущения, парадоксальные по сравнению с тем, как горячо Дазай ласкает его языком. Свободная рука Осаму скользит вниз по его животу, нащупывает пуговицу на брюках и расстегивает её одной рукой. Вздохнув с облегчением, Чуя пошевеливается, безмолвно призывая его мучительно медленно расстегнуть молнию, а затем приспустить пояс, чтобы он мог просунуть руку в нижнее бельё. Первое прикосновение его руки почти грубое, без смазки, сухое от трения, но он так отчаянно нуждается в любом контакте, что его бёдра непроизвольно подаются навстречу его кулаку, когда он делает несколько коротких медленных движений рукой по головке. Каждое из них вызывает у него довольный вздох, и хотя он чувствует жгучее отчаяние... Он также знает, что о нём позаботятся. После того как Дазай достаточно долго дразнит его, так что из члена начинает сочиться предэякулят и ладонь становится скользкой, он откидывается назад ещё немного. Штаны быстро стягиваются с него, и Чуя сбрасывает их с лодыжек, когда они сползают до конца. Пятками он упирается в пояс брюк Дазая, стягивая их, потому что его запястья по-прежнему прижаты к голове. Он не хочет освобождаться, он просто хочет, чтобы Дазай продолжал. Дазаю приходится отпустить его, чтобы снять штаны, и он неловко топчется на кровати, отчего Чуя улыбается. По крайней мере, он не всегда элегантен и доминирует. Он тоже человек, и эта мысль полностью развеивает все сомнения, которые могли быть у Чуи. Наклонившись, он обхватывает руками шею своего парня — боже, своего парня, и притягивает его к себе для ещё одного поцелуя, на этот раз ещё более грубого и страстного, чем раньше. Когда его губы начинают покалывать, он первым прерывает поцелуй и оставляет цепочку засосов вдоль подбородка Дазая и за его ухом. Он слышит его дыхание, такое тяжелое по сравнению с обычным, и его охватывает возбуждение. Взяв пример с Дазая, он проводит зубами по его уху и втягивает мочку в рот, чтобы прикусить её. Когда он чувствует, как Дазай напрягается, едва заметно подаваясь бёдрами вперёд, а его обнажённое тело излучает тепло... Он прижимает свои губы к его уху, чтобы он чётко слышал: — Трахни меня, папочка. — шепчет он. Дазай резко отстраняется от него, и его руки, которые блуждали по его телу, находя каждую чувствительную точку, чтобы дразнить и щекотать её, пока всё его тело не превратилось в один оголённый, наэлектризованный нерв, на мгновение оставляют синяки на его талии. На секунду Чуя ощущает вкус победы, чувствует себя на вершине — Естественно, именно в этот момент Дазай берёт ситуацию под свой контроль. Его колено приподнимают и прижимают к боку, оставляя его беззащитным, пока Осаму откидывается назад. Одной рукой он откручивает крышку тюбика со смазкой и щедро поливает ею свой член и бёдра, не обращая внимания на то, что она холодная и он шипит от протеста. Ему всегда нравилось доводить Чую до такого состояния, когда он весь в сперме, смазке и слюне, как будто метит свою территорию. — Милый, — напевает Дазай, отбрасывая бутылку в сторону. Его освободившаяся рука шарит по полу, собирая мусор. — я разве не говорил тебе о том, что нужно быть терпеливым? — Но я больше не хочу ждать...— начинает Чуя, но тут же испуганно шипит, когда его рука обхватывает эрегированный член и начинает безжалостно его поглаживать. Темп почти убийственно быстрый по сравнению с медленными ласками, которые были раньше. Не успевает он опомниться, как Чуя уже извивается под ним, хватаясь руками за его бёдра — единственное место на теле Дазая, до которого он может дотянуться, — и... Хотя вибратор, который он использовал на днях, был настоящей пыткой, он не может сказать, что он не был эффективным. Потому что мастурбация доставляет удовольствие, но— После того, как его столько раз доводили до предела, он понимает, что для оргазма ему нужно немного больше ощущений. — В этом-то и проблема.. — вздыхает Дазай, без предупреждения убирая руку с его члена. Он чувствует себя опустошённым. Его пальцы влажно скользят вниз, рисуя дразнящие круги на внутренней стороне бёдер. Каждый раз, когда его пальцы оказываются близко к тому месту, куда хочет попасть Чуя, он задерживает дыхание в предвкушении. Он безуспешно пытается раздвинуть ноги пошире, пока его сухожилия не начинают болеть от напряжения. Он хочет этого. Он до краёв наполнен голодом, который может утолить только Дазай — — Тогда тебе придётся хорошенько меня попросить. Дазай пристально смотрит на него мрачным горящим взглядом, и его пальцы наконец находят вход Накахары. Он грубо смазывает его лубрикантом, так что у Чуи перехватывает дыхание. Ему нравится, когда с ним грубо обращаются. Ему также нравится забота, но чёрт возьми, если бы он не мечтал о том, чтобы Дазай потерял над собой контроль, он бы не стал об этом мечтать. — Пожалуйста.. — хнычет он, снова уловив безмолвный сигнал. Если Дазай хочет, чтобы он умолял, он будет умолять, плакать, делать всё, что угодно. Он сделает всё это без возражений, пока Дазай трахает его. В качестве награды первый палец уверенно погружается в него, скользя по смазке. Он прерывисто вздыхает и запрокидывает голову. Каждый раз, когда Дазай оказывается внутри него, ощущения становятся новыми. Чем дольше они этим занимаются, тем быстрее его тело адаптируется, поэтому ощущения становятся лучше быстрее, и уже через несколько минут его палец начинает ритмично двигаться внутри него. Чуя двигает бёдрами, а Дазай входит в него пальцем всё сильнее и быстрее. (Вся работа, которую Дазай проделал за последнюю неделю, чтобы приучить Чую к чему-то внутри себя, будь то что-то большое или то, что находится внутри дольше обычного, начинает приносить свои плоды. Его мышцы легко расслабляются, позволяя Дазаю проникать всё глубже и глубже. Когда он делает что-то, что ему нравится, его внутренности пульсируют и сжимаются вокруг него волнами, от которых у Дазая текут слюнки, когда он представляет, как они обхватывают его член— Но он больше не напрягается, не сопротивляется, и два пальца входят в него так легко, будто это пустяк.) Второй палец проникает с той мучительной растяжкой, которую Чуя любит, и расслабиться в этот момент — самое простое, что он когда-либо делал. Удовольствие нарастает и нарастает, резко усиливаясь всякий раз, когда его пальцы скользят по простате, и становится глубже, когда Дазай проникает в него настолько глубоко, насколько может, нащупывая костяшками пальцев его край. Обхватив его свободной ногой за талию, Чуя притягивает его к себе для следующего толчка, и ещё для одного, пока их бёдра не начинают двигаться в унисон с движениями его руки. Это хорошо, он всхлипывает, а Дазай тяжело дышит. Напряжение нарастает, словно адское пламя, подпитываемое удовольствием, которое разливается по его венам, и тем, как эрекция Дазая скользит по его собственному телу. Он протягивает руку и снова притягивает его к себе, достаточно близко, чтобы можно было покрывать поцелуями и покусывать шею и ключицу Дазая. — Ещё.. — бормочет он, одновременно с этим требовательно двигая бёдрами и прикусывая его ключицу. По резкому рыку и хлопку его пальцев внутри себя он понял, что нашёл чувствительное место. Он с силой посасывает его, желая оставить на Дазае свои следы. Хочет, чтобы все знали, что Дазай принадлежит ему и никому другому. Третий палец немного сложнее обхватить, но ему это удаётся. Это никогда не причиняет боли, просто давление становится чуть более ощутимым. Чтобы отвлечься и вернуть себе часть того умопомрачительного экстаза, который он сейчас испытывает, он просовывает руку между ними и обхватывает пальцами эрекцию Дазая. Это почти плохая идея, потому что, как только он прикасается к нему, он вспоминает, как приятно было ощущать его во рту, в своей глотке. Он пульсирует в его руке, горячая твёрдая плоть так соблазнительна, что Чуя почти забывает о плане и просто дрочит ему — Конечно, то, как Дазай немедленно сосредотачивается на его простате с такой обжигающей интенсивностью, что в уголках его глаз выступают слёзы от перевозбуждения, довольно быстро напоминает ему об этом. Он сосредотачивается на основании, где Дазаю нравится больше всего, на коротких толчках, которые вызывают приглушённое ворчание и хриплые стоны, и на более жёстких движениях внутри него. Дазай повышает ставки, тоже шевеля кончиком мизинца, и это самое сильное растяжение, которое когда-либо испытывал Чуя. Его бёдра дрожат от напряжения, а из горла вырывается долгий, протяжный стон. Удовольствие пульсирует в нём, направляемое умелыми пальцами Дазая, с каждой секундой становясь всё жарче и сильнее, пока Накахара не начинает чувствовать, что тонет в магме. Он бездумно наслаждается этим, бессознательно насаживаясь на пальцы в отчаянной попытке получить ещё. Он сыт по горло, но всё равно жаждет большего, нуждается в этом на таком первобытном, инстинктивном уровне, что почти чувствует себя диким зверем. Чаще всего его рука всё ещё лежит на Дазае — потому что каждый раз, когда он начинает гладить его, он погружает пальцы внутрь и массирует простату до тех пор, пока не чувствует, что вот-вот заплачет, но бёдра Дазая всё равно слегка покачиваются в его хватке. — Ещё... — снова требует он, но его голос звучит хрипло и умоляюще. С таким же успехом Дазай мог бы положить руку ему на сердце, настолько легко он заставляет его тело петь. — Пожалуйста, прошу, ещё. (Он мог бы попросить лучше. В конце концов, Осаму мог бы заставить его попросить получше, но— Он тоже нетерпелив, его член ноет от желания, и Чуя уже готов. Он ждал несколько недель и обнаружил, что возбуждён не меньше чиби.) Пальцы проникают в него ещё раз, вызывая сдавленный крик от удовольствия и боли. Затем они выскальзывают, оставляя его опустошённым и неудовлетворённым. Но Дазай снова тянется за тюбиком со смазкой, открывает его и выливает на ладонь неприлично большое количество. Он тремя быстрыми движениями распределяет смазку по члену, аккуратно убирая руку Чуи с пути. Затем он шаркает ногами — И вот, его член плавно скользит по входу. Чуя задерживает дыхание, ожидая первого нажатия входа, ожидая его, нуждаясь в нём, умирая от желания — Но давления на вход нет. По крайней мере, оно появляется не сразу. Вместо этого сухая рука Дазая находит его руку и хватает за запястье. Он поднимает руку, принимая более удобное положение, чтобы его пальцы могли скользнуть вверх по его ладони и крепко сплестись с его собственными. Он сжимает его руку и кладёт её на матрас рядом со своей. Опираясь на неё, крепко сжав ладони, Дазай в последний раз наклоняется. Его губы нежно касаются его губ после всего этого поспешного удовольствия. Если бы за пределами этого места и этого времени существовал мир, то большое тело вдавило бы его в матрас, тёмные глаза зажгли бы в нём огонь, а член скользил бы по телу Чуи самым восхитительным дразнящим образом — Он бы этого не знал. От голоса Дазая всё остальное меркнет, словно под тяжестью груза, в пространстве между ними. — Попроси меня ещё раз. Ты же ведь хороший мальчик, правда? Твою ж мать. Сердце Чуи бьётся так сильно, что ему становится больно, оно сжимается в груди, и на мгновение он может только запрокинуть голову и впитать его в себя в бесконечном поцелуе, вложив в него все свои чувства. От этого у него перехватывает дыхание. — Прошу.. — снова бормочет он, откидывая голову на матрас, когда потребность снова начинает терзать его сердце. Он зажмуривается и задерживает дыхание. Проходит мгновение. Ещё одно. Нос Дазая касается его щеки, губы шепчут что-то у самого уха. — Открой глазки, солнышко. Я хочу тебя видеть. — бормочет он, и значимость этих слов становится ещё больше, потому что он уже слышал их раньше — Когда он впервые спросил, можно ли ему поцеловать его, это было так давно. Тогда казалось невозможным, что они зайдут так далеко, но теперь это казалось неизбежным, как будто они всегда должны были оказаться здесь, в объятиях друг друга. Как будто это была судьба. — Я хочу, чтобы ты видел, как я трахаю тебя в первый раз. Он приоткрывает глаза. Первое, что он видит — это тёмные глаза и копну тёмных волос, растрёпанных так, что его сердце сжимается от нежности и желания. Второй момент — это давление. Не больно, но жжёт, ноет, не отпускает и не даёт покоя. Его член медленно проникает внутрь, растягивая тело до предела, и впервые скользит внутри него. Чуя прикрывает глаза и тяжело дышит, каждый вдох сопровождается стоном, и он борется с желанием закрыть глаза, потому что он сказал, что будет смотреть, Дазай хотел, чтобы он смотрел, и он всё ещё смотрит на него, карие глаза сосредоточенно смотрят на него, и это единственное, что он может видеть— Головка проскальзывает через мышечное кольцо, заставляя его содрогнуться и издать сдавленный звук. Он изо всех сил сжимает руку Дазая, должно быть, ему больно, а другой рукой он царапает его плечо, оставляя красные следы. Наконец, отведя взгляд, Дазай наклоняется и покрывает поцелуями его лоб, виски и все остальное, до чего может дотянуться. — Ты так хорошо справляешься.. — шепчет он, добавляя другие ласковые слова, которые Чуя едва слышит из-за шума в ушах. Ему требуется немало времени, чтобы привыкнуть к этому вторжению, и когда его тело начинает расслабляться, Дазай отступает на сантиметр и проникает ещё глубже. — Боже... — задыхается Чуя, ударяя пяткой в спину Дазая. Он не пытается сопротивляться, но это так сильно, что его тело с трудом приспосабливается, дёргается, дрожит и извивается. Учитывая, сколько смазки использовал Дазай, сухого трения вообще не было. Было только жгучее, болезненное растяжение, когда он раскрывал его лучшим способом, медленно погружаясь всё глубже, по сантиметру за раз. Он уже не в первый раз благодарен Дазаю за самообладание. Он слышит над собой тяжёлое дыхание, низкий, рокочущий стон в его груди, чувствует, как его член практически пульсирует от желания, и знает, что, вероятно, больше всего на свете он хочет просто войти внутрь — Но он по-прежнему мучительно медленно раскачивается вперёд-назад, ожидая, пока его тело привыкнет, прежде чем продолжить неумолимое движение внутрь. Вздрогнув, Чуя зажмуривается. Член Осаму действительно большой — На лице Дазая появляется улыбка, он весело фыркает. — Я знаю, что он большой, милый, — говорит Дазай, и Чуя слишком поздно понимает, что, должно быть, сказал это вслух, — но ты справишься. Я в это верю. В какой-то момент он не думает, что на самом деле может, когда его член находится внутри него примерно наполовину, а тело мощными волнами сжимается вокруг него, не зная, хочет ли оно втянуть его глубже или вытолкнуть наружу — — Расслабься, рыжик. — шепчет он ему на ухо и наклоняется еще ниже, чтобы нежно поцеловать его в губы. — Просто дыши. Я с тобой. Он делает, он делает, он всегда так делает, и эта мысль позволяет ему расслабиться ещё больше, принимая то, что ему дают. В конце концов бёдра Дазая встречаются с его задницей, и он полностью входит в него. Он всё ещё держит его за руку и шепчет комплименты на ухо между нежными поцелуями. Тем временем Чуя балансирует где-то между обжигающим давлением и удовольствием, пока Осаму пульсирует внутри него. И ни с чем не сравнимое чувство победы. Потому что он сделал это. Он доверился ему, и теперь он практически чувствует его член в своих лёгких, но он сделал это. Именно из-за него у Дазая перехватывает дыхание, когда его тело инстинктивно сжимается, борясь с переизбытком удовольствия. Именно он заставляет его член пульсировать внутри. И когда-нибудь, может быть, не сегодня, потому что он и так с трудом сдерживается, когда напряжение затрагивает все его слабые места, когда боль становится слишком сильной, а эрекция пульсирует всё сильнее... — Чуя Накахара сделает всё возможное, чтобы стать лучшим любовником в жизни Дазая или умрёт, пытаясь им стать. Слегка покачивая бёдрами, он проверяет скольжение и тихо вскрикивает от того, как оно меняется внутри него, выходит на несколько сантиметров и возвращается под новым, другим углом, что ощущается так хорошо, ему это нравится— (У Дазая и раньше были маленькие партнёры. На самом деле он предпочитает их, потому что ему нравится накрывать их своим телом, пока весь мир для них не станет им. Только им. Но Чуя, пожалуй, один из его самых маленьких партнёров по пропорциям, не только по росту, но и по телосложению. Дазай может практически обхватить его талию руками, и да это возбуждает, но также приводит к одной очень серьёзной проблеме — Он просто сходит с ума. Чуя словно тиски сжимает его, так сильно, что по его бёдрам разливается удовольствие, а он даже не двигается. Он тоже обжигающе горячий, влажный, такой чертовски хороший, что он должно быть создан специально для него. Другого варианта нет. Животная часть его мозга рычит на него, требуя, чтобы он вышел из него и снова вошёл, гонясь за удовольствием с бездумной одержимостью, пока всё его существо не охватит пламя, в котором он охотно сгорит. Логика подсказывает, что ему нужно подождать, потому что Чуя всё ещё расслабляется в его объятиях, его мышцы пульсируют всё более короткими волнами по мере того, как он привыкает, и хотя маленькая сирена начинает игриво покачивать бёдрами, заставляя Дазая стиснуть челюсти в борьбе за самообладание, он ещё не готов. Измученный противоречивыми желаниями, шатен упирается лбом в кровать рядом с головой Чуи. Он старается не сжимать его руку слишком сильно, но другая его рука вцепилась в простыню, и ногти впиваются в ткань так, что он почти уверен, что она рвётся. В голове у него пусто, мысли лихорадочно мечутся между: «Мне хочется трахнуть его» и — «Не смей сейчас шевелится. Подожди, пока он полностью привыкнет.» Ситуация усугубляется тем, что Чуя начал кусать и посасывать его ключицу, находя все чувствительные точки и оставляя на них следы, при этом довольно мыча, и слава богу, что это отвлекает его и позволяет расслабиться, ровно настолько, чтобы Дазай мог—) — Готов? — голос Дазая звучит пьяняще, мрачно и рокочуще, и его хрипотца напрямую влияет на возбуждение Чуи. Он на мгновение задумывается, потому что на самом деле он не уверен — Дазай по-прежнему ощущается огромным внутри него, заполняя его до краёв и даже больше, но, возможно, это нормально, учитывая, какой он большой? Кроме того, хотя боль всё ещё ощущается, жжение почти полностью прошло. Когда он двигает бёдрами, это немного шокирует, но не плохо, так что— Он всегда может сказать Дазаю «нет», если поймёт, что он не готов, и снова это тонкое напоминание о том, что он может в любой момент отказаться без каких-либо последствий, и Дазай его выслушает, придаёт ему смелости, заставляет его сделать решительный шаг и пуститься в свободное падение, преодолевая собственные границы. — Да, — говорит он, проводя зубами по острому краю ключицы. Грудная клетка Дазая расширяется при глубоком вдохе. Первое движение — это переломный момент. Назвать это толчком было бы преувеличением, потому что бёдра Осаму просто двигаются вперёд, медленно и неглубоко, но каким-то образом он проникает ещё глубже — Но все же, Чуя немного переживает. Ведь горячий и твердый член Осаму движется внутри него, проникая в каждое его нервное окончание. Он слышит прерывистое, довольное дыхание Дазая при трении, и... Чуя начинает чувствовать удовольствие. Не меньше, чем он ожидал, потому что Дазай сводил его с ума каждый раз, был рядом, но ожидать и чувствовать это — две большие разницы. Наконец-то, когда бедра Дазая прижимаются к нему так сильно, как только могут, Чуя ощущает, что всепоглощающий голод внизу живота угасает. Его стон больше похож на хриплый выдох, глаза закрываются. Выгнувшись, он насаживается на член ещё сильнее. Когда Дазай выпрямляется, убирая с него свой вес, Чуя разочарованно вздыхает. Ему нравится когда его прижимают к полу, когда он чувствует вес Дазая и его дыхание. — Тише, котёнок. — тихо говорит Дазай. — Я никуда не ухожу. Просто хочу тебя увидеть. В животе у Чуи вспыхивает огонь, разжигаемый мыслью о том, что за ним наблюдают. Он кивает, подтягивая ногу к бедру, и запрокидывает голову назад, когда головка члена Дазая безжалостно трется о простату. И действительно, он такой большой, что злоупотребление его простатой неизбежно. Когда он снова опускает взгляд, полуприкрыв глаза, ему приходится признать, что визуальное почти так же приятно, как и сами физические ощущения, потому что — Волосы Дазая, растрепавшиеся от того, как он их ерошил. Напряжённые, сосредоточенные глаза, полуприкрытые от удовольствия, и тлеющий взгляд, словно физический ожог на коже Чуи. Лицо раскраснелось, щёки порозовели, губы искусаны и распухли. Пресс ритмично двигается, блестя от пота. Да, вид такой же как и ощущения. Это усиливает всё, потому что он не только чувствует как Дазай двигается против него, но и видит это, видит, как это работает. Затем он немного отстраняется, сильнее, чем раньше, и входит обратно быстрее, жестче. У него перехватывает дыхание, он издает сдавленный стон, его глаза расширяются от внезапно нахлынувшего удовольствия, которое бурлит в нём. О боже, ему это нравится, и он хочет еще. — Нравится? — рычит Дазай, и в тусклом свете его глаза кажутся тёмными. Он возвращается к прежним неглубоким движениям. Его свободная рука — та, что не держит Чую, находит его бедро и приподнимает его, чтобы было удобнее. От этого головка его члена упирается в простату и остаётся там, практически доводя его до оргазма, пока он двигает бёдрами мелкими круговыми движениями, пока Чуя не видит звёзды перед глазами. — Да... — стонет он в ответ, изо всех сил сжимая руку Дазая. Легкое пожатие в ответ согревает его сердце, хотя этого и не должно быть, ведь его сейчас трахают до потери сознания, но... Вот он, разрывающийся между любовью и желанием. — Ещё, — просит он, задыхаясь, и закидывает ногу повыше на талию Дазая, чтобы тот вошёл ещё глубже в него, пока он не почувствует себя полностью принадлежащим Дазаю. — Ещё, пожалуйста, мне это нужно. Сверкнув глазами, мужчина злобно ухмыляется. — Я знаю, что тебе нужно. — мурлычет он, отстраняясь сильнее, чем раньше, и замирает в конце своего движения, пока Чуя не открывает рот, чтобы пожаловаться на то, что чувствует себя пустым— Видимо, таков был его план, потому что, как только он начинает что-то говорить, он снова входит в него с почти безжалостной силой, слегка шлёпая бёдрами по его ягодицам. Его слова превращаются в громкие, отчаянные стоны, он содрогается от удовольствия. Это не самое сложное, что может сделать Дазай. Чуя чувствует, как он сдерживается, а его хватка на бедре говорит о том, что он контролирует себя. Но ровного, глубокого темпа, который он легко задаёт, достаточно, чтобы свести его с ума. Есть что-то гораздо более чувственное в том, чтобы быть оттраханным. Не только потому, что это намного лучше всего, что он когда-либо чувствовал, — огненный шар, похожий на солнце, который сосредотачивается в его животе и становится больше с каждым толчком внутри него, но и потому, что он может почувствовать, как это влияет на Осаму. Он стонет глубоко в груди, запрокидывает голову, словно растворяясь в Чуе, а его член пульсирует и становится невероятно твёрдым. Он хочет увидеть, как тот сорвётся и потеряет контроль. Он начинает покачивать бёдрами в такт его толчкам, закатывая глаза от умопомрачительного удовольствия. Мысли рассеиваются, оставляя его в бездумном аду желания, и он так отчаянно извивается под ним, что Дазаю приходится снова придавить его с рычанием, граничащим с оскалом. Он набирает скорость, немного отстраняется, чтобы тут же вернуться, и совершает сокрушительные толчки, которые разрывают Чую изнутри, наполняя его до краёв неистовым экстазом, который невозможно вынести, но... Он должен принять это. Он лежит под Дазаем, который приподнимает его и трахает жёстче, доводя до предела с безжалостной, животной яростью. Чуя кричит от удовольствия, запрокинув голову так сильно, что ему почти больно, и изо всех сил старается подстроиться под его толчки. — Боже, ты так хорош...— стонет Дазай, и его рука, лежавшая на бедре, скользит вверх, нащупывает один из сосков и сжимает его. От этой смеси удовольствия и боли он вздрагивает и открывает рот. — Ты просто создан для меня. — продолжает он, и если бы удовольствие не сводило его с ума, а оно сводит, боже, как же оно сводит, — то его голос сделал бы это, глубокий, грубый и пропитанный собственничеством. — И только мой. Да, он прав, Чуя его, он принадлежит ему — Следующий толчок почти брутален, он так сильно врезается в простату, что Накахара задыхается от шока. И когда Осаму делает это снова, целенаправленно стремясь к этой точке— Он долго не продержится. Это уже слишком, и даже если Дазай ни разу не прикоснулся к его эрегированному члену с самого начала, этого уже достаточно. Прерывистых прикосновений более чем достаточно, чтобы он возбуждался всё сильнее и сильнее, пока воздух не становится слишком разреженным для дыхания. — Я... — начинает он, крепко зажмурившись, словно это поможет ему собраться с мыслями, несмотря на бушующий в его венах восторг. — Я собираюсь... Его прерывает ещё один сдавленный стон, когда Дазай входит в него и остаётся там, заставляя его тело принять его целиком. Как всегда, он попадает точно в цель, и его простате приходится не сладко. — Ты собираешься что, Чуя? Ласковые прозвища были ещё ничего, но его имя, только его имя, слетающее с его языка, как грех и вино, заставляет его содрогнуться. Ему так жарко, что он даже не думает, прежде чем снова открыть рот — — Кончить..— пыхтит он, извиваясь. Такое удовольствие приятно, проникает глубоко в его сердце. Улыбка Дазая дикая, довольная, полная острых зубов и собственничества. — Да, — соглашается он голосом, похожим на тёплый шёлк, — я понимаю. Но сначала я хочу, чтобы ты кое-что сделал. Ему и в голову не приходит колебаться, он только кивает и кивает. Он поклялся, что сделает всё, что угодно, лишь бы это удовольствие продолжалось ещё немного. Сжав его руку, шатен наклоняется так низко, что его горячее дыхание обжигает ухо Чуи. Накахара выгибается ему навстречу, дрожа от соприкосновения их тел. Места, где их тела соприкасаются, покрыты потом и смазкой, но каждое скользящее движение ощущается очень приятно. Медленно отстраняясь и дразня, Дазай шепчет: — Назови моё имя. Не раздумывая, он шепчет: — Дазай.. — и его голос звучит хрипло и невнятно из-за стонов. Он одновременно сжимает его руку в знак того, что они связаны, и упирается пяткой в спину Дазая, пытаясь заставить его двигаться. Он чувствует себя опустошённым без него, и начинает медленно остывать теперь, когда неумолимое наслаждение приостановилось. Это расстраивает его, вызывает потребность, желание плакать— — Нет.— шепчет Дазай ему на ухо, подаваясь бёдрами вперёд, чтобы дать ему дюйм, а затем снова отстраняясь, дразня, соблазняя. — Ты знаешь моё имя так же хорошо, как и я знаю твоё, Чуя. Он знает, конечно знает, просто он никогда не называл его по имени. А сейчас, ему на удивление трудно это сделать, ощущая вес и значение его имени в своих устах— — Я хочу услышать, как ты его произносишь. Кажется правильным назвать его по имени в первый раз, когда они так близки, и когда Чуя на пике эмоций и физического удовольствия. — Осаму... — всхлипывает он, крепче обхватывая его ногой и пытаясь притянуть к себе. Ему не нужно этого делать, потому что, как только Дазай улавливает звук, у него перехватывает дыхание— Его бёдра снова подаются вперёд, заполняя его так быстро, что Чуя может только широко раскрыть глаза от шока. Выходит только для того, чтобы снова войти, задавая быстрый и жёсткий темп и направляя, утаскивая его в море, чтобы он утонул в экстазе. Из-за разницы в росте они не могут целоваться вот так, особенно долго, но Дазай всё же решается. Это быстрый поцелуй, полный отчаяния и стонов. — Скажи моё имя ещё раз. — Осаму... — Он приподнимает бёдра, чтобы угол был ещё лучше, и вскрикивает, когда головка члена Дазая при каждом толчке врезается в его простату, а при выходе скользит по ней. Постоянный поток ощущений разрывает его на части. — Ещё раз. — Осаму...— нарастает вверх , достигая пика, где всё сливается в обжигающий, раскалённый добела экстаз, превращая его в первобытное животное, натянутое до предела и сжимающееся от напряжения, так близко— — Ещё. — Осаму!.. Когда напряжение достигает предела, это похоже на прорыв плотины. На секунду воцаряется тишина, всё замирает... А потом наступает момент, когда его накрывает с головой. Он купается в искрящемся, обжигающем удовольствии, пока даже пальцы на ногах не начинают покалывать от наслаждения, настолько сильного, что он едва может дышать под его тяжестью. Всё, что он может, — это отдаваться этому чувству, содрогаясь под Дазаем с каждой волной, цепляясь за него из последних сил, пока Осаму толкает его всё выше, не останавливаясь ни на секунду. — Нужно ли мне войти в тебя, и пометить тебя так, чтобы все знали, что ты мой? Это не похоже на вопрос, произнесённый ему на ухо, но сформулировано именно так, и у Чуи есть только один ответ. Чуя притягивает его ногой за талию, сжимает его руку, царапает ногтями другой руки спину и плечо, пока Дазай ускоряется— — Войди в меня, пожалуйста, я хочу этого. Следующий толчок оказывается таким сильным, что Чуя сдавленно выкрикивает его имя, когда удовольствие сменяется чрезмерной чувствительностью, перерастающей в жгучее, электризующее ощущение. Осаму, если так подумать, не прилагал особых усилий. Какая-то первобытная, инстинктивная часть его существа довольно урчит от мысли, что Чуя будет чувствовать его часы.) — Прости. — говорит он, а его вторая рука находит поясницу Чуи. Ловкие пальцы впиваются в его мышцы, сильными движениями снимая нарастающую боль. Вздохнув, Чуя расслабляется. — Мне не кажется, что ты раскаиваешься. — дразняще ворчит Накахара. Голос Дазая звучал так, будто он пытался скрыть гордость, как будто он пытался скрыть улыбку, но у него это не очень получалось. — Ну... — протягивает он и хихикает, когда Чуя шутливо толкает его в бок и рычит с притворным возмущением. Они проводят так несколько минут, прижавшись друг к другу и наслаждаясь ощущением кожи к коже. В конце концов пот и другие жидкости, высыхающие на коже, начинают вызывать отвращение и дискомфорт. Из-за них тела слипаются в самых неожиданных местах. — Нам нужно принять душ. — снова вздыхает Дазай и впивается пальцами в точку чуть выше копчика Чуи, от чего тот расслабляется. — Хорошо. — легко соглашается он, кладя руки на плечи Дазая. — Пойдёшь со мной? Это провокационный вопрос, и, возможно, он ведёт нечестную игру, используя их новообретённые отношения и боль в мышцах в своих интересах. Но он не уверен, что может на самом деле сейчас быть один, а теперь, когда они встречаются, и только что занялись сексом— Может быть, все эти слова Дазая о том, что: «ты не увидишь меня голым», больше не имеют значения. Формально он уже голый, если не считать бинтов, которые теперь свободно свисают с его груди. Мысль о том, чтобы принять душ со своим парнем, невероятно соблазнительна, и он очень сильно этого хочет. Он не знает, чего так боится Дазай, потому что этот мужчина абсурдно привлекателен, от кончиков его растрепанных волос до подтянутого пресса, члена и толстых бёдер. Единственное, что может заставить Чую нервничать — это шрамы на его запястье. Но здесь нечему стесняться. Это печально, но это не значит, что он должен прятаться. Чуя хотел бы найти правильные слова, чтобы убедить его, что ему не нужно прятаться, потому что Чуя не будет его осуждать или что-то в этом роде. Но он всегда был косноязычен, поэтому всё, что он может сделать, — это продолжать спрашивать тем мягким, умоляющим тоном, на который он способен, и надеяться, что однажды Дазай будет ему доверять. Тишина длится так долго, что Чуя уже готов смириться с тем, что его будут мыть губкой. Даже его пальцы замерли, запутавшись в волосах и опустившись на поясницу. — Хорошо. — наконец соглашается Дазай. Его голос звучит странно тихо и подавленно. — Но не задавай никаких вопросов. Чуя может это сделать. Если ему так будет спокойнее, он будет держать рот на замке и не задаст ни единого вопроса о... Что бы ни беспокоило Дазая, он это увидит. Он может держать язык за зубами. Кивнув, он без колебаний подтверждает это, надеясь, что его быстрый ответ поможет ему успокоиться. — Не буду. Какая-то часть Дазая, о существовании которой он даже не подозревал, начала напрягаться, но теперь расслабилась. Он поворачивает голову и целует его в макушку. Чуя с лёгкой улыбкой прижимается к нему, с готовностью принимая ласку. Перемещение в ванную происходит медленно. В итоге, Осаму всё-таки несёт его на руках, но от жёсткого прикосновения к столешнице задницей, Чуи тот шипит от дискомфорта и неловко ёрзает. Дазай отворачивается, чтобы включить душ, но рыжий замечает самодовольную ухмылку на его лице. (Затягивается ли Дазай, проверяя, чтобы вода в душе была нужной температуры, чтобы струя была направлена в нужную сторону и чтобы все мыло было под рукой? Да. Признался бы он когда-нибудь в этом? Нет. Но чёрт, это оказалось сложнее, чем он думал, особенно теперь, когда он привязался. Может, ему стоило рассказать ему раньше, или, может, им стоило поговорить по-настоящему, а не молча показывать свои многолетние татуировки, но — Как он должен вести себя во время этого разговора? «Эй, я убивал людей ради работы и пытал их ради острых ощущений! Надеюсь, ты не против». Чуя осматривает тату на коже Осаму, и задаётся вопросом, почему они кажутся ему такими знакомыми. Но спустя пару минут, до него доходит. Такие татуировки могли быть только у — Мафиози. Он смутно припоминает, что драконы были типичными символами такой организации. То же самое с цветущей сакурой. Они символизировали стойкость в трудные времена и быстротечность жизни или что-то в этом роде. Он помнит, что красный дракон означал что-то особенное, но не помнит, что именно. Теперь он жалеет, что не уделил больше внимания тому уроку истории, потому что... Он состоит в мафии? Или состоял в какой-то момент? Есть некоторые моменты в его жизни, которые, надо признать, не сходятся. Чуя до сих пор не знает названия охранной компании, в которой он работает, и он ни разу не видел его за работой и не слышал о ней. У него есть сторожевые собаки породы акита-ину, которые стоят весьма не дёшево. Но— Зачем члену мафии связываться с ним? Он всего лишь обычный студент университета. И если на то пошло, даже не особо умный. И конечно, бывают моменты, когда Дазай пугает, но любой может быть пугающим, если действительно этого хочет, особенно если Вы такого же роста, как Осаму. Кроме того, стал бы безжалостный преступник неделями готовить его к сексу? Стал бы преступник так хорошо к нему относиться? Заставил бы его чувствовать себя в безопасности? Согласился бы быть парнем обычного студента университета? Зачем ему всё это делать, если он не получит выгоду? Это бессмысленно. Чуя почти уверен, что мафия оставляет людей в худшем положении, чем то, в котором они были до этого. И Чуя может сказать, без единого сомнения, что его жизнь лучше с присутствием Дазая в ней. Итак... возможно, есть другое объяснение. Ему не стоит торопиться с выводами, потому что он уже показал, что у него плохая привычка предполагать то, что оказалось неправдой, и ему действительно стоит спросить об этом Дазая, прежде чем он начнёт паниковать или, что ещё хуже — бояться. Но не сегодня. Он видит, как Осаму напряжён от беспокойства, и уже согласился не задавать вопросов сегодня. Несколько лишних дней или даже недель не повредят, верно? (Так и будет. Так и будет, но ни один из них этого пока не знает.) Поэтому вместо того, чтобы задать вопросы, которые вертятся у него на языке, он просто улыбается ему и молча поднимает руки, чтобы тот мог отнести его в душ. Лёгкая улыбка Дазая, кривая, с едва заметным оттенком ямочек на щеках, которые так нравятся Чуе, стоит того, чтобы подождать. Колени всё ещё подкашиваются, поэтому большую часть времени в душе он стоит, прислонившись к Дазаю, и наслаждается теплом, которое согревает его ноющие мышцы. Дазай моет его с головы до ног с тихой, сосредоточенной заботой, от которой Чуя чувствует себя желанным. От этого его сердце кажется в три раза больше, чем обычно, а щёки болят от улыбки. И когда он крадёт у него мочалку и, в свою очередь, моет предплечья и грудь Дазая, становятся видны другие татуировки, которые раньше были скрыты под толстым слоем тонального крема и бинтов... Он тоже не задаёт вопросов о них. Он проводит пальцами по пустым глазам красно-чёрного дракона, нарисованного на его предплечье, но не спрашивает. — Драконы прекрасны. — говорит он вместо этого, перекрикивая шум воды. Они действительно прекрасны, они элегантны и изящны, и их поверхность переливается в такт движениям его рук. Но он также выглядит почти грустным. Особенно дракон, который выглядит недорисованным, с пустыми глазами и наполовину закрашенным телом. (Дазай хотел бы, чтобы этот комментарий не значил для него так много, потому что— Они не прекрасные. Это следы боли, крови и ужаса. Физические напоминания о худших годах жизни Осаму, от которых он не может избавиться или убежать. Он не заслуживает того, чтобы сбежать от них. Часть его хочет развеять все мысли Чуи о них и показать ему, что они на самом деле значат, кем на самом деле являлся Дазай, но — Он просто хочет насладиться этим подольше. Он хочет чувствовать себя нужным и желанным, хотя бы ещё немного.) Когда они смывают с себя грязь, Дазай притягивает его к себе, прижимает к стене душевой кабины и целует, пока весь мир для Чуи не сводится к падающей на них воде и вкусу Осаму на его языке.