Bad Habits

Чуя... разочарован, за неимением лучшего слова. Всё его детство прошло в постоянном беспокойстве отца, доходившем до абсурда. Даже малейшая царапина воспринималась им как серьёзная рана, и ему почти никогда не разрешалось играть с другими детьми в его дворе, потому что: – Чуя, милый, они играют слишком резво, вдруг ты поранишься? Дошло до того, что Чуе приходилось отговаривать отца вызывать скорую помощь в ситуациях, когда она была не нужна. Ему приходилось прятать синяки всякий раз, когда он их получал во время игр или занятий спортом, просто чтобы избежать допросов о самочувствии. Самым главным правилом было для него самого: болеть или получать синяки, но так, чтобы не попасть в больницу. Он занимался боевыми искусствами, и, конечно, иногда у него были синяки. Чуя всегда был непоседой, а то, что его практически не выпускали из дома бо́льшую часть детства, только усугубляло ситуацию. Он не винит папу за такое поведение, потому что знает, что был очень болезненным ребёнком и было время, когда отец ничего не мог с этим поделать кроме как беспокоиться и переживать за него. Но это было раздражающе. Когда стало ясно, что он перерос свои проблемы со здоровьем, он больше не хотел, чтобы с ним так обращались. Он хотел быть нормальным, как остальные дети в его окружении. Чуя не хотел, чтобы его забирали домой и заставляли играть в «безопасные игры» — по сути, в видеоигры и ни во что другое — всякий раз, когда он падал на детской площадке. Других детей целовали, чтобы им стало легче, при необходимости накладывали пластырь, а затем отпускали играть дальше. Это было несправедливо. Было много людей, которые по разным причинам не могли вести «нормальную», здоровую жизнь, но он не был одним из них. Если не считать постоянно ослабленного иммунитета, он был совершенно здоров. Он не нуждался в усиленном лечении и не хотел его. Когда он поступил в университет, ему наконец-то показалось, что он вырвался из-под гиперопеки. Но он быстро пришёл к выводу, что теперь в его жизни есть еще один человек, который является настоящим паникёром. И имя этому человеку – Осаму Дазай. Например, сегодня утром Чуя поморщился один раз, когда потягивался, и Дазай тут же сунул ему в руку две таблетки обезболивающего, а затем накормил супом на завтрак сказав, что сейчас его организму нужно что-то более питательное. Спустя час Чуя находился в ванной, наполненной горячей водой с английской солью и другими средствами, которые, по словам Осаму, должны были помочь при болях. Обычно Чуя любит принимать ванну. Она расслабляет, и он с удовольствием проводит в воде несколько часов. Он бы хотел включить музыку, выпить немного вина. Но когда он спросил об этом, то Дазай ответил: – Нет, милый, ты не можешь выпить бокал вина, потому что тебе нужно оставаться трезвым. Накахара немного дуется в ответ. Немного, потому что он не может злится на Осаму по-настоящему, пока плавает в ванне с горячей водой, прислонившись спиной к его груди. Ванна достаточно длинная, чтобы он мог вытянуться во весь рост, и его пальцы ног даже не касаются другого края. — Как бы приятно это ни было... — начинает он, довольно вздыхая, когда Дазай выливает ему на грудь пригоршню тёплой воды с ароматом лаванды. Его волосы собраны в высокий пучок на макушке, чтобы не намочить. Ему не хочется так скоро снова мыть голову. — Я бы очень хотел, чтобы ты поверил мне, когда я говорю, что со мной всё в порядке. У меня уже было в подростковом возрасте сотрясение мозга, и я уверен, что сейчас его нет. Щека Дазая, прижатая к виску, шевелится, когда он говорит. — Я поверю тебе, когда ты полностью поправишься или когда покажешь мне справку от врача. Даже если сотрясения нет, ты всё равно не выглядишь здоровым. Чуя снова вздыхает, на этот раз тяжелее и раздражённее. — Синяки на второй день всегда выглядят хуже, я думал, что ты об этом знаешь. Синяк на его бедре, в том месте, где Шуджи прижал его ногу к себе, уже приобрёл мерзкий жёлто-зелёный оттенок. Он совсем не болит, так как уже начал заживать. Синяки на его спине выглядят почти так же, за исключением тянущей боли в центре. Теперь, когда он согрелся и не чувствует скованности после пробуждения, ему даже не больно. Синяки на его горле выглядят хуже всего. Они теперь чёрно-зелёного оттенка и увеличились в размерах, так что первоначальные отпечатки пальцев трудно различить. Края немного поблекли. Боль почти не ощущается, только когда он прикасается к ним. – Кроме того, ты сам оставлял на мне синяки.— считает нужным отметить Чуя. Это правда. Ему не раз приходилось прятать засосы на шее, когда они были в Осаке. А после той ночи на балконе на его заднице остался след от руки Осаму. – Не правда. — говорит Дазай, слегка проводя пальцами по животу. Он не напрягается и не двигается, но в его голосе слышится грусть от этого сравнения. – Таких синяков я никогда тебе не оставлял. Это правда. Чуе нравились эти синяки, было приятно их ощущать и видеть. А которые оставил ему Шуджи — не очень. – Я знаю, прости. — снова вздыхает он, двигая ногами так, что вода вокруг них колышется, — Просто не хочу, чтобы ты так сильно переживал. По тому, как щека шатена прижимается к виску Чуи, он чувствует, как на лице Осаму появляется улыбка. — Глупый рыжик. — нежно поддразнивает его Дазай, притягивая его к себе рукой, лежащей на его животе, и направляя его обратно к своей груди. — Я всегда буду переживать за тебя. Это заставляет Накахару улыбнуться, потому что... Слово «всегда» подразумевает долгий срок, не так ли? Это значит, что Дазай хочет быть с ним достаточно долго. Он думал об этом, и теперь говорит об этом слегка завуалированно. Может, и не прямо, но достаточно, чтобы Чуя понял намёк. Всегда. Чуя легко устраивается у него между ног и прижимается к нему. Он подтягивает колени к груди, чтобы было удобнее. Кончиками пальцев он проводит по его коленям, по слегка выступающим сильным мышцам бёдер. — Я могу что-нибудь сделать, чтобы ты не так сильно переживал? Он не хочет беспокоить Дазая больше, чем следует. Если он чувствует что-то похожее на то, что чувствовал в тот день, когда Йоко забрали в приют, то Чуя хочет избавить его от этого чувства. Осаму что-то напевает и поднимает его так, что подбородок Чуи оказывается у него на плече. Край ванны упирается в затылок Чуи, легко поддерживая его голову. – Всё в порядке. — говорит Дазай, прижимая ладонь к груди. Его рука тёплая и большая, пальцы длинные и ловкие. Поскольку он голый, Дазай тоже голый, они оба мокрые и прижимаются друг к другу, кожа восхитительно скользит по коже. Дазай трогает его, в основном невинно, и уже несколько минут дышит ему в ухо, и это несправедливо. Он хочет его. Хочет так сильно, что аж больно, и это несправедливо, потому что Дазай ничего ему не даст. Может быть, ему не стоит так сильно хотеть его прямо сейчас, учитывая, что он недавно получил травму, но что ещё он должен чувствовать, когда они лежат обнажённые? Особенно после того, как Дазай весь день заботился о нём, удовлетворяя все его потребности и желания? Все его боли и страдания меркнут в свете его внимания. И в этой потребности появился новый аспект, потому что теперь Шуджи знает об их отношениях. Его нет дома, и им больше не нужно прятаться. Чуе не нужно вести себя тихо, и им не о чем беспокоиться. (Чуя не беспокоится. Пока что. Чувство беспокойства перерастёт в страх, но к тому моменту, как он его ощутит, то будет уже в трёх метрах под землёй.) Мысль о том, что его могут поймать, будоражила его, и ему нравился этот прилив опасности и азарта. Но он и представить себе не мог, насколько изматывающе было постоянно беспокоиться о том, как он выглядит и как ведёт себя у Шуджи дома, пока этот стресс не исчез. Чуя бы хотел, чтобы это был и его дом тоже. Пока рано об этом говорить, но он может сказать, что в доме Дазая есть что-то по-настоящему уютное и располагающее. Здесь живёт его парень и его собаки, а винная полка медленно заполняется бутылками, хотя Дазай не особо пьёт вино, особенно когда остаётся один. Для него это место как дом. Комната в общежитии кажется ему просто местом, где он просто ночует время от времени, хотя там по-прежнему хранится бо́льшая часть его вещей. Честно говоря, это место похоже на отель, что-то временное и преходящее. Дом его детства ощущается именно таким. Место, где живет его семья, и куда он может вернуться, но он не чувствовал, что он по-настоящему дома. Ему там рады, но чувствую уюта там совсем крошечное. Кажется, что со временем, если всё будет хорошо, то дом Осаму может стать и домом Чуи. Это будет их общий дом. Дазай слегка отстраняется и проводит губами по плечу Чуи. Его губы такие мягкие, что почти щекочут, когда он прокладывает дорожку по верхней части плеча. Он оттягивает его назад, медленно поглаживая кончиками пальцев его грудь. Чуя снова сладко вздыхает, выгибаясь от его прикосновений. Это приятно, как и всё остальное, что делает с ним Дазай. Мягкое удовольствие разливается по его венам с нежной настойчивостью. Но за этим скрывается разочарование. – Не дразни меня, если не собираешься ничего с этим делать. — ворчит он, запрокидывая голову ещё сильнее и прижимаясь горлом к ладони Дазая, в то время как другая его рука поднимается вверх, к шее. Вот так его легко удерживают и ловят в ловушку: Осаму — тёплая живая стена позади него, его ноги легко охватывают его, а руки большие и неумолимые. Не то чтобы Чуя когда-нибудь хотел сбежать. – Но тебе нравится, когда я тебя дразню. — парировал Дазай, прижимаясь губами к его шее. Он поднимается выше, находит синяки на боку и покрывает их нежными, едва ощутимыми поцелуями. От этого у Чуи перехватывает дыхание, он становится сверхчувствительным, практически вибрирует от предвкушения следующего поцелуя, следующего прикосновения, надеясь, что этот поцелуй будет более страстным, более приятным, наконец-то начнёт удовлетворять растущее внутри него желание и потребность. Положив руку на бедро Дазая, он откидывается назад, соблазнительно выгибая спину. Он чувствует, как член Дазая упирается ему в поясницу и медленно начинает твердеть. От этого в нём разгораются голод и надежда, но он также знает, что это ничего не значит. Дазай и раньше отказывал ему, когда был возбуждён, и, скорее всего, сделает это снова. То, что он возбуждён, не означает, что Чуя действительно чего-то добьётся, и это так расстраивает, потому что он никогда не может предугадать, когда Дазай поддастся ему. Всё, что он может сделать, — это медленно дразнить его. — Мне больше нравится, когда ты мне поддаёшься. — даже его собственный голос звучит хрипло и с нотками мольбы. Он ахает, когда зубы Дазая впиваются в его кожу, царапая её с силой, но не причиняет сильной боли. От этого по коже Чуи пробегают мурашки. — Ты хочешь сказать, что сейчас я тебе не поддаюсь? — ворчит Дазай, успокаивая лёгкую боль тем, что ненадолго прижимается губами к месту укуса и посасывает, влажно проводя языком по коже. — Я думаю, что довольно много раз поддавался твоему милому личику, и мы довольно продуктивно проводили время вместе. Чуя ёрзает, потираясь задницей о промежность Дазая, пока тот не шипит в ответ. — Ты всё время меня дразнишь. Как ни странно, рука на его груди не двигается. Она неподвижна, за исключением кончиков пальцев, которые медленно рисуют круги на расстоянии миллиметра от его соска. – О? Когда я в последний раз дразнил тебя, котик? Когда Чуя открывает рот, чтобы ответить, Дазай рукой, лежащей на его шее, наклоняет его голову в сторону, открывая доступ к месту, где шея переходит в плечо. Зубы слегка впиваются в него, дразня так, что Чуя вздрагивает и всхлипывает в ответ. Он начинает думать, что ему нравится, когда его кусают, потому что мало что может сравниться с ощущением от того, что ты у него между зубами. Дазай мог бы причинить ему боль, но никогда этого не делает. По крайней мере, не больше, чем ему хотелось бы. – Ты ведешь себя подло сейчас. – Утверждает Чуя, стараясь, чтобы его голос не дрожал, даже когда он изо всех сил прижимается к Дазаю, как добровольная жертва земному богу. – И в Осаке, когда ты заставил меня носить вибратор в течение часа, ты даже толком не трахнул меня после. Это было подло. Позади него в груди Дазая раздаётся приглушённый смех. — Подло? Я бы так не сказал, милый. Потому что, насколько я помню, тебе нравилось, когда я так с тобой поступал. Тогда ты точно не жаловался. Да, но это не главное. Чуе может нравиться, когда Осаму поступает с ним так, но это всё равно подло. – Тебе ведь это нравится, верно? Чуя решает промолчать и вместо этого протягивает руку назад, нащупывает волосы Дазая и бессловесно тянет за них. Ему это нравится, но он пока не готов в этом признаться. Он пока не знает, как использовать эту ситуацию, чтобы получить желаемое. Что, если признание заставит Осаму остановиться? Как заставить его продолжать? Он уже наполовину возбуждён и становится всё твёрже, а жар от ванны меркнет по сравнению с тем, насколько горячим он себя чувствует. Он возбуждён, и благодаря обезболивающим таблеткам, которые дал ему Дазай, он не чувствует ни капли боли. Как ему убедить Осаму сжалиться? Дазай подходит к нему сзади и толкает его вперёд, пока тот не садится самостоятельно. — Пора выбираться, сладкий. Что? Нет, это вовсе несправедливо. Он просто будет его возбуждать, и ничего не предпримет? — Ты же не собираешься... Уперевшись руками в края ванны, Дазай поднимается на ноги. Вода стекает с него волнами. Он грациозно выходит из ванны, его тело влажное и блестит в свете ламп в ванной. Боже, он выглядит так, будто только что сошёл с обложки журнала, весь мокрый, с рельефными мышцами и восхитительный, это несправедливо. – Возможно.— говорит Дазай, бросая на него через плечо дразнящий, дерзкий взгляд и оборачивая полотенце вокруг талии. – Зависит от того, как быстро ты двигаешься, солнышко. Затем он исчезает в соседней комнате, оставляя Чую в недоумении. Волнение нарастает, заставляя его вытереться как можно быстрее, после чего он бросает полотенце в корзину для белья и практически бежит за ним. Когда он заходит в спальню, то видит Дазая, лежащего на боку рядом с тумбочкой. Он что-то вертит в руках, подняв их к лицу. Чуя начинает подходить к нему... – Ляжь на кровать. На живот. Он слегка запинается, удивлённый внезапной переменой планов. Он хочет прикоснуться и чтобы прикоснулись к нему, но — Слушать Дазая всегда приятно, поэтому он с удовольствием следует его указаниям. Забравшись на кровать, он переворачивается на живот и с тихим стоном вытягивается. После ванны он чувствует приятную слабость, и все его мышцы легко расслабляются. Единственное, что не расслабляется, — это его полувозбужденный член, который трется о простыни. Это грубо, но это самая сильная стимуляция, которую он получил за последнее время, поэтому он бездумно двигает бедрами и вздыхает. Рука опускается на его задницу и шлёпает по ягодице с такой силой, что он вздрагивает. Звук получается на удивление громким, но Дазай знает, как сделать его громким, не причиняя боли. – Прекрати, или я вообще тебя не трону. – в голосе Дазая звучит тон, в котором сквозит сила и превосходство. Он проникает в кровь Чуи, как наркотик, настолько подчиняя его себе, что кажется, будто его сердце не будет биться, пока Осаму не прикажет ему. С прерывистым вздохом Чуя перестаёт ёрзать на простынях и прижимается к нему, наслаждаясь покалыванием от шлепка. Это усиливает жар, нарастающий в его теле, — пылающий вихрь, который становится всё сильнее с каждым прикосновением и движением. – Я хочу, чтобы ты положил руки на голову. Мне всё равно, куда ты их денешь, но они не должны двигаться. Понял? Чуя кивает и прижимается лицом к простыням, чтобы скрыть растущий румянец. Его переполняет волнение. Он сжимает кулаки под головой, чтобы показать, что всё понял. – Хороший мальчик. — мурлычет в ответ Дазай, забираясь на кровать. Матрас прогибается под его весом, и Дазай устраивается между его бёдер. Ему приходится нелепо широко раздвигать ноги, чтобы поместиться между ними, и эта мысль возбуждает. Напоминание о том, насколько Дазай крупнее и выше, возбуждает. Это опасно, потому что Дазай может причинить ему вред. Даже случайно или по ошибке, просто из-за своего роста — Но он никогда этого не делает, и этот полный контроль над собой — и над Чуей — сексуален. Большая рука находит его лопатку, пальцы приятно впиваются в мышцы и скользят вниз. Вдоль позвоночника у него образовался узел, но он легко распускается от нескольких прикосновений пальцев Дазая. На самом деле, все оставшееся напряжение в его спине легко снимается долгим, нежным поглаживанием вдоль позвоночника. Вес тела на кровати смещается, когда Дазай наклоняется вперёд, и следующее, что чувствует Чуя, — это прикосновение губ к его спине. Они мягкие, от них по коже пробегают мурашки, а в воздухе повисает жар. Чуя выгибает спину, насаживаясь на него, и вздрагивает, чувствуя, насколько неподвижен Дазай, лежащий на нём. Он закидывает лодыжку на бедро Дазая и всё сильнее упирается пяткой в его ногу. Может быть, если он покажет, как сильно он этого хочет, Дазай сжалится над ним и быстрее приступит к тому, что задумал. – Ты уже не можешь ждать, я прав? От этого вопроса, прозвучавшего у него за спиной, он вздрагивает, а от следующего прикосновения языком — о, должно быть, он сменил пирсинг на языке, кажется, Чуя его узнаёт — у него перехватывает дыхание. Он не знает, как Дазай это делает, но каким-то образом ему удаётся сделать даже самые невинные места на теле Чуи, о чувствительности которых он даже не подозревал, сверхчувствительными. Как будто он может прикоснуться к нему где угодно и тот тут же растает. Он не утруждает себя ответом на вопрос. Ему и не нужно, ведь он так настойчиво прижимается к Дазаю, с отчаянным упорством цепляясь за каждый контакт. Он хочет большего, ему нужно больше, и он знает, что на этот раз Дазай даст ему это. Он просто не знает как потому что — Разве он не должен лежать на спине? Или разве Дазай не должен смазывать свои пальцы? Как они перейдут от того, что Дазай облизывает и покусывает его спину, к сексу? Иногда Чуя чувствует себя неловко из-за недостатка знаний, но иногда это волнует. Потому что Дазай учит его всему, что ему нравится и чем он увлекается, и каждый день это что-то новое. Дазай находит ямочки у него на пояснице, прижимается губами к одной из них и проводит по ней зубами, пока тот не вздрагивает. На этот раз, когда он откидывает бёдра назад, руки Дазая опускаются и без особых усилий прижимают его к кровати, заставляя лежать неподвижно. – Не двигайся.— шепчет Дазай ему на ухо и кусает за мягкую, податливую часть спины. – Или я остановлюсь. От этой мысли Чуя разочарованно вздыхает и зарывается головой в одеяло. Он не знает, что с собой делать, когда он практически вибрирует от желания и отчаяния. Его тело хочет извиваться и бороться за большее, и контролировать эту энергию, когда он почти обезумел от предвкушения, трудно. Он мнёт простыни, сжимая и разжимая кулаки, и заставляет своё тело оставаться неподвижным и расслабленным. Было бы проще, если бы Дазай ввёл его в то затуманенное состояние, в которое он иногда впадает, но сейчас он даже близко к этому не подходит. Руки на его бёдрах приподнимают его, чтобы Дазай мог лучше рассмотреть его задницу. Он опускает голову и проводит языком по чувствительной, всё ещё покалывающей коже. Он никогда не придерживается одного и того же сценария, никогда не даёт Чую чего-то, к чему тот мог бы привыкнуть, всегда меняет тактику и заставляет его напряжённо ждать новых ощущений. – Пожалуйста, — бормочет он, уткнувшись в одеяло, и не может удержаться от того, чтобы не податься вперед, когда его резко кусают. – Дазай, пожалуйста, я хочу этого, я хорошо себя вел. Пожалуйста. Раздаётся приглушённый хлопок, когда Дазай всасывает в рот небольшой участок его кожи, а затем выпускает его. — Хорошо себя вёл? — переспрашивает он с забавным недоверием в голосе. — – Разве это не ты не сказал, что я не поддаюсь на твои уговоры, а? Чуя разочарованно вздыхает, потому что не хочет, чтобы его наказали за то, что он просто пытался убедить Дазая сделать ему приятно. Он меняет тактику, целясь в слабое место Дазая. Он вкладывает в свой голос столько мольбы и отчаяния, сколько может, понижая тон до мягкого и сладкого. — Пожалуйста, папочка? (Он не видит и не чувствует этого, но член Дазая наполняется кровью и становится таким твёрдым, что у него почти кружится голова от этого. Наглый мальчишка, который всегда отчаянно пытается получить то, что хочет, а не то, что Дазай хочет ему дать. Но это нормально. Дазай уже решил, что сегодня будет баловать его, и раз он так мило просит... Дазай даст ему именно то, что он хочет. Даже если он сам не знает, чего именно просит.) – Я тебя понял, солнышко. Просто расслабься. — выдыхает он, касаясь его ягодиц, за мгновение до того, как большой палец Дазая проникает в него и раздвигает его. Чуя борется с желанием поёжиться, потому что ему неловко находиться так близко к этому , но — Теперь они на шаг ближе. Вот-вот его наполнят влажные пальцы, которые подготовят его к члену Дазая. Но происходит совсем не это. Вместо этого лицо Осаму опускается ниже, горячее дыхание обжигает его самые чувствительные места. Чуя широко распахивает глаза и вцепляется руками в простыни. Он успевает лишь наполовину подумать: Что он делает? Как Дазай уже облизывает широкую влажную полосу у его входа. Чуя вздрагивает и скулит, разрываясь между мгновенным унижением и возбуждением от ощущения горячей, слюны, скользящей по его телу. Он открывает рот, чтобы возразить — Дазай снова облизывает его, проводя языком по отверстию так плотно, что чувствует, как по нему скользит украшение на его языке — и о, боже , он узнаёт форму этого украшения, воспоминание о том, как оно задевает основание его члена, врезалось в его память, а затем самый кончик его языка скользит по его краю. Его бёдра извиваются, он не знает, хочет ли он сбежать или ему хочется больше, он разрывается между желанием спрятаться и приятными ощущениями. Недовольно рыкнув, Дазай снова прижимает его к себе рукой, лежащей на бедре. От этого движения он раздвигает его ноги ещё шире, позволяя себе проникнуть лицом ещё глубже. — Дазай, — выдыхает он, зажмуриваясь, когда Дазай раздвигает его ягодицы, — это... Он прерывается, издав пронзительный стон, потому что Дазай, судя по всему, из тех, кто может прокатиться на своём языке, и он чувствует, как язык скользит по его телу, сворачивается и прижимается так сильно, что его мышцы начинают поддаваться под давлением. И как раз в тот момент, когда Чуя думает: О боже, он собирается сделать это, он собирается засунуть в меня свой язык — Дазай отстраняется, совсем чуть-чуть. — Да, милый? Тебе нравится? — говорит он с горделивой насмешкой в голосе, убирая руку с бедра. На секунду воцаряется тишина, а затем раздается тихий щелчок. В следующий раз, когда Дазай заговорит, его голос будет слегка искажённым и странно дрожащим. — Продолжай говорить со мной, красавчик. Я хочу знать, что ты ощущаешь, когда я так с тобой играю. В следующий раз, когда его язык двигается... Чуя ощущает вибрацию. – О, боже... Накахара практически стонет, все остальные мысли улетучиваются, когда он снова ощущает, как Дазай облизывает его, достаточно медленно, чтобы он чувствовал каждую вибрацию. Она не такая мощная, как та вибрирующая игрушка, которой Дазай пользовался в Осаке, но эта не была такой влажной, горячей и гибкой. Она не кружилась вокруг него без всякого ритма, не вдавливалась в него до тех пор, пока кончик не скользнул внутрь. Крошечный вибратор прижимается к его анусу снаружи и смещается при каждом движении, когда Дазай проводит кончиком языка по внутренней стороне. Ему жарко, он мокрый и так близок к тому, чтобы прижаться к Дазаю, который всё глубже погружает свой язык в него короткими, ритмичными движениями. От ванны у него расслабились все мышцы и успокоился разум, так что удовольствие накрыло его тяжёлыми волнами. Затем Дазай опускает язык вниз, равномерно надавливая на входное отверстие. С влажным хлюпающим звуком язык проникает глубже, а выпуклая форма вибратора неумолимо давит на внутреннюю часть его кольца. – Боже... — снова всхлипывает Чуя, и его мысли превращаются в белый шум. Все смущение и стыд улетучиваются, сменяясь пульсирующим возбуждением, когда Дазай двигает бёдрами, вовлекая его в следующий толчок языка. Нет никакого трения, учитывая, насколько горяч и скользкий его язык. Его язык изгибается странным образом, настолько непохожим на движения его пальцев, что их даже нельзя сравнивать. Его длинные, ловкие пальцы поглаживают его внутренние мышцы, чтобы он расслабился и разогрелся. Они могут сгибаться и разгибаться, но главное , что доставляет ему удовольствие, — это то, как глубоко они могут проникнуть в него, как сильно они могут его растянуть. Предвкушение, которое возникает при мысли о том, что после этого его, скорее всего, трахнут. Самое лучшее в его языке — это его гибкость: в один момент он изгибается, а в другой — выпрямляется. Он двигается так, как не могут его пальцы, кружит, перекатывает и водит маленьким вибратором по внутренним стенкам. В отличие от пальцев, которые Чуя может сжать, чтобы усилить ощущения, он не может сделать то же самое с языком. Если он попытается отодвинуться или сжать его, или каким-либо другим способом усилить ощущения , язык Дазая просто выскользнет из него. Всё, что он может сделать, — это выгнуть спину и просто принять это , раздвинув бёдра так, что становится больно, и подставиться настолько, насколько это физически возможно. Его дыхание отражается от простыней, обдавая лицо жаром и вызывая головокружение. Его эрекция сейчас болезненно тверда, а кончик периодически задевает простыни под ним. Каждое движение языка Дазая внутри него вызывает пульсирующую реакцию в его члене, а потребность и удовольствие нарастают в его животе, как горы. Дазай сильнее впивается в него пальцами, раздвигая ягодицы, чтобы засунуть язык как можно глубже. Он высовывает язык и вытягивает его изо всех сил. Самый самый кончик задевает внешний край его простаты, заставляя Чую подпрыгнуть на месте и прикусить губу, чтобы сдержать пронзительный крик. Боже, этого недостаточно, он чувствует, как вибратор жужжит всего в нескольких сантиметрах от того места, куда он хочет его больше всего. Удовольствие и отчаяние смешиваются, как самые крепкие наркотики. От этого его сердце колотится в груди так сильно, что он едва слышит что-либо, кроме пульсирующей потребности, которая ревет в его ушах, в его венах. Он не слышит, он не может думать, он знает только одно — — Дазай, Дазай, Дазай... — повторяет он, уткнувшись в простыни, и бездумно раскачивается, прижимаясь ртом к кровати, чтобы почесать ноющий член. К счастью, шатен позволяет ему тереться о простынь. Его язык отступает, когда Чуя продвигается вперёд, растягивая и заполняя его. Когда Чуя снова подаётся назад, его язык напрягается и глубоко проникает внутрь, и если Чуя достаточно широко раздвинет ноги и наклонит бёдра под как раз нужным углом, он почти сможет напрямую стимулировать свою простату, и это так приятно. На самом деле это так приятно, что просто нечестно. Лучше, чем его пальцы, и почти так же хорошо, как его член. Удовольствие нарастает медленно, неотвратимо, как землетрясение, набирающее силу по мере того, как оно продолжается, сотрясая саму основу его существа. Единственное, чего ему не хватает, — это возможности поцеловать Дазая. Это кажется фантастическим, но есть что-то такое интимное и любящее в том, чтобы чувствовать дыхание Дазая у себя на губах, ощущать его удовольствие на своём языке. Но это — когда большой палец Дазая цепляется за его крайнюю плоть и растягивает её, пока Чуя не начинает дрожать, позволяя ему трахать себя языком немного глубже — почти так же приятно. При следующем движении назад Чуя выгибает спину так, что у него начинает болеть позвоночник, и удерживает позу, пока язык Дазая проникает внутрь — — Я близко! — чуть ли не кричит Чуя, борясь с желанием содрогнуться, потому что вибратор как раз касается его простаты, вызывая в теле волны удовольствия. Если кто-то из них пошевелится, он потеряет это ощущение, и от одной мысли об этом он может заплакать. Он слышит приглушённый звук, как будто Дазай смеётся над ним. Его язык дразняще скользит, как будто он собирается отступить, прежде чем снова броситься в бой. Ощущение горячее, почти электризующее. Напряжение, нарастающее вдоль позвоночника, усиливается из-за того, что он заставляет себя лежать неподвижно, напрягая все мышцы до дрожи. Его дыхание учащается, между лицом и одеялом скапливается тепло, и он уже не может понять, вдыхает ли он воздух или огонь. Рука обхватывает его бедро и помогает ему сохранять положение, поддерживая его, пока удовольствие нарастает, нарастает и нарастает. Он чувствует себя задыхающимся, словно на голову ему надели одеяло и он тонет в нём с головой. Но этого недостаточно. Язык Дазая недостаточно длинный, и вибратор жужжит на грани его простаты. Это приятное, сладкое электричество, но оно не такое хорошее, как могло бы быть, как ему нужно . От этих ощущений он возбуждается всё сильнее и сильнее, пока не чувствует, что может взорваться от напряжения. Оргазм так близко и в то же время так далеко, что Чуя почти чувствует его вкус, словно призрак на его языке. Затем рука, которая его поддерживала, исчезает, и он едва не падает, но в последнюю секунду удерживается на месте. Он не знает, как долго сможет продержаться в таком положении, потому что поясница уже начинает болеть от того, как сильно он выгнул спину. Тогда— Большой палец прижимается к его промежности, втирая влагу, оставшуюся от его слюны. Давление в этом месте удивительно приятно, оно усиливает удовольствие, делая его немного горячее. Давление снаружи в сочетании с круговыми вибрациями внутри него доводит его до пика. Его руки, словно когти, вцепились в простыни, сминая одеяло от накопившегося напряжения. Его легкие судорожно вздымаются и опускаются, он резко вдыхает и выдыхает, издавая все более громкие стоны. У него кружится голова, он настолько переполнен наслаждением, что уже едва понимает, где находится его тело. — Дазай, я так близко... Пожалуйста... Он удивлён, что Дазай вообще понимает, что он говорит, когда его прижимают лицом к кровати, но каким-то образом ему это удаётся. Он слышит приглушённое рычание и чувствует дополнительную вибрацию, от которой Чуя вздрагивает и ахает, прежде чем его поднимают ещё выше. Дазай задирает его бёдра так высоко, как только может, пока его грудь не прижимается к кровати, а позвоночник не начинает болеть от того, как сильно он изогнут. Большой палец, застрявший в его кольцевом отверстии, заменяется длинным, невероятно приятным на ощупь пальцем, который одним неумолимым движением погружается в него до самого основания. Он сухой, без смазки, кроме его собственной слюны. От трения он вздрагивает и стонет, а волна удовольствия внутри него становится грубее и обжигает. Его палец ныряет под извивающийся язык, проходит дальше и с неумолимой силой надавливает на простату. Двойные ощущения — нет, тройные ощущения — от того, как его язык, горячий и гибкий, скользит внутри него, пока он с обжигающей страстью трахает его языком, как его палец безжалостно массирует его простату, а большой палец снова и снова трёт его промежность, пока Чуя не чувствует, что вот-вот потеряет рассудок — Достаточно того, что он извивается, выгибается, плачет по мере того, как нарастает удовольствие. Это так приятно, живой огонь пульсирует в его венах, наполняя его покалывающим электричеством. Он чувствует, как оно нарастает, набирает обороты, пока его тело извивается от напряжения, пытаясь удержать его, пока на него надвигается оргазм — Большой палец, поглаживающий его входное отверстие, исчезает, и на мгновение Чуя сожалеет о дополнительной потере чувствительности, потому что это снижает интенсивность удовольствия. Затем его рука резко опускается вниз и с силой шлёпает его по заднице. Ладонь остаётся на месте, впечатывая жар удара в его кожу. От боли он вскрикивает. — Твою ж мать! Его тело вздрагивает, и Дазай безжалостно притягивает его к себе. Его язык глубоко проникает в него, а палец надавливает на простату. Совокупности сладкой боли и обжигающего удовольствия достаточно, чтобы он взорвался. Его оргазм обрушивается на него, как цунами, ослепляя его наслаждением и притупляя чувства. В течение долгого, чудесного мгновения он может только извиваться и корчиться в объятиях Дазая. Тот сжимает его сильнее, чтобы удержать на месте, впиваясь в него пальцами так, что могут остаться синяки. Это длится вечно, волны электричества заставляют его сердце биться так сильно, что он едва может дышать. Каждый раз, когда удовольствие начинает угасать, он двигает пальцем внутри себя или изгибает язык, чтобы провести вибратором по внутренним стенкам, и это вызывает новый каскад огненных искр, пронизывающих каждое его нервное окончание. К тому моменту, когда Осаму даёт ему передышку, он чувствует, что вот-вот потеряет сознание от недостатка кислорода. Когда хватка ослабевает, он падает на матрас, дрожа от остаточных толчков. Все его мышцы расслаблены от удовольствия. Он недолго пролежал на животе. Дазай быстро переворачивает его, к счастью, не испачкав простыни. К сожалению, на его животе всё ещё осталась сперма, а задница непристойно мокрая от слюны. Он чувствует себя грязным, а ведь он только что вышел из ванны. Если бы он не чувствовал себя так хорошо, если бы каждый сантиметр его тела не пульсировал от удовольствия, он бы чувствовал себя отвратительно. Когда на секунду всё затихает и влажные звуки секса сменяются тяжёлым дыханием Дазая, Чуя приоткрывает глаза и смотрит вниз — Видя, как Осаму дрочит быстрыми и короткими движениями, жадно разглядывая тело Чуи. Его лицо искажено от похоти и удовольствия, дыхание учащается с каждой секундой. Слегка пошевелившись, Чуя протягивает руку, чтобы помочь ему. Большие, преступно длинные и ловкие пальцы обхватывают его запястье и прижимают к боку. Его хватка крепкая и не оставляет шансов вырваться. — Нет, — хрипло стонет Дазай, — я просто хочу на тебя посмотреть. Дазай никогда не говорил Чуе ничего, кроме того, что он до боли красив, но в этот раз всё по-другому. Когда ему говорят, что он симпатичный, когда он полностью при параде, это ощущается как эстетическая красота. Это ощущается так, будто все его старания хорошо выглядеть замечены и оценены. Он так хорош, когда обнажён и растрёпан, что Дазаю даже не нужно прикасаться к нему или чувствовать его прикосновения, чтобы возбудиться. Как будто он , сам по себе, прекрасен до глубины души. Взгляд Дазая тяжел и горяч. Это придаёт ему смелости, заставляет протянуть свободную руку и провести пальцем по испачканному животу. Не отводя взгляда, он подносит палец ко рту и слизывает сперму. Она горькая и липкая на вкус, но ради того, чтобы увидеть, как расширяются зрачки Дазая, наполняясь жадным голодом, стоит попробовать. В следующее мгновение Дазай наваливается на него, придавливает к кровати и впивается в его губы глубоким, страстным поцелуем. Его язык проникает в рот Чуи, жадно ощупывая его язык в поисках собственной спермы. Чуя снова разрывается между унижением — потому что его язык был только что внутри него, разве это не отвратительно? — и желанием, потому что Дазай целует его так, словно может поглотить его, словно может съесть его заживо. Он также чувствует быстрые, неистовые движения запястья Дазая между своих бёдер. По мере приближения к оргазму он приглушённо стонет, а его рука движется всё быстрее. – Чёрт, Чуя.. – он стонет, и его голос звучит гортанно. От такого звучания его имени по телу Чуи пробегает дрожь, и он впивается лодыжкой в икру Дазая, чтобы тот не останавливался. Из-за того, что Дазай стоит над ним на коленях, он не может пошевелиться, но хочет, чтобы Осаму кончил. Затем, в следующий момент, поцелуй прерывается, и Дазай быстро взбирается вверх по его телу. В итоге он оказывается на коленях над грудью Чуи, зажав его руки между своими коленями, а Дазай продолжает дрочить в нескольких сантиметрах от его лица. Он снова хочет сделать это. Тихо вздохнув, Чуя почти полностью закрывает глаза. Он всё ещё хочет смотреть , заворожённый видом члена Дазая, из которого на его пальцы стекает предэякулят, но он не хочет, чтобы что-то попало ему в глаза. Его губы приоткрываются, язык скользит по нижней губе в предвкушении. Этого зрелища, похоже, достаточно для Дазая, потому что в следующее мгновение он обхватывает головку руками и наклоняет её вниз. Первая струя спермы попадает ему на щеку, горячая и влажная. Следующие струи не заставляют себя ждать и падают ему на щеки и подбородок. Сперма липкая и быстро остывает, но Чуе всё равно. Удивительно возбуждающе, когда тебя так метят, словно Дазай помечает свою собственность. Это заставляет Чую чувствовать себя желанным. Дазаю требуется секунда, чтобы успокоиться и сесть на пятки, убедившись, что он не придавил Чую своим весом. Тяжело дыша, он смотрит на него сверху вниз. И улыбается. Широко, ярко, с удовлетворением. – Ты выглядишь очень сексуально с моей спермой на лице. — говорит он ему, практически мурлыча, и проводит большим пальцем по одной из полосок на его щеке. – Очень заманчиво, не правда ли? Никаких забот — просто лежишь на моей кровати, такой красивый и идеальный, и ждёшь, когда я буду трахать тебя так сильно и часто, как ты захочешь. Нравится такая перспектива, милый? От этой мысли — и от того, насколько грязным звучит тон Дазая, — лицо Чуи заливается румянцем, но он не сопротивляется, когда Дазай проводит большим пальцем по его губам. На губах остаётся сперма, и Чуя не может удержаться, чтобы не провести по ним языком. Обычно Чуя считает себя независимым человеком. Он хочет хорошо учиться, чтобы как можно быстрее получить хорошую работу и обеспечивать себя. Когда он представляет себе отношения, то видит себя и своих партнёров равными во всех отношениях. Но когда Дазай говорит с ним вот так так, с приторно-сладким искушением и обжигающе-горячим желанием, словно дьявол на пути в ад, заманивающий его в ловушку... Он бы сделал всё что угодно. Он втягивает большой палец Дазая в рот, прижимая его к языку. В ответ Дазай сверкает глазами, и Чуя внутренне раздувается от гордости. Он проводит языком по подушечке большого пальца почти так же, как сделал бы это, если бы у него во рту был член. – Мне нравится твой ротик..— мурлычет Дазай, проникая большим пальцем глубже, пока Чуя не начинает сознательно сдерживать рвотный рефлекс. — Не могу дождаться момента, когда я снова его трахну. Мне очень хорошо с тобой. Обычно Осаму очень вежливый и ведёт себя культурно, когда он говорит так грязно, это заводит Чую в тысячу раз быстрее. Он чувствует, как внизу поджимается его член, отчаянно пытаясь снова затвердеть, хотя он кончил всего несколько минут назад. – Но это будет не сейчас. — вздыхает Дазай, убирая палец. Чуя почти сожалеет о том, что ему больше нечего сосать, даже если вкус ему не очень нравится. Он предпочитает сладкое, но вкус Дазая приятно горчит. – А теперь пора привести тебя в порядок и дать тебе ещё обезболивающего. Как твоя голова? О, нет... Теперь папочка Дазай превратился в паникёра Дазая. И всё же Чуя не может сильно злиться, ведь он всё ещё обмякший и приятно возбуждённый после оргазма. Ни одна из его болей не осталась, голова кружится от удовольствия. Руки прижаты к бокам коленями Дазая, и он не может потянуться вверх, чтобы притянуть его к себе для поцелуя, поэтому ему приходится задрать подбородок и надуть губы, строя щенячьи глазки, чтобы донести свою мысль. Весело фыркнув и нежно улыбнувшись, шатен отступает на шаг назад, чтобы наклониться и быстро поцеловать его. – Уже не болит. — успокаивает его Чуя, и если он трётся щекой о щеку Дазая, чтобы тот тоже стал липким... Ну, он никогда и не говорил, что он не мелочный.