Bad Habits

Дазай свято верит в то, что теряет абсолютно всё в момент обретения. И не только потому, что жизнь была к нему жестока и отняла у него гораздо больше, чем дала. Но ещё и потому, что Осаму — самосбывающееся пророчество. Это похоже на замкнутый круг, потому что всё, что он себе предсказывает, так или иначе неизбежно сбывается и... Он просто хочет перестать страдать. Осаму сделал всё, чтобы изменить свою жизнь, и уйти из места, которое тянуло его на дно, но... Несправедливо, что он обречён на то, чтобы жить с дырой в груди, на месте которой, по логике должно быть сердце. Несправедливо, что он всегда возвращается туда, откуда начал. Такое ощущение, что он находится где-то между здесь и нигде, ощущая ужасную оторванность от самого себя, и это чувство наполняет его тошнотворным оцепенением. Всё кажется таким далёким, и в то же время осязаемым, сбивающим с толку. Всё, что он чувствует, похоже на приливную волну анестезии в его лёгких, которая в равной степени и притупляет, и топит его. Он так давно не испытывал ничего подобного, не поддавался инстинктам и не защищался, что почти забыл, как вернуться в прежнее состояние. Он знает, что рано или поздно придёт в себя, но ему это не нравится. Он хочет, чтобы все было в порядке сейчас . В конце концов его возвращает к действительности ошейник. Он не может отвести от него взгляд, пока тот лежит на деревянном полу. Дазаю кажется, что так быть не должно. Этим аксессуаром нужно дорожить, потому что это символ их связи, и его нельзя оставлять на полу, словно это какая-то безделушка. Но на самом деле, из размышлений его возвращает не вид ошейника, каким бы душераздирающим он ни был. А Баки. Сейчас середина дня, как раз то время, когда Чуя обычно ложился спать. Накахара не следовал чёткому расписанию, но обычно после обеда он чувствовал упадок сил и ему нужно было вздремнуть, чтобы восстановить энергию. Для Баки это означало, что настало время обнимашек. В основном потому, что Дазай не осмеливался их прерывать. С тех пор, как Баки стал жить с ними, между котом и Осаму шло молчаливое соперничество за то, кто сегодня получит больше внимания от Чуи. Баки был убеждён, что раз он такой милый котик, то ему обязательно достанутся абсолютно все ласки от Накахары. Тем временем Дазай думал иначе. Ему казалось, что именно он должен получить больше всего внимания, потому что он здесь парень Чуи, и вообще – это его дом и его кровать — Он больше не парень Чуи. Эта мысль причиняет ему мучительную боль. В общем, послеобеденный сон — это время Баки, и он пришёл к Чуе. Это видно по тому, что первым делом кот запрыгивает на кровать и выглядит слегка обиженным из-за того, что хозяин его не дождался. Понюхав одеяло, он спрыгивает с кровати, и направляется в шкаф, откуда доносится его вопросительное мяуканье. Пауза, а затем более громкое мяуканье, как будто он зовёт Чую, и не понимает, почему тот не отвечает. Следующее место, которое он проверяет, — это ванная, и мяуканье становится всё более частым. Оно становится громче, в нём слышится беспокойство. Когда кот снова выходит из ванной, его хвост уныло повис, и нельзя сказать, что обычно он оживлённо им виляет. Теперь он подходит к Осаму, трётся о его ногу и выгибает спину. Его мяуканье становится тише, в нём слышится грусть и вопрос. Это и сломило Дазая. Потому что Баки хочет видеть совсем не его. Он хочет видеть рядом с собой Чую. Пушистик знает, что Дазай всегда приводил его домой. Иногда Чуя засыпал на диване или у Осаму на коленях, и Дазаю приходилось перекладывать его на кровать, чтобы он мог нормально выспаться. Баки это знает. Он не просит Дазая о ласке собственных рук, он просит его привести Чую. И вот что... Осознание того, что Чуя с самого начала был частью этого дома, и все домашние животные знают, и любят его, но не понимают, почему его здесь нет... Вот что ломает его контроль над эмоциями. Сначала подгибаются колени, он падает спиной на стену, и сползает вниз, не в силах больше держаться на ногах. Он с силой ударяется об пол, и волна боли прокатывается по всему телу, но эта боль кажется ничтожной по сравнению с болью в груди. — Он… — сначала его голос звучит на удивление спокойно, но это длится лишь мгновение, пока до него не доходит. — Его нет здесь, Баки. Кот смотрит на него, ничего не понимая. Он снова мяукает, выгибает спину, и машет хвостом. Это является последней каплей. — Чёрт! — Дазай задыхается, бьётся затылком о стену, и наконец дает волю слезам. Обычно он молчалив и сдержан, когда дело касается выражения эмоций. Несколько лет назад ему внушили, что привлечение внимания к себе или проявление эмоций приведут к ещё большей боли. Особенно нелегко ему даются слёзы, ведь эмоциональные реакции притупились из-за череды травм. Но когда он все же больше не может сдерживаться, из глаз текут слёзы. Его щёки за считанные секунды становятся мокрыми, слёзы стекают с подбородка на руки. Он бросается вперёд, хватая Баки и брошенный ошейник обеими руками. Кот издаёт удивлённое, шокированное мяуканье, но не сопротивляется, когда мужчина прижимает его к груди и обнимает. Баки терпит, обмякнув в его руках, не сопротивляется, но и не радуется. Дазай зарывается лицом в его шерсть, цепляясь за одну из последних напоминаний о Чуе, которые у него остались. Ошейник в другой руке кажется тяжелее, чем когда-либо, и почти обжигает. – Я полный идиот, Баки. — выдыхает он, чувствуя, как горе захлестывает его с головой. Сожаление не заставляет себя ждать, заполняя каждую слезу и каждый шрам внутри него. То, что сделал Чуя — предал его, поверив Фёдору, хотя Дазай никогда не делал ничего, чтобы намеренно причинить ему боль — было ужасно. Это было настолько неожиданно, что он не успел подготовиться, поэтому, когда Чуя спросил, он... Ему казалось, что эти слова проникли в самые потаённые, самые мрачные уголки его сознания. В те уголки, о которых он старается не думать слишком часто, к тем эмоциям, которые он больше не позволяет себе испытывать, к тому, что он похоронил много лет назад... И разбудил их с жаждой мести, начав самоистязание, от которого у него перехватывает дыхание. Дазай — такая же жертва обстоятельств, как и Чуя. Есть особая боль — боль от того, что ты разрываешь себя изнутри, от ужаса, который таится в твоих костях и называет себя твоим именем. Он... Он просто хотел порадовать его конфетами и сказать, что попытается сделать так, чтобы ему не пришлось ждать этих конфет как манны небесной, из-за их ограниченной серии выпуска. Но когда Дазай понял, что Чуя всё знает, это стало для него нападением без предупреждения, и... Осаму дал отпор. Когда он оказался прижат к стене и понял, что бежать некуда, он сделал именно то, чего, по его словам, никогда бы не сделал: Он ранил Чую. В том смысле, в каком не должен был, в том смысле, в каком он не заслуживал, потому что... Потому что он сказал, что любит его. Это было не в самый подходящий момент, он не хотел этого, но Дазай видел это в глазах Чуи. Видел, как это зарождалось в нём с тех пор, как они вернулись из Осаки, как в его небесно-голубых глазах появлялось мягкое тепло, словно облако, плывущее на рассвете. Это была маленькая слабость Дазая, которую ему хотелось обхватить руками, чтобы сохранить, вдыхать, как воздух. Он знал, что она прорастает. Он хотел, чтобы Чуя испытывал это чувство. И он выбросил его. Взял признание Чуи — его первое признание — и сказал, что оно ничего не значит. Бросил его на землю, как когда-то бросил ошейник, и растоптал. Это его сломило. Он видел, как рушится доверие, которое Дазай так тщательно взращивал и укреплял после того, как Шуджи хреново с ним поступил. Хуже того, Чуя нуждается в нём. Он сейчас болен, и прошло всего почти три недели с тех пор, как он перенес серьёзное заболевание. Может показаться, что всё не так серьёзно, ведь ему удалось избежать операции или длительного пребывания в больнице, но это всё ещё не шутки. Ему предстоит соблюдать постельный режим еще четыре недели. Дазай пообещал всегда быть рядом. Обещал доверять ему, поддерживать его, оберегать, делать его счастливым, согревать и любить и… И он этого не сделал. Как только дела пошли немного хуже, чем обычно, он снова впал в то состояние, от которого так упорно пытался избавиться: Нанеси удар настолько быстро, насколько сможешь, иначе тебя ударят в сто раз больнее. Он тоже не дурак и понимает, что искал ответы, потому что Дазай ему их не давал. Он избегал этой темы, потому что боялся, что Чуя... Что он уйдет и никогда не вернётся, и Дазай снова останется один. Он больше не хочет быть один. Он привык к тому, что рядом кто-то есть. К тому, что кто-то спит с ним в одной постели, ест за одним столом, находится в доме, пока Осаму занят своими делами в кабинете. Он привык, что больше не один. Он не хочет возвращаться туда, в холод пустого дома. Или в неловкость, которую он испытывает в доме, где так же живёт и Шуджи, — в это молчаливое напряжение, вызванное неприязнью и раздражением, которое пронизывает весь дом. Он был испуган и не хотел ничего говорить Чуе, потому что... Он боялся именно того, что произошло сегодня. Он боялся недопонимания, боялся, что Чуя неправильно всё неправильно поймёт, и узнает о прошлом Дазая не от самого Дазая. Он никогда не хотел, чтобы Чуя расстраивался из-за него. И это просто... Боже, они допустили так много ошибок... Так много, что он, дрожа от волнения, вытирает слёзы о шерсть Баки. Как все так быстро пошло наперекосяк? Как вообще возможно, что еще полтора часа назад Дазай был счастлив и воодушевлен, а теперь ему кажется, что он вот-вот утонет в собственном горе и отчаянии? Это несправедливо. Всё это несправедливо. Чуя был несправедлив к нему, Дазай был несправедлив к Чуе, и в итоге все превратилось в хаос, от которого пострадали они оба. Он с болью проводит большим пальцем по металлическому сердечку на ошейнике. Как им всё исправить? Есть ли способ это пережить, или всё хорошее, что у них было, сгорит дотла за один час? Писк телефона Дазая в заднем кармане заставляет его вздрогнуть от неожиданности. Баки пользуется моментом, чтобы вырваться из его рук, и, извиваясь, отползает на несколько метров в сторону, чтобы быстро и обиженно облизать вздыбленную шерсть и пригладить её. Телефон пищит, напоминая о том, что нужно дать Чуе обезболивающее в середине дня, чтобы потом у него не болела голова. Его лекарства. Он не взял их с собой. Он поехал к сестре без лекарств. Фармацевт сказал, что можно пропустить один приём лекарств, но нельзя принимать их два раза сразу, и делать это в течение двенадцати часов после приема предыдущей. Если Чуя не вернётся сегодня вечером, он пропустит два приёма. А если он не вернется до утра завтрашнего дня... То пропустит уже три приёма. А ведь он всего пятнадцать дней как выписался из больницы, где у него так сильно отекал мозг, что случались судороги. Случится ли у него еще один приступ, если он не примет лекарства? Скорее всего. Это логично. Он принимает их именно для того, чтобы у него больше не было приступов и других симптомов. Паника накрывает шатена с такой силой, что он, почти не раздумывая, набирает номер Чуи, и подносит телефон к уху. Ничего страшного, если тот злится, расстроен или не хочет больше видеться или разговаривать с Дазаем. Но он должен прийти за лекарствами. Или пусть Дазай сам их привёзет. Ему плевать, если на кону стоит здоровье Накахары. Он готов прямо сейчас сорваться с места, и приехать к Чуе. Звонок сразу переходит на голосовую почту. Может, он так разозлился и расстроился, что выключил телефон? — Детка… — он почти произносит это слово, но тут вспоминает, что, возможно, больше не может так его называть, — Чуя, я… — он очень надеется, что по его явному плачу понятно, что он сожалеет о случившемся, потому что он нечасто теряет дар речи, но сейчас он просто не знает, что сказать. – Я знаю, что тебе больно и ты, возможно, не хочешь со мной разговаривать, и… ничего страшного, я просто… я не имел в виду то, что сказал... Это так лицемерно — использовать то же оправдание, что и Чуя, и надеяться, что он поверит. – Я не должен была тебе этого говорить, я просто был расстроен и, обижен, и... мне правда жаль, так что просто... хотя бы вернись за своими лекарствами. До следующего приёма препаратов осталось всего пять часов. Ты можешь не разговаривать со мной, если не хочешь, и это нормально, но просто... вернись за препаратами, пожалуйста. Они тебе нужны. Тишина в автоответчике угнетает. В конце концов ему ничего не остаётся, кроме как повесить трубку и надеяться. Чуя никогда особо не любил игнорировать. — он предпочитает кричать, что Дазай одновременно и любит, и ненавидит. Общение, даже в гневе, — это хорошо, но от крика у Осаму неприятно сводило желудок, так что тот факт, что он не ответил — это... Удивительно. Не то чтобы он не ожидал, ведь он и сам сейчас не хотел бы разговаривать с кем-то вроде себя, но всё же это странно. Он кладёт телефон на колено, включив звук уведомлений на полную громкость на случай, если Чуя решит позвонить. Или написать. Пожалуйста, позвони или напиши. — отчаянно думает он. Тем временем, он просто сидит на полу, чувствуя себя слишком слабым, чтобы подняться на ноги, и вертит в руках ошейник. Они уже несколько раз обсуждали, что значит для них обоих этот ошейник, и хотя у них не было БДСМ-отношений с четкими контрактами, правилами и границами... Ошейник должен был стать символом заботы и преданности. Чего-то, чего хотели они оба, знака того, что Чую желают, и что Дазай будет о нём заботиться. Но вместо этого, он хранил секреты, которые могли подвергнуть Чую опасности. И тут ему в голову приходит ещё одна мысль. Фёдор. У него нет особых причин интересоваться Чуей, потому что отношения между ним и Дазаем в целом стабильные и относительно мирные. Конечно, он избегал Достоевского последние несколько недель, но у этого человека наверняка есть свои источники информации. По правде говоря, Осаму тоже избегает встреч с главой мафии, и намеренно не отвечает на звонки Оды. Понадобилось всего несколько недель общения с Чуей, чтобы понять, как он устал от всего этого фарса. Устал играть роль неофициального короля мафии, устал любезничать с боссом «Крыс», устал угрожать, плести интриги и так далее по списку. Он больше не хотел этим заниматься. Он просто хотел быть счастливым, и каждый раз, когда он заключал очередную сделку или добывал новую крупицу информации, он просто... Он чувствовал себя опустошенным. Выжатым как лимон. Он словно нашёл в мафии призрак того, кем был раньше, и носил его как вторую кожу. Маска была липкой, отвратительной и не хотела сниматься. Очевидно, что Фёдор проявлял к нему какой-то интерес, потому что у него вообще не было причин находиться поблизости общежития университета Кэйо, не говоря уже о том, что там были Чуя и Дазай, и телефонный звонок... А значит, Чуя в опасности. Он снова звонит, и по мере нарастания гудка его охватывает тревога. Раздаётся щелчок, и он выпрямляется, в надежде услышать голос Чуи из динамика. – Привет, это Чуя! Ты меня не застал, так что оставь сообщение, и я перезвоню, если это важно! Ну как же. Снова голосовая почта. Твою мать. Ладно, он просто... Он даст ему час, чтобы Чуя успокоился и остыл. Он сказал, что собирается к своей сестре, и у него нет доказательств того, что Фёдор вообще нацелился на Чую. Этот ублюдок, скорее всего, просто хочет напомнить Дазаю, что ему нельзя ни в чем себе отказывать. Он всегда был немного извращенцем и упивался чужими страданиями и отчаянием. Скорее всего, он в безопасности. Йоко и Козо подняли бы шум, если бы почувствовали кого-то незнакомого, а внизу довольно тихо. Иногда они тихо поскуливают, потому что не привыкли к крикам, но ничего тревожного. Даже Баки, хоть и явно раздражённый, устроился на своем любимом месте на кровати — на подушке Чуи — и спокойно вылизывается. И все же, Осаму не может отделаться от ощущения, что что-то не так. Это тревожное чувство, словно в животе разливается электричество, заставляет его вскочить на ноги, и начать расхаживать туда-сюда. Он хотел бы знать номер телефона сестры Чуи. Или хотя бы имя, потому что он обращался к ней только «ане-сан». Или «Кёка-тян» — так он называл среднюю сестру, но она все ещё живет в доме его отца, так что он не желает находить о ней информацию. Он мог бы найти её с помощью той же проверки, которую так давно провёл в отношении Чуи, но ему нужно будет перепроверить информацию, чтобы убедиться, что это она, и понять, как с ней связаться... Или он мог проверить трекер, который установил в телефоне Чуи. Это такое вторжение в личную жизнь, что он старается не пользоваться приложением и заглядывает в карту только тогда, когда сильно переживает из-за разлуки. Он старается не пользоваться приложением, когда это возможно, а поскольку последние две недели они практически жили вместе, то и не пользовался им. ... Ему просто нужно проверить, всё ли с Чуей в порядке. Узнать, у сестры ли он. Если Осаму узнает, где находится Чуя, то может немного успокоиться. Прошёл почти час, а Накахара так и не ответил, так что... Ему нужно знать. Он должен знать, где он находится.. Снова открыв телефон, он наводит палец на контакт Чуи, а затем выходит из мессенджера. Приложение для отслеживания, которое он использует, было специально разработано и написано для него Рокузо. У него нет названия, но интерфейс похож на одно из приложений для доставки еды. Его почти невозможно заметить, если не знать, для чего конкретно оно нужно. Он открывает его, вводит номер Чуи и ждёт, пока загрузится карта. И ждёт. Это занимает больше времени, чем обычно, больше, чем, как ему кажется, должно занимать, и с каждой секундой, пока изображение загрузки бесконечно кружится по экрану, его тревога нарастает. Он бы не сказал, что является тревожным человеком, но сейчас ему кажется, что каждая секунда длится год, сердце бешено колотится в груди... Местоположение найдено. Вздохнув с облегчением, он кликает по карте. Он надеется найти здание с адресом, чтобы связаться с владельцем и убедиться, что Чуя в безопасности. Но ему не стоило сильно радоваться. Телефон снаружи. Не где-то в городе и даже не на соседней улице, а прямо снаружи. Как будто Чуя даже не пытался уйти далеко, и просто сидит на крыльце. Почему он не ответил на звонок, если был так близко? Дазай перед тем, как пойти в магазин, убедился, что телефон заряжен, так что причин выключать его не было. И если он ждал, что его заберёт сестра, то тоже не стал бы выключать телефон. Возможно, он просто не отвечает на звонки, но... Что-то не так. Что-то точно не так. Баки вздрагивает, когда Осаму выбегает из комнаты, перепрыгивая через две ступеньки и полностью минуя нижнюю часть лестницы. Он тяжело приземляется, заставляя Йоко и Козо встрепенуться, но, не обращая на них внимания, направляется к двери. Козо, навострив уши и поджав хвост, следует за ним. Он первым выходит за хозяином, когда тот открывает дверь, и осматривает ступеньки у входа. Шатен почти уверен, что застанет на пороге Чую или Фёдора с Чуей, но... Двор пуст, на улице тихо. Здесь никого нет, по крайней мере, он никого не видит. Но тогда... где же телефон Чуи? Не обращая внимания на инстинкты, которые начинают кричать в его голове, Дазай снова открывает карту, обновляет её, и увеличивает масштаб до максимума. Он... вот здесь. Прямо там, где стоит Осаму. Это ведь просто сбой, да? Чуя выключил телефон, когда был здесь, и трекер просто не обновился. Это похоже на мантру, которую он повторяет про себя, используя любые оправдания, лишь бы убедить себя, что всё в порядке. Он снова и снова повторяет, что нет причин для беспокойства, что он просто слишком остро реагирует и всему случившемуся есть вполне разумное объяснение, которое не связано с тем, что Чуя может пострадать... Розовый ошейник, свободно обмотанный вокруг его запястья, кажется петлёй, сделанной специально для него. Козо спускается по ступенькам, принюхиваясь и опустив нос к земле. У него всегда был более чуткий нюх, чем у Йоко, и Дазай следует за ним, оглядывая землю в поисках хоть какой-то зацепки. Тишина давит на него, заполняет уши, и ему кажется, что он под водой. Что он тонет. Козо выводит его со двора в маленький переулок между его домом и соседними. Осаму выбрал этот дом именно из-за этого узкого переулка, потому что он представляет собой тесную тропинку между домами на этой улице и на той, что за ней. Переулок выходит на соседнюю улицу, которая напрямую соединяется с одним из нескольких спусков из жилого района обратно в город. Дазай выбрал этот путь, потому что в случае необходимости по нему можно было сбежать, и вот теперь... Теперь его используют против него. Там, на земле, лежит телефон Чуи, который выглядит так, будто по нему несколько раз прошлись ногами. И вот... В этот момент сердце Дазая словно замирает. Застывает в груди, цепенеет от отчаяния и осознания. (Он всегда действовал эффективнее, когда отключал эмоции.) Его единственная мысль: Нет. Это не может быть правдой, этого не может быть. Это кошмар. Всё это просто кошмар, безумный сон, придуманный его таким же безумным мозгом, чтобы напомнить ему, что ничто не вечно. Его руки дрожат, когда он наклоняется, чтобы поднять его с земли. Козо принюхивается. Экран полностью разбит, как будто кто-то наступил на него каблуком. Задняя панель вся в царапинах от трения о гравий, а когда он нажимает на кнопку питания сбоку, половина экрана становится полностью чёрной. На другой половине — мешанина из помех и цветовых искажений. На экране блокировки у Чуи была их совместная фотография из Осаки. Селфи, на котором они лежат в постели, а Дазай слишком сонный, чтобы возражать против того, чтобы его фотографировали. Чуя прижался к нему, закинув руку ему на грудь. Он положил голову под подбородок Осаму, на его лице играла тёплая улыбка, а глаза буквально светились от счастья. Осаму по бо́льшей части всё ещё спал, не выпуская из рук подушку. О том, что он проснулся, можно было догадаться только по тому, что один его глаз приоткрылся, а на лице появилась ленивая, снисходительная улыбка. Во всяком случае, так фотография выглядела изначально. Теперь экран полностью разбит, и на фото видно только клочок одеяла, смятого в комок. И намёк на улыбку Дазая, что превратилась в искажённую гримасу. Это не случайность. Телефон Чуи не мог повредиться так случайно, и он бы не ушёл без него. Это было сделано намеренно. Его телефон был сломан, чтобы его не могли отследить по геолокации. Козо издаёт звук, нечто среднее между низким рычанием и фырканьем. От этого звука Осаму поднимает голову, и его тревога нарастает, как прилив. Козо стоит в нескольких шагах, опустив нос к земле. Дазай подходит ближе, надеясь, что тот нашёл что-то интересное. Какую-то зацепку, что-то, чем Дазай сможет воспользоваться. Ему требуется несколько мгновений, чтобы разглядеть кое-что в темноте переулка. И это очень легко не заметить. Кровь. Крошечные капли на куске плитки, почти свежие. Уже не влажные, но ещё свежие. Нет, нет, нет. Кровь стынет в жилах, в груди разливается чувство страха и оцепенение от горя. Дазаю становится трудно дышать. Чуи нет. Его похитили.

***

Первое, что замечает Чуя, так это то, что у него болит голова. Пульсирующая боль в затылке, которая распространяется вниз по шее и через остальную часть головы. Он чувствует каждый удар своего сердца, болезненную пульсацию крови в голове. Вот что начинает выводить его из бессознательного состояния. Второе, что он осознал, — это холод. Который пробирает до костей, и замораживает изнутри. Как будто он никогда раньше не видел солнечного света, словно всё тепло, которое он когда-либо ощущал – исчезло. К тому же, здесь сыро. Отвратительная, въедливая сырость, как будто он находится в месте, где никогда не бывает по-настоящему сухо. Сырость липнет к коже, одежда прилипает к телу, и к ноющему холоду добавляется еще один аспект. Он открывает глаза, слегка постанывая от ритмичных пульсирующих болей в висках, и... Темнота. Непреодолимая, непроглядная темнота, словно здесь царит кромешная ночь без единого лучика света. Почему он ничего не видит? Он вообще ничего не видит, хотя глаза у него открыты. Он отчаянно моргает, надеясь вернуть способность видеть. Но темнота не исчезает. Не рассеивается. Он по прежнему ничего не видит. Его охватывает паника, раскалённая до́бела, из груди вырывается всхлип. Он пытается поднять руки, чтобы проверить, что случилось с его зрением, но... Его руки связаны. Он чувствует, как верёвка врезается в запястья, причиняя боль. Пальцы давно онемели. Такое ощущение, что он... сидит в кресле? Он сидит прямо, но ссутулился, плечи болят от напряжения, ведь руки связаны за спиной. Что вообще происходит? Где он находится? Последнее, что он помнит, это ссора с Дазаем — при этом напоминании его грудь пронзает острая боль воспоминаний, — а затем выход на улицу, чтобы позвонить Коё, чтобы она приехал и забрала его, а затем — Николай. С виноватым выражением лица в тот момент, когда он... Когда он, чёрт его дери, вырубил Чую прикладом пистолета. И он не дурак, никто бы не стал бить его прикладом пистолета и привязывать к стулу, чтобы устроить вечеринку-сюрприз. На самом деле, именно это и происходит в фильмах про мафию, и во всех фильмах, так или иначе связанных с преступными организациями. Похищение. Захват заложников. Из его груди вырывается хриплый, усталый смешок. Это не смешно. Это правда не смешно, он это понимает, просто это настолько абсурдно, что он просто не может удержаться от смеха. Ему всего восемнадцать. Он живёт отдельно от родителей чуть больше полугода. У него была передружба- недоотношения с парнем, который позже узнал, что Чую привлекает его отец, следом его чуть не сбила машина, он попал в больницу, взял академический отпуск в университете, потом расстался с парнем... И вот он здесь. И скорее всего, его похитили. Это очень нелепо. Если бы кто-то сказал Чуе, что с ним случится такое, то он бы спросил, из какого фильма описывается сюжет. Ладно, возможно, это немного забавно. Может, дело в повреждении мозга — или в дополнительном повреждении мозга вдобавок к уже имеющимся повреждениям, — но это действительно забавно. Неужели он никак не может передохнуть? Это как если бы его посадили в американские горки: каждый раз, когда он возвращается на станцию, думая, что все закончилось, кто-то пристёгивает его ремнями безопасности, и с прощальным поцелуем отправляет на ещё более крутую горку. Это никогда не заканчивается и почему-то становится только хуже. – А, ты очнулся. Это хорошо. Чуя вздрагивает, резко вскидывая голову, и у него в голове всё плывёт. Он не знал, что в комнате кто-то есть, пока не услышал голос. Есть что-то по-настоящему пугающее в том, чтобы лишиться одного из органов чувств. Никогда не осознаёшь, насколько сильно ты полагаешься на зрение, слух, осязание, вкус и обоняние, пока их у тебя не отнимут. Ты становишься беспомощным и дезориентированным, пытаешься приспособиться к миру, который знал раньше. Кто-то в комнате с Чуей, кого он не знает и не узнает. Кто-то, кого он не видит и не слышит, как бы ни напрягал слух. При движении мешок на его голове сдвигается. Тьма не рассеивается, но, по крайней мере, есть причина, по которой он ничего не видит. Это небольшое облегчение, почти ничего не значащее по сравнению со всем остальным, что происходит, но всё же. (Он не мог не вспомнить тот разговор с Жидом об отёке мозга. Вместо того, чтобы быть парнем, который забыл собственного мужа, возможно, Чуя был бы парнем, который потерял своё... Зрение. Разве это не было бы круто?) Парень нервно облизывает губы, и в его груди нарастает паника. — Кто ты? Где я? На этот раз голос раздаётся у него за спиной, и он вздрагивает от неожиданности. Он не слышал, чтобы кто-то двигался, не почувствовал даже дуновения ветра, но теперь этот человек стоит у него за спиной. – Ты на глубине двух метров под землей, парень. — усмехается человек. — Его японский вымученный, а акцент тяжёлый и смутно знакомый. Он не носитель языка. — Ты сам вырыл себе могилу. Чуя замирает. Это совсем не смешно. Ни капли. Он открывает рот, чтобы снова спросить, кто эта девушка — судя по голосу, это она, — но его прерывает рука, которая хватает его за голову, и толкает вперёд. Это скорее игра, чем причинение боли, как будто кошка лапами с втянутыми когтями водит по пойманной мышке. Игра для хищника, но смертельная опасность для жертвы. Кресло Чуи раскачивается, две его ноги на мгновение отрываются от пола. Оно неустойчиво стоит на неровной поверхности, и парень задерживает дыхание, готовясь к падению, инстинктивно вытягивая руки, чтобы смягчить удар. Рука, которая толкала его, меняет хватку, цепляется за его волосы через мешок, и оттаскивает его на твёрдую поверхность. Он морщится от резкого рывка за волосы на затылке. Голова горит. – Это был твой единственный вопрос. Теперь моя очередь спрашивать. — говорит ему девушка, постукивая длинными ногтями по его голове. А потом она исчезает, словно и не прикасалась к нему, растворяясь в темноте там, где сейчас находится Чуя. Его дыхание в мешке звучит оглушительно громко, к лицу прилипает влага. – Ты Накахара Чуя, я права? – на этот раз, голос звучит немного справа от него. Он странно отражается от стен, звуча странно гулко. Может, в помещении нет мебели, а стены сделаны из бетона? У Чуи есть один существенный недостаток: когда он напуган, он не превращается в рыдающего ребёнка, и не начинает умолять. Ничего из этого не происходит, и большинство людей сочли бы такую реакцию ненормальной. Нет, когда он напуган, он злится. А когда он злится, он начинает болтать. — Да. — говорит он, беззаботно пожимая плечами, как будто его сердце не колотится в груди, словно барабан, призывающий к войне. — Как мне к тебе обращаться? Мне кажется, что для того, что сейчас произойдёт, нам стоит перейти на «ты». – Ты знаешь Дазая Осаму. – снова слева, сопровождаемое очень лёгким позвякиванием чего-то маленького и металлического. Это не столько вопрос, сколько констатация факта, но от него у Чуи сводит живот. О. Вот оно что. Его допрашивают — возможно, даже будут пытать,— услужливо подсказывает ему мозг, — чтобы получить информацию о Дазае. Дело вовсе не в самом Чуе. Он не сделал ничего плохого, кроме того, что был связан с Осаму. Его молчание, по-видимому, является ответом, потому что в следующий момент раздаётся громкий скрежещущий звук, как будто что-то волочат по бетону. На этот раз рядом с его ухом раздаётся холодный, как северный ветер, шёпот: – Ты расскажешь мне о нём. Всё, что знаешь. Но Чуя ничего о нём не знает, по крайней мере на самом деле. Последние несколько часов — или даже больше? Он уже не понимает, который час и даже какой сегодня день, — показали ему это. Дазай кормил его ложью, замалчивая факты о своей жизни, и даже если Чуя ошибался в том, как он пытался получить ответы, — он это понимает и может это признать, — это не значит, что Дазай поступил с ним правильно. И теперь он за это расплачивается. Потому что он сильно сомневается, что сможет сказать этой девушке, что ничего не знает, и она просто поверит ему и отпустит. Он почти уверен, что это её разозлит, и он ещё глубже увязнет в неприятностях. – Эм, хорошо... – говорит он, немного оттягивая время, надеясь, что в голову придёт что-нибудь полезное для него прямо сейчас. – Его любимый цвет – зелёный, и ему нравятся слащавые драмы по телевизору. Обычно он спит примерно с четырёх утра до девяти утра, и у него есть две собаки. Ещё ему нравится, когда его в постели называют папочкой, если, тебе конечно, это интересно — Ткань смягчает боль, когда его бьют по лицу, но всё равно от удара немного неприятно. Не так сильно, как он ожидал, но достаточно, чтобы напугать. И достаточно, чтобы он замолк. – Где у него находится флешка с компроматом на «Крыс»? На этот раз, рядом со стулом плещется вода, и у него возникает очень, очень плохое предчувствие. — Я...— его голос дрожит в середине фразы, и ему приходится взять себя в руки. — Я ничего не знаю, я даже не знаю, кто такие «Крысы». Это правда, он готов поклясться, что ни о чём не знает. Как заставить её поверить в это? Что он может сказать, чтобы дать понять, что он не тот, кто им нужен, что всё это просто ужасная ошибка и у него нет нужной ей информации? – Я тебе верю.— отвечает она, и на мгновение в душе вспыхивает надежда. – Но, к сожалению, мне этого недостаточно. Ты знаешь, где он хранит свои документы. Ты знаешь больше, чем говоришь, и ты мне всё расскажешь. Где находится его кабинет? На этот раз он хранит молчание не из-за глупости или упрямства. А из-за преданности. Слепой преданности, которая заставляет его хранить секреты Дазая, несмотря на то, сам он находится в очень плохом положении. Преданности, которая заставляет его защищать Осаму любой ценой. Ему дают всего минуту на то, чтобы помолчать, а потом хватают за волосы, и оттягивают голову назад. Он вскрикивает, шея хрустит от резкого движения. Теперь его лицо обращено вверх, а затылок прижат к металлическому стулу. – Упрямство тебе не поможет. Сотрудничай, и я буду к тебе снисходительна. Я спрошу ещё раз. Где Дазай Осаму хранит свои документы? Он поджимает губы и зажмуривается. Он не знает, он не уверен, хотя ему кажется, что она просто говорит об кабинете Дазая, который находится в его доме. Эта комната всегда закрыта, если только в ней не находится сам Осаму, и заглянуть в неё могут только Чуя и Шуджи, но, может быть, она спрашивает вообще не про этот кабинет… Рядом с его ухом раздаётся довольное урчание, как будто девушка рада, что он молчит. – А ты упрямый. Мне нравятся такие. Но надолго твоего упрямства не хватит, потому что мне...– ещё один всплеск воды, ближе, громче, и он невольно вздрагивает. – Нужна информация, Накахара Чуя. Вода начинает литься ему на лицо.