Bad Habits

Прошло две недели. Две очень долгих недели, но не плохих. На самом деле Чуя сказал бы, что дни были почти отличными, если бы ему не было так тяжело привыкать к новому распорядку дня. Осаму постоянно проявлял заботу о Чуе, из-за чего все его желания и потребности казались незначительными. Утром он готовил завтрак, а затем давал Чуе лекарства. После их приёма Накахара обычно отключался на несколько часов, и чувствовал невероятную сонливость до самого обеда. Теперь, когда он отказался от противосудорожных препаратов — за исключением тех случаев, когда ему действительно нужно было их принимать, в чём он, к счастью, не нуждался, потому что у него уже не было приступов, — ему становилось лучше, но его организм всё ещё был на стадии выздоровления. Раньше ему никогда не нужно было спать днём, а теперь ему нужно хотя бы один раз вздремнуть, если он не хотел спать по четырнадцать часов в сутки. Обед и ужин проходили так же: Дазай готовил для него большие порции. Чуя понимал, почему шатен каждый раз накладывал ему полную тарелку: в зеркале он отчётливо видел свои ключицы и рёбра. Но ему всё равно было тяжело, потому что аппетит к нему ещё не вернулся до конца, и если бы он съел слишком много, то снова почувствовал бы сонливость. Ему всё больше надоедало постоянно чувствовать себя измотанным. Дазай старался его развлечь: они вместе смотрели фильмы и отдыхали на заднем дворе, иногда гуляя с собаками в парке, но... Они мало что могли сделать, когда Чуя быстро уставал и практически постоянно глотал таблетки. Ему нужно было принимать лекарства два раза в день, и он до сих пор принимал тайленол, чтобы уменьшить головную боль. Ему становилось лучше, и он это чувствовал. С каждым днём у него появлялось всё больше сил, он спал всё меньше, и голова болела всё реже. Он начинал активничать и постепенно набирать вес. Процесс восстановления был очень долгим по меркам Чуи, так как ему хотелось вылечиться сразу, а не через пять недель. Ужасно понимать, что ещё вчера он был здоров, а сейчас пичкается таблетками на завтрак, обед, и ужин. И это не единственное, что его расстраивало. Самым досадным было то, что Дазай до сих пор не поговорил с ним о Фёдоре и своём прошлом. Чуя не хочет его торопить и понимает, что две недели — это не так много, но ему кажется, что Осаму намеренно избегает разговора. Он не тянет с ответом, не раскрывает всё сразу, не прощупывает почву. Он просто откровенно игнорирует возможность разговора. Каждый раз, когда Чуя заговаривал о Фёдоре, своей учёбе, или своём детстве, пытаясь разговорить шатена, тот сразу замыкался. Говорил, что ему нужно позвонить, или выпустить собак погулять, или что он хочет посмотреть фильм, — в общем, делал всё, чтобы сменить тему. Не то чтобы у Дазая был какой-то крайний срок в течении которого разговор был обязан случиться, но Чуя не настолько наивен, чтобы верить, что однажды он проснётся и каким-то чудом решится всё ему рассказать. Это требует усилий, желания и времени, и Чуя готов был работать над этим вместе — Но сам Дазай, похоже, этого вообще не хотел. В воздухе весело едва уловимое напряжение, которое постоянно вибрировало между ними. Осаму либо не чувствовал его, либо активно избегал, потому что вёл себя подозрительно весело. И ещё кое-что: Чуя не выбросил бумажку с номером, которую нашёл в кармане куртки после знакомства с Фёдором. Он не внёс его номер в контакты, и бумажка просто лежала без дела, но... Он её не выбросил. То, что он её не выбросил, кажется неправильным. Словно он изменяет Дазаю, или у него есть какие-то грязные секреты, но... У него нет никаких грязных секретов, и уж тем более, Дазаю он не изменяет. Осаму сказал, что дело не в том, что его раздражает Фёдор, а в его прошлом. Это наводит на мысли, что Фёдор мог знать о прошлом Осаму, а значит... Мог бы рассказать Чуе. Несколько дней он разрывался между нездоровым любопытством и чувством вины. Конечно, он не хотел действовать за спиной у Дазая, но... Осаму всегда был замкнутым. Несмотря на то, что Накахара знаком с ним уже несколько месяцев, неофициально живёт с ним уже несколько недель, и почти полностью зависит от него уже две недели. Его отец даже разговаривал с ним, и Чуя подумывает о том, когда будет подходящий момент, чтобы познакомить его с остальными членами своей семьи. Чуя до сих пор не знает, чем конкретно Дазай занимается на работе. Как зовут его родителей. Живы они или нет. Учился ли он в университете. При каких обстоятельствах он познакомился с Сасаки. Дазай отказывался рассказывать Чуе о многом. В какой-то момент, вы перестаёте ждать, что люди будут делать то, что обещают, если они никогда этого не делают. Они могут сказать, что расскажут вам всё, но сделают ли они это на самом деле? Несправедливо, что Дазай знает о нём практически всё, в то время как Чуя знает лишь обрывки, которые не складываются в общую картину. Несправедливо, что он прячется, а когда Чуя пытается узнать его получше, получает отпор и чувствует себя виноватым, потому что Осаму упрямо отстаивает своё право на то, рассказывать ли Накахаре о своём прошлом, или же нет. Дело даже не в его прошлом. Если он хочет держать это при себе, то это его право, но как быть со всем остальным? Не может же всё быть связано с плохими воспоминаниями, а даже если и так... Если Чуя собирается столкнуться с так называемыми опасными людьми, то он заслуживает того, чтобы знать, насколько они опасны и как обезопасить себя. Это касается и его. Ему нужно знать. И в какой-то момент, вы начинаете понимать: Если хочется получить ответы на интересующие вопросы? Придётся искать их самостоятельно. Чуя ждёт, пока Осаму сходит за продуктами, чтобы пополнить запасы на кухне. Это похоже на обман, потому что Дазай впервые оставил его одного надолго с тех пор, как ему поставили диагноз, и Чуе пришлось убеждать его, что он спокойно посидит один час или два. Дазай уходит только после получасовых поцелуев и обещания, что он вернётся с любимыми конфетами Чуи и.. – Пожалуйста, позвони, если я тебе понадоблюсь, неважно, какой будет повод — На самом деле Чуя чувствует себя виноватым, потому что, по сути, врёт ему. И практически выталкивает его из дома, чтобы сделать один звонок. Первые двадцать минут в одиночестве он бесцельно расхаживает взад-вперед по их комнате — их комнате, от чего у него в груди порхают бабочки, и становится еще хуже, когда Осаму говорит о том, что его комната теперь предназначена для них двоих, — прижимая к груди телефон. Он не должен этого делать. По логике вещей, он это понимает, и чувствует себя ужасно из-за того, что хочет позвонить, но... Прошли месяцы, а Дазай так ничего ему не рассказал. Это... Это ведь справедливо, правда? Осаму не узнает. Это будет маленькой тайной. Его пальцы дрожат, когда он вводит номер. Ему приходится дважды вернуться назад, чтобы исправить неверно набранную цифру, и прищуриться, чтобы разглядеть, какая именно это цифра — два или три. После того как он ввёл номер, он не нажимает на кнопку вызова. Думает про себя: Зачем я вообще это делаю... А потом всё-таки нажимает, прежде чем успевает себя отговорить. Он едва не кладёт трубку, когда слышит гудки, и его так сильно охватывают чувство вины и тревога, что кажется, будто сердце вот-вот разорвётся. Он обещает повесить трубку на третьем гудке. Он примёт как должное, что ему не суждено поговорить с Фёдором. Если его что-то остановит, он воспримет это как знак, и больше не будет пытаться. Если он не должен знать, то Федор не ответит. Первый гудок… Мучительно долгая пауза. Второй гудок, которые почему-то кажется длиннее первого… Пауза. Третий… – Алло? Вот же блин, он всё-же ответил. Чуя не особо задумывался над этим, он понятия не имеет, что сказать и о чём говорить. В его воображении Фёдор только что рассказал ему невероятную историю о своем детстве и детстве Дазая, но Чуя забыл, что ему ещё предстоит разговор с этим человеком. — Э-э, здравствуйте... — пищит он, выскакивая из спальни на балкон. Так он сможет увидеть, вернётся ли Дазай домой раньше, чем ожидалось, и, по крайней мере, немного погреется на солнышке, пока будет расхаживать взад-вперед. — Это Чуя Накахара. Ну, помните, из кафе неделю назад? Вы оставили свой номер в моей куртке, и я просто... Он замолкает, чувствуя себя глупо. Он бессвязно бормочет, пытаясь скрыть волнение за обилием слов. – Ах да. Конечно я помню тебя, солнышко. — мурлычет Фёдор на другом конце провода. Его голос звучит ниже, хрипловатее. Более маняще. – Я удивлён, что ты позвонил мне. Осаму тебя больше не привлекает? Чуя автоматически хмурится, потому что его звонок не является намёком на романтические отношения или что-то в этом роде. Он просто хотел получить ответы, и, насколько ему было известно, Фёдор был единственным, у кого они были. – Нет, я просто... я звонил, потому что... Как ему это сказать, чтобы не показаться сумасшедшим или навязчивым? Это была ошибка. Ему не стоило звонить. – Дай угадаю, дорогой: ты хочешь услышать что-то новенькое про Дазая, верно? – говорит Фёдор. На другом конце провода пугающе тихо, как будто он ждал звонка. — Да... — бормочет Чуя, обнимая себя свободной рукой. — Я просто... Я понял, что ничего о нём не знаю, и не знал, у кого еще спросить. Он вообще ничего мне не рассказывает. Вы единственный, кого я знаю, кто, похоже, был знаком с Осаму ранее. – А... — следует ответ, но от следующих слов у Чуи замирает сердце: — Он всегда так поступал со своими жертвами. Жертвами? В каком смысле? На улице солнечно, и тепла от солнца достаточно, чтобы ему не понадобилась куртка. По крайней мере, так он думал раньше, потому что теперь он дрожит от холода. — Что… — спрашивает Чуя, облизывая губы, потому что во рту внезапно пересохло. — Что ты этим хочешь сказать? На другом конце провода вздыхают. — Тебе, наверное, нужно выпить чего-то покрепче, чтобы переварить факты, которые я могу тебе рассказать о нём, солнышко. Он шутит над ним, потому что Чуе нельзя сделать даже глотка алкоголя. Осаму даже вынес из дома все бутылки с вином и виски и запер их в сейфе, код от которого Чуя не знает, чтобы хотя бы выпить тайком. Он снова чувствует себя глупо, но старается не расстраиваться. – Просто скажите мне. Ему просто нужно знать, было ли всё... Ложью. Что, если их отношения с самого начала были просто игрой? — Ну, солнышко, для начала я должен сказать тебе, что Дазай Осаму — достаточно нехороший человек. Уверен, он говорил обо мне то же самое, и я не скажу, что я идеален, но по сравнению с таким человеком, как Дазай, я практически ангел небесный. Опять эти расплывчатые детали и полуправда. Почему никто просто не скажет, что на самом деле происходит? – Что вы имеете в виду? – Ты помнишь, что я рассказывал тебе о Демоне-Вундеркинде? Полагаю, ты слышал о нём и до меня. — говорит Фёдор. В середине его речи раздается булькающий звук, как будто он что-то пьёт. Возможно, алкоголь, раз он предложил Чуе выпить. Парень неопределённо мычит в знак согласия, и разворачивается, чтобы уйти в другую сторону. – Что ж, Осаму и есть тот самый Демон-Вундеркинд. Он был одним из самых жестоких людей в Йокогаме с тех пор, как ему исполнилось... четырнадцать? Ах, нет. Пятнадцать, если быть точным. Он... Он что? Как бы Чуя ни хотел поспорить с Фёдором, как бы ему ни хотелось просто повесить трубку и забыть об этом разговоре... В этом есть смысл. Работа в сфере информации и защиты, о которой Чуя ничего не знает в деталях. Сторожевые собаки породы акита-ину, которые стоят бешенных денег. Тот факт, что у Дазая, похоже, нет ни друзей, ни коллег. Татуировки. Скрытность, с которой он оберегает свою жизнь, и ложь. Все это имеет смысл, и Чуя не понимает, как он не замечал этого раньше. Как он мог быть таким глупым? (Разумеется, Чуя не мог этого знать, но он попался прямо на крючок Фёдора. Ему не нужно было накачивать Чую наркотиками, и просить, чтобы это сделал Коля. Всё, что ему нужно было сделать, — это вбить клин между Осаму и Чуей, дразня Накахару ответами... И подождите. Бедняжка Чуя так и не узнает, что им нагло манипулируют и кормят ложью, пока не станет слишком поздно.) ( Оставшееся время: один час и тридцать минут. Тик. Так.) – Постойте, жертвы? Те люди, которых он... которых он убил? В ответ слышно задумчивое мычание, словно Фёдор обдумывает, что именно сказать. Йоко и Баки — на этой неделе он определился с кличкой для кота. Арахабаки — от слова «разрушение», потому что кот вечно опрокидывает свою миску с водой, сколько бы ему ни говорили этого не делать. Чуя смотрит в окно, а Баки, заметив его взгляд, встаёт, и умоляюще ставит передние лапы на подоконник, прося выпустить его на улицу. – Поначалу так и было. Но в последнее время у Дазая появилась тревожная привычка находить милых, невинных людей вроде тебя и развращать их. Обычно я бы не сказал, что это проблема, но почему-то они всегда в итоге исчезают без вести. (Наглая ложь.) Сердце Чуи замирает, словно в груди что-то оборвалось. Исчезают? В смысле… – Он убивает их? Фёдор издает сдавленное хрюканье, как будто пытается заглушить звук, который не хотел издавать. – Я не уверен. Знаю только, что они исчезают. Он когда-нибудь рассказывал тебе о своих бывших партнёрах? Нет. Кроме Сасаки, конечно, и он подозревает, что она жива только потому, что она является матерью Шуджи. – Нет, не рассказывал. Но я просто подумал, что это потому, что у него никого больше не было.— бормочет Чуя. Иногда Дазай казался таким же неопытным, как и он сам, поэтому Чуя не придал этому значения. Учитывая, как мало у Осаму было друзей, Чуя решил, что он просто не знаком с достаточным количеством людей, чтобы с кем-то встречаться. – Как ты думаешь, на его месте ты бы рассказал своей будущей жертве о своих прошлых отношениях? Это... От этого у него снова стынет кровь. Он не хочет ему верить. Он не хочет, чтобы это было правдой. Но это, блядь, имеет смысл. Кроме одного: – Зачем вы мне всё это рассказываете? Осаму говорил, что вы опасный, так почему я должен верить вашим словам? А вдруг вы мне врёте? Он так же говорил, что вы с ним не друзья, так что можете лгать, чтобы навредить ему. Чуя ищет любую причину, чтобы не поверить ему. Дазай так долго был добр к нему. От одной мысли о том, что это может быть ложью, у него сжимается сердце. Он не хочет в это верить. В школе не учат распознавать плохих людей. Этот навык приходит с опытом. Чуи всегда был хороший нюх на гнилых людей, и Осаму всё это время был вне подозрений. Он хороший, правда, он так добр к нему — – Я могу лгать, дорогой. И я не могу доказать тебе, что говорю правду. Но вопрос не в том, лгу ли я. Вопрос в том, готов ли ты рискнуть. — отвечает Фёдор. Его тон самодовольный и немного небрежный, на взгляд Чуи. И в этом вся суть, не так ли? Кому он хочет верить. Осаму никогда не относился к нему плохо, но всегда был окутан завесой тайны. Он никогда не делился информацией о себе и всегда оставлял себе лазейку в виде денег или знаний. Или Фёдор, которому у него нет причин доверять, но который первым ответил на все его вопросы. Первый, кто охотно поделился информацией, и единственный, кто, насколько ему известно, действительно знаком с Дазаем. Это выбор без выбора. И у него нет времени его делать, потому что... Машина Осаму уверенно едет по дороге. Чуя смотрит, как он паркуется и выходит из машины с полдюжиной пакетов в руках. – Простите, мне нужно идти.— бормочет он в трубку и, не дожидаясь ответа, сбрасывает вызов. (Это было немного грубо, но ничего страшного. У Фёдора уже есть человек наготове на случай непредвиденных обстоятельств.) Чуя смотрит, как Дазай заходит в дом, и сердце у него сжимается. У него есть вопросы, и на этот раз Дазай обязательно ответит на них. Чуя не спускается поздороваться с ним. Он возвращается в комнату, но не спускается вниз. Он сидит на кровати и ждёт, пытаясь унять дрожь в руках, и успокоить бешено колотящееся сердце. Йоко обеспокоенно всматривается в его руки, но он мягко отстраняет её. Он не... Он не может сейчас об этом думать. Его разум борется с сердцем. Его сердце подсказывает ему, что Дазай всегда заботился о нём. Он никогда не давил на него, даже когда Чуя хотел, чтобы он это сделал, и всегда относился к нему так, что тот чувствовал себя желанным, любимым и важным. Относился к нему так, что это было понятно и без слов. Однако, его разум кричит, что именно так и поступил бы убийца. Убийца обманом заставил бы его броситься в омут с головой, дождался бы, пока рухнут все его защитные стены... И тогда нанёс бы удар. Он ничего не отдал бы взамен, вместо этого забрав у Чуи всё. Разве не так поступил Дазай? Слышаться шаги по лестнице. Быстрые и громкие, как будто Дазай несётся по ступенькам. Тревога нарастает. Он знает? Неужели... Фёдор ему рассказал? У него что, на телефоне есть трекер, который отслеживает, кому он звонит? Это вообще возможно? О боже, если он знает, то он... Он убьёт его прямо сейчас? На этом жизнь Чуи закончится? Накахара едва может дышать, разрываясь между тем, что ему известно, и тем, что он чувствует. В следующий момент дверь распахивается, и Чуя вздрагивает. – Котёнок! — восклицает шатен, глядя на него с широкой улыбкой. Он подходит ближе, перепрыгивая с ноги на ногу, как восторженный ребенок. — Я скучал по тебе. Чуя неуверенно улыбается в ответ. – Смотри, что я тебе принёс! — продолжает он, заводит руки за спину и... Это не пистолет, не оружие и не что-то ещё, о чем в полуистерическом состоянии думает Чуя, а просто пакет с конфетами. Большой пакет с его любимыми конфетами. В основном потому, что они продаются ограниченным тиражом и нечасто появляются в продаже. – Вот столько сладостей, — заявляет Дазай, явно довольный собой, — по сути, должны продержаться у тебя неделю, учитывая, как быстро ты их съедаешь, но у меня есть ещё несколько пакетов, потому что я знаю, как они тебе нравятся. Они внизу, в гараже. Он купил ему несколько огромных пакетов его любимых конфет, хотя тот его об этом не просил. Чуя даже не знал, что они сейчас в продаже, и упоминал о них всего пару раз. Должно быть, Осаму запомнил. – Хозяин магазина сказал, что, скорее всего, не сможет заказать их снова, потому что спрос на них невелик, но я почти уверен, что смогу уговорить его, если потрачу времени на уговоры. Как думаешь, получится? Он... Он должен знать. Ему невыносимо смотреть на то, каким радостным выглядит Дазай, и просто... Это невыносимо. Он обязан знать. — Осаму... — говорит он, глубоко вздыхая, чтобы набраться сил. Дазай, кажется, наконец понимает, что что-то не так, потому что его улыбка меркнет. — Ты и есть тот самый Демон-Вундеркинд? Это шанс. Он даёт ему шанс сказать правду. Потому что если он соврёт ему, то... Чуя этого не переживёт. От этого вопроса Дазай отшатывается, как от удара, его глаза расширяются от шока. Наверное, он не ожидал, что Чуя откуда-то узнает эту информацию. Он ведь и не собирался рассказывать Чуе об этом, верно? Наблюдать за тем, как с лица Осаму сходят все признаки радости и счастья, сменяясь ледяным шоком – физически больно. В груди Чуи жжёт, как будто он вдыхает пламя. — Я… — начинает Дазай, облизывая губы. Он почти полностью отступил назад, прижавшись спиной к стене, как будто ему страшно. (Реакция на страх: Никогда не подставляй спину. Защищайся любой ценой.) – Кто тебе это сказал? Чуя смотрит на него. Это не оправдывается, но в то же время и не отрицает, всё равно пытаясь не дать чёткого ответа. Стремиться обернуть ситуацию в свою пользу, или перевести разговор на другую тему. Но, в отличие от Дазая, Накахара не станет лгать. — Фёдор. Я сам ему позвонил. Лицо Осаму вытягивается, а в глазах читается презрение. — Ты говорил с ним? Ты же обещал, что не будешь! — Нет. — отвечает Чуя, складывая руки на коленях, чтобы скрыть дрожь. — Я этого не говорил. Это правда. Он никогда этого не говорил. Это было негласное, молчаливое понимание, но он никогда прямым текстом не заявлял, что не станет с ним разговаривать. – Ты не ответил на мой вопрос. — продолжает он, глядя на Дазая прищуренными глазами. — Да или нет? – Нет! — яростно и отчаянно восклицает Дазай, словно пытаясь убедить себя и Чую одновременно. Сердце Накахары ушло в пятки. Он действительно думал, что Дазай хоть немного, но уважает его, и не станет лгать, когда его уже был пойман на лжи. — Ты лжёшь. – Нет, я не лгу, я... — Дазай выглядит расстроенным и обиженным, его взгляд не мигает, а поза напряжена. — Я не такой, каким был в юности. Всё изменилось. И я никогда в жизни не хотел им становиться. (Реакция на страх: Не отворачивайся от того, что причиняет тебе боль. Больнее всего, когда ты этого не ожидаешь.) Вот ещё одна загадка для Чуи: Даже если Дазай не собирается причинять ему вред, готов ли он быть в отношениях и любить человека, который являлся убийцей? Готов ли он знать, что мужчина, который дарит ему конфеты и цветы, был причастен к поджогу общежития университета, и на его руках кровь невинных жертв? – Почему ты мне не сказал об этом раньше? — спрашивает он с болезненным любопытством. Честно говоря, ему хочется замолчать. Он почти физически ощущает, как между ними нарастает напряжение, как боль, горячая и уродливая, заполняет пространство, которое раньше было теплым и уютным. – Я же рассказывал тебе всё о себе. — Чуя, я… — Чуя впервые видит, чтобы он так явно дрожал, не зная, что сказать. Слова срываются с его губ, как будто он разучился говорить. — Послушай, я уважаю тебя и знаю, что у тебя было трудное детство, и что потерять мать было ужасно. Я сочувствую тебе, но это не одно и то же. Ты не убийца. Твое детство не было наполнено болью, кровью и насилием. Тебя нет в списке самых разыскиваемых преступников Японии. Ты жив по той единственной причине, что твое тело не позволяет тебе умереть, а моё тело так не может. Оно гниёт изнутри, и я больше всего на свете хотел не приносить больше хлопот этому миру. Боль, которую он испытывает, произнося эти слова, неизмерима. Осаму никогда не говорил о своей попытке самоубийства, но и не скрывал её. Он как будто считает её неотъемлемой частью себя, что больше не стыдится, не смущается и не переживает из-за неё. Она просто была, и всё. (Привет, я Дазай Осаму. Я шатен, у меня карие глаза. И я просто мечтаю сдохнуть, потому что жить мне осточертело.) – То, что ты поделился со мной своей болью, не значит, что мне стало легче. И не значит, что мне станет легче говорить об этом. Чуя прижимает руки к глазам, пытаясь унять нарастающую головную боль. Ему хочется плакать. Смотреть на Дазая таким — обиженным, злым и напуганным из-за него больно. Он никогда этого не хотел. – Зачем ты тогда говорил мне о доверии, если скрывал от меня что-то настолько важное? Ты вообще когда-нибудь думал рассказать мне об этом? Дазай вскидывает руки, и Чуя инстинктивно отшатывается, не зная, чего ожидать от явно расстроенного Дазая. Осаму выглядит потрясенным, смотрит на Чую так, будто его мучает совесть или он злится на себя. Все эмоции, которые приходят на ум Чуе, так или иначе связаны с болью, предательством и неверием. – Лисёнок… Чуя…— то, как он поправляется, отказываясь от ласкового прозвища, которое использовал несколько месяцев, — словно удар под дых для Чуи. – Я стараюсь. Пожалуйста, поверь мне. Я так стараюсь, я бы отдал за тебя всё, просто… это больно , и я не хотел тебя терять. Его руки тянутся вверх, пальцы зарываются в волосы и с силой тянут их, как будто он не может вести этот разговор, не причинив себе хоть немного боли. Возможно, это самоистязание. Чуя... сожалеет. Он не должен был поступать так с Дазаем. Он не должен был причинять ему такую боль, но откуда ему было знать? Он был настолько охвачен собственным страхом и инстинктивной паникой, что совсем не думал о Дазае. Он забыл, что у него тоже есть чувства, и он заслуживает того, чтобы Чуя отнесся к ним с пониманием, а не задавал ему такие вопросы. Он просто хотел принести ему конфеты. А теперь выглядит так, будто вот-вот расплачется или у него случится паническая атака, и все из-за Чуи. Чуя хотел бы всё вернуть. Хотел бы быть хоть немного умнее, вдумчивее. – Прости меня...— говорит он, глядя прямо на Осаму, хотя ему больно видеть его широко раскрытые невидящие глаза, спутанные волосы и нахмуренные брови. Он должен поверить ему, Чуя должен заставить его поверить, что он сожалеет, что не хотел этого. — Просто Фёдор сказал мне... Он замолкает, не зная, стоит ли поднимать эту тему. Но Дазай замечает это, и прижимает ладони к вискам, словно пытаясь собраться с мыслями. — Что? Что он тебе сказал? Он долго и пристально смотрит на него. Он не хочет этого говорить, потому что почти уверен, что это не поможет, но... Он не лжец и не может хранить секреты после такой огромной ошибки. – Он сказал, что у тебя... были жертвы, которыми ты манипулировал, намекнул, что убивал их, и что я могу быть следующим. Молчание разрывает сердце. – И ты ему поверил? Чуя не отвечает, но его молчание говорит громче слов. (Ему следовало солгать. Потому что это...) Реакция на страх: никогда не позволяй ничему себя ранить. Вырезай это. Будь бессердечным. Не показывай, что тебе больно, и тогда никто не сможет пойти против тебя. Какое-то время Дазай просто смотрит на него, словно не может поверить в то, что он поверил Фёдору. Словно предательство, которое он пережил, настолько болезненно и шокирующе, что у него просто нет слов. (Потому что это? Это конец.) Затем он медленно и размеренно вздыхает, слегка кивая самому себе. Его руки опускаются, безвольно повисая вдоль тела. Плечи расправляются, но это хрупкая сила, которую он намеренно культивирует, чтобы скрыть внутреннюю уязвимость. И его взгляд — Он пустой. И острый, как разломанный леденец на палочке. Как будто Дазай, которого он знал, исчез, и от него осталось только тело. Как будто всё, что он знал об Осаму Дазае, — все эти нелепые шутки, дурашливые улыбки, ласковые прозвища — исчезли. Потому что теперь доступ к нежной и заботливой стороне Осаму для него полностью закрыт. — Я понял. — говорит Дазай, и его голос звучит на удивление ясно по сравнению с тем, что было раньше, но отстраненно. — В таком случае, думаю, тебе нужно уйти. Нет... В голове у Чуи начинается паника, и его накрывает приступ тошноты. – Мне жаль...— снова выдыхает Накахара, и на его глазах появляются слёзы. Он встает с кровати и, спотыкаясь, идёт к Дазаю, надеясь, что тот протянет ему руку, и прижмёт к себе... Но он не делает ни того, ни другого. Он просто смотрит с совершенно непроницаемым выражением лица. — Прости... — отчаянно повторяет он, желая, чтобы тот понял, но в голове пусто, и он не может подобрать объяснение, нужные слова, чтобы всё исправить. — Я не хотел, просто испугался и растерялся и… пожалуйста, прости меня. Дазай говорит монотонно, без каких-либо эмоций. – Может, ты и не хотел, но это уже не важно. Тебе пора домой, Накахара. Фамилия — его фамилия — пронзает его, как нож. Тупой нож, который режет до костей, разрывая душу на мелкие, мучительные кусочки. Осаму никогда не называл его так. Он всегда называл его милым, солнышком, котёнком, лисёнком, или как-то иначе. Никогда в его тоне не слышался такой холод, как сейчас. — Но… — слёзы Чуи катятся по щекам. Дазай невозмутимо смотрит на него. — Но я люблю тебя. Он не хотел этого говорить. Никогда бы не стал говорить это в такой ситуации. Он впервые признаётся человеку в любви. Впервые эта мысль пришла ему в голову. Впервые он испытывает такие чувства, и он знает, что это должен быть счастливый момент. Но сейчас эта фраза похожа на манипуляцию. Это всё равно что пытаться заклеить пластырем пулевое ранение или залечить разбитое сердце словами, которые нужно было сказать в другое время. Кажется, это пробуждает в Дазае что-то вроде шока, потому что он моргает, и его глаза уже не такие мертвенно-чёрные. Они становятся скорее тускло-коричневыми, и становятся ещё более тусклыми, когда он видит, что Чуя вот-вот упадёт в истерику. – Пожалуйста, я не хотел ему верить. Я знаю, что облажался, но, пожалуйста, дай мне всё объяснить. — Нет, ты не знаешь как сильно ты облажался. — безжалостно произносит Дазай, словно беря сердце Чуи в руки, и разрывая его на части холодными, бесчувственными словами. — И ты ещё слишком молод, чтобы понимать значение той фразы, которую произнёс. Люди говорят, что их сердце разрывается, когда происходит что-то трагическое. Некоторые театралы говорят, что их сердце разбивается вдребезги. Лично Чуя считает, что разбить вдребезги — это слишком сильное слово. Оно подразумевает, что всё можно исправить. Осколки порежут вам пальцы, когда вы будете их собирать, но если вы соберёте их все, то, что разбилось – станет целым. Даже если вы не соберёте абсолютно все осколки, то так или иначе всё будет в порядке. Со временем и терпением осколки можно склеить обратно. Сердце Чуи не разбито. Это не самое подходящее слово для описания его чувств. Как будто где-то внутри него образовалась чёрная дыра, гравитация которой настолько сильна, что способна разорвать на части целые планеты, и она засасывает в себя каждую частичку Чуи, уничтожая её. Это ужасно, как будто с него по кусочку сдирают кожу, оставляя его беззащитным, неспособным дышать из-за боли в груди. И, как и всегда, с их первой встречи, Дазай берёт всё, что есть у Чуи... – И даже если бы ты понимал, что говоришь, тот человек, что по-настоящему любил бы меня, поверил мне. — взамен оставляя пустоту. Накахара дрожит. Он смутно ощущает это затылком, но слишком сосредоточен на том, что его грудь и горло словно горят. Боже, как же больно. Больно гораздо сильнее, чем когда он сломал руку на тренировке по дзюдо, гораздо сильнее, чем когда он упал, спускаясь с последних трёх ступенек крыльца дома, в котором вырос, гораздо сильнее, чем когда у него обнаружили энцефалит, и ему казалось, что мозг поджаривается от электрического тока. Это агония мучительная и жгучая, сквозь которую он едва может что-то разглядеть, потому что она ощущается как нечто живое, стремящееся поглотить его целиком. – Я...— задыхается он, протягивая руку, чтобы прикоснуться к шатену. Дазай не сопротивляется, но и не отстраниться от его прикосновений. Как будто плевать, что делает Чуя. Плевать настолько, что он даже не пытается оттолкнуть его, как будто Чуя для него больше ничего не значит. – Я ведь смогу вернуться, да? Завтра? Пожалуйста, я знаю, что все испортил, но позволь мне исправить это. Наступает момент, когда Чуя осмеливается надеяться. Его зрение затуманено слезами, но он стоит достаточно близко и видит, как бесстрастная маска Осаму начинает трескаться. Пожалуйста, позволь мне вернуться завтра.— отчаянно думает он, сжимая кулаки. Затем маска возвращается, и все надежды, которые были у Чуи, снова разбиваются вдребезги. — Зачем тебе возвращаться? Не боишься, что я убью тебя? В его глазах читается кипящая боль и гнев, которые, должно быть, испытывает Дазай. От этих слов Чуя отшатывается, ему кажется, что рука обожжена. Он... Он больше не может так. Он не хочет... Возможно, он и заслужил это, но он не знал, что ещё можно сделать, а Дазай не хотел с ним разговаривать, и теперь он умоляет его не... Не расставаться с ним. Но они же расстались, да? Дазай просто сказал ему уйти и больше не возвращаться. Всё кончено. Его жизнь, учёба в университете, будущее, отношения. Всё это в прошлом. И во всём этом виноват он, не так ли? Ему нужно уйти. Он не может даже смотреть на Осаму, не чувствуя, как нити его самоконтроля и сдержанности начинают рваться. Он вот-вот сорвётся, и он не хочет, чтобы Дазай это видел, но сначала... Он поднимает руки и пытается снять ошейник. Он не привык его снимать — Дазай обычно делает это до и после душа и никогда не ходит без него долго, — и его пальцы так сильно дрожат, что он едва справляется с застежкой. Он едва сдерживается, чтобы не сорвать его, но... Он дорожит этим аксессуаром, и даже если сейчас ему невыносимо ощущать его на шее, даже если он больше не имеет права его носить, это не значит, что он хочет сломать его. В конце концов пряжка расстёгивается, и ошейник снимается. Дазай по-прежнему не выглядит так, будто хочет его ударить, так что Чуе ничего не остаётся, кроме как швырнуть его на пол между ними, сжигая последний мост. — Я поеду к сестре. — с трудом выговаривает Чуя, пытаясь вытереть глаза, чтобы хоть что-то разглядеть. Каждую слезу, которую ему удаётся смахнуть, тут же сменяет другая. — Я заберу свои вещи позже, наверное. Таких мучений Чуя в своей жизни ещё не испытывал. Он вернул все подарки, которые Осаму ему дарил, забрал все свои вещи из шкафа Дазая. Забрал всё, что принадлежало ему, из места, которое начал считать своим домом. Взгляд Осаму падает на лежащий на полу между ними ошейник, и его лицо искажается. В глазах вспыхивает что-то похожее на боль, брови хмурятся. – Я отвезу тебя. — говорит он, делая движение, будто собирается оттолкнуться от стены... – Нет! — чуть не кричит Чуя, потому что не может справитмя с эмоциями. Он не может так долго держать себя в руках и не хочет, чтобы Дазай видел, как он мучительно разрывается на части. Их отношения начались с того, что он подвёз его до общежития, и мысль о том, чтобы закончить их почти так же, невыносима. – Нет, я позвоню сестре, и она меня заберёт. Дазай колеблется и, кажется, хочет возразить... Но он не может. В конце концов он кивает, и Чуя чувствует, как его спину обжигает его взгляд, когда он, спотыкаясь, выходит из комнаты. Спускаться по лестнице трудно, когда глаза застилают слёзы, а голова кружится, но ему удаётся не упасть. И как раз в тот момент, когда Чуя подумал, что хуже уже быть не может, всё стало ещё хуже... Йоко ждёт его внизу лестницы, её уши прижаты от беспокойства, а голова с любопытством вертится из стороны в сторону. Она скулит, когда он подходит ближе, её хвост нерешительно стучит по полу. О боже, Йоко. Он больше никогда её не увидит. Может быть, однажды, когда приедет за своими вещами, но на этом всё. Он практически падает на колени рядом с ней, обнимает её за шею и зарывается лицом в её мех. Она ведёт себя более сдержанно, чем обычно, и крепко прижимается к нему, пока он утыкается лицом ей в шею и рыдает. – Прости... — снова выдавливает он, хотя и понимает, что она не совсем понимает, что происходит. Она знает только, что что-то не так и он расстроен. Это самое худшее, потому что Чуя не может сказать ей, что больше не вернётся. Она будет ждать его и расстраиваться, если не будет его видеть. – Я люблю тебя, малышка... Ты ведь об этом знаешь? Прости меня. Просто... просто будь хорошей девочкой. Я буду очень по тебе скучать. — шепчет он ей в мех, приподнимаясь, чтобы чмокнуть её в нос. Она облизывает его в ответ, слегка скуля. Теперь ему нужно уйти, потому что он на грани срыва и, если ещё хоть раз обнимет Йоко, уже не сможет её отпустить. К счастью, Баки нигде не видно — он убегает, когда слышит громкие голоса, так что, наверное, где-то прячется, — потому что Чуя не может справиться с этим. Он, спотыкаясь, выходит из дома, закрывая дверь за собой в последний раз. Его телефон лежит в заднем кармане, и он вытаскивает его из джинсов, пока, пошатываясь, идёт по подъездной дорожке. Он ни о чём не думает, он просто думает, что ему нужно найти, где переночевать. Ему приходится трижды пытаться разблокировать телефон. Отчасти из-за того, что солнце светит прямо на экран, и ему приходится отойти в тень между двумя домами, и отчасти из-за того, что глаза застилают слёзы, и плюсом из-за того, что пальцы дрожат до невозможности. Он давно не разговаривал с Коё, так что ему приходится зайти на страницу контактов и пролистать... – Чуя? Парень вздрагивает и поднимает голову. Там, в тени переулка, стоит кто-то смутно знакомый. — О...— бормочет он, отчаянно пытаясь взять себя в руки и не задаваясь вопросом, что он делает здесь, на улице, в такое время. — Извини, я тебя не заметил… – Прости меня, Чуя. После этих слов следует болезненный удар по затылку, и мир Чуи погружается во тьму.