Bad Habits

Травма имеет свойство останавливать время. Она отрывает от тебя какую-то часть и превращает её в бесконечный кошмар, от которого невозможно избавиться. Часть Чуи навсегда застряла в том тёмном, душном помещении с мешком на голове. Часть его всегда будет видеть кошмары и помнить, как страшно может быть при виде воды. Часть его никогда не будет прежней. Но остальная его часть...может двигаться дальше. Но несмотря на это, Чуя может дать себе время, и постепенно возвращаться к обычному ритму жизни, так как следующие две недели... на удивление простые. С каждым днём ему становится лучше. Физическая боль постепенно проходит ещё через три дня. Головные боли становятся всё менее заиетными, и в один из дней вообще его не беспокоят. Он снова может отказаться от противосудорожных препаратов, за что очень благодарен. Остальные лекарства — противовирусные — он по-прежнему принимает регулярно, и, кажется, они помогают. К нему постепенно возвращается энергия. Это не то же самое, что было, когда он поступил в университет, но всё же лучше, чем когда его похитили. С каждым днём ему всё реже хочется спать в середине дня. К нему возвращается аппетит, пусть и не такой сильный, как раньше. Он может пить воду, не чувствуя, что вот-вот у него начнется паническая атака. Самым большим своим достижением он считает то, что спустя почти две недели снова может самостоятельно принимать душ. Это происходит медленно, и ему приходится быть осторожным, чтобы не довести себя до паники, но впервые он может принять душ без Дазая. Если говорить о Дазае, то их отношения были... Похожи на разрыв. На самом деле они об этом не говорили, потому что Чуя пока был не готов обсуждать расставание. Ему всё ещё больно, и у него и так столько забот, что он чувствует, будто может разбиться вдребезги, если взвалит на себя ещё что-то. Но они говорят и о других вещах. О прошлом Дазая, его нынешней работе, его связях с криминальным миром. О семье Чуи, его детстве, о том, как Осаму может помочь ему почувствовать себя лучше. И все это вперемешку с разговорами об ужине, сериале, который они смотрят, и о том, когда они отвезут Баки к ветеринару на прививки. Они обсуждают бытовые мелочи. Осаму не давит на него, но он открыт так, как никогда раньше. Он без колебаний отвечает на все вопросы Чуи, и делится историями из своей жизни, словно маленькими сокровищами. Чуя и не подозревал, как много Дазай от него скрывал, пока завеса тайны не спала. Он всё тот же, но стал глубже, как будто поделился с Чуей частичкой своей души. Он впустил Чую в свою жизнь, полностью и без остатка. Это то, чего заслуживает Накахара, но это больше, чем он ожидал, и это просто... Это разрывает его на части: с одной стороны, он злится, потому что должен был понять Дазая с самого начала, а с другой — восхищается, потому что чем больше он узнаёт о нём, тем сильнее проникается чувствами. Это не только любовь, которая снова зарождается в его груди, — Чуя не может этого отрицать, — но и сочувствие, и гнев, и гордость за то, что Осаму многого добился сам. Дазай Осаму — загадка, которая открывается только его взору, и кажется, что он мог бы потратить всю свою жизнь на то, чтобы собрать его воедино. Расставить все детали по местам, создать истории с его участием. Их отношения немного натянутые и уже не такие, как раньше: они не целуются, потому что Чуя не даёт понять, что хочет этого, и тем более не занимаются сексом. Они осторожно обходят стороной то, что было раньше, и Дазай терпеливо ждёт, пока Чуя подпустит его к себе. Они по-прежнему спят вместе почти каждую ночь. И в душ ходят вместе, потому что Чуе теперь сложнее справляться самостоятельно. Они едят вместе, и вместе выгуливают собак. Конечно, всё не идеально. Накахара сейчас часто злится. Иногда, когда он просыпается посреди ночи от кошмара или когда его осеняет осознание, что он не может принять душ без паники, он просто... Злится из-за того, что произошло. Ему хочется выпустить пар и кричать, пока кипящая в груди ярость наконец не утихнет. В итоге Дазай повесил боксёрскую грушу в комнате Шуджи, и иногда Чуя просто избивает её до потери пульса. Сложнее всего ему было смириться с тем, что выздоровление — это процесс. Он не линейный и не стабильный. Иногда ему кажется, что он сделал рывок в своём прогрессе, а иногда — что он вернулся на три шага назад. Иногда ему удаётся делать вид, что ничего не произошло. А иногда кажется, что он никогда не сможет этого забыть. Он никогда не станет прежним, и навсегда останется искалеченной версией самого себя. Всё это выходит на первый план в день его осмотра у невролога. Прошло шесть недель с тех пор, как ему поставили диагноз, и теперь его проверяют, чтобы понять, насколько хорошо он реагирует на лекарства и идёт ли процесс выздоровления. Если что-то нужно будет скорректировать, это сделают во время этого визита. В глубине души Чуя задаётся вопросом, сможет ли он когда-нибудь снова стать нормальным. Есть ли смысл пытаться жить дальше, когда собственное тело его подводит. Он знает, что не должен так думать, но очень трудно сохранять надежду и решимость. Честно говоря, он не ждёт хороших новостей. Его выздоровление всегда затягивалось, и он не надеется, что на этот раз будет всё по-другому. Он уверен, что вернётся домой с очередной кучей рецептов на лекарства, и наставлением беречь себя. Может быть, его направят к другому специалисту или попросят прийти ещё через месяц, чтобы проследить динамику течения болезни. Из-за этого у него перед отъездом начинается депрессия, которую усугубляет тот факт, что он попросил Дазая подождать в холле. Если его ждут плохие новости, он хочет сначала обдумать их в одиночестве, прежде чем сообщать Осаму, что в обозримом будущем он не сможет работать. Жид проводит с ним целый ряд обследований. Проверяет все жизненно важные показатели, вес, спрашивает, как он себя чувствует. Прежде чем отправить его на МРТ, спрашивает, есть ли у него какие-либо жалобы. Получение результатов анализов — самая долгая часть приёма, которая занимает почти час. Чуя ещё никогда не получал результаты анализов так быстро — спасибо нелепой страховке Дазая, — но всё равно ему приходится слоняться без дела, и смотреть в стену целую вечность. Наконец возвращается Андре́ с коричневой папкой в руках. Накахара оживляется при виде него, потому что... По его виду нельзя сказать, что у него плохие новости. На самом деле он выглядит почти так, будто у него хорошие новости. Он едва заметно, но профессионально улыбается. И сразу переходит к делу. – Что ж, Чуя, рад сообщить, что ты выздоравливаешь. Отёк ещё не сошёл полностью, но ничего опасного я не вижу. Я назначу тебе ещё месяц дней противовирусной терапии и рекомендую продолжать принимать противовоспалительные препараты, когда они тебе понадобятся. В остальном, я рад сообщить, что теперь ты можешь постепенно возвращаться к нормальной жизни. Чуя прерывисто дышит. С ним всё в порядке? Даже после всего, что с ним случилось, даже после нескольких часов настоящих пыток, из-за которых его мозг не получал кислород, с ним всё в порядке? Он не застрянет в этом бесконечном цикле борьбы за каждую секунду восстановления, которая ускользает от него, когда он не смотрит? Он сможет вернуться в университет в следующем семестре? — Но это не значит, что теперь тебе всё позволено. — говорит Жид, сурово глядя на него. — Тебе нужно продолжать заботиться о себе. Я хочу увидеться с тобой через полтора месяца, чтобы подвести итоги. Тебе по-прежнему нужно много отдыхать и беречь себя, но постепенно ты сможешь вернуться к привычному образу жизни, когда почувствуешь себя лучше. — О.. — только и произносит Чуя, испытывая такое облегчение, что у него просто нет слов. Он так же в шоке, потому что очень переживал, что пытка водой помешает его выздоровлению. Но возможно, психологическая травма после пережитого останется. Он навсегда останется таким вялым, что ему придется спать минимум по часу в день, он будет постоянно страдать от хронических головных болей, никогда не сможет вернуться к учебе или работе, у него никогда не будет нормальной жизни, какой он ее себе представлял. Об этом было тяжело думать, но... Теперь у него есть доказательство того, что жизнь продолжается, жизнь становится лучше и... Он должен жить своей жизнью прямо сейчас. Он должен выбрать свою жизнь. Больше нет никаких сроков, за которыми можно спрятаться, нет причин ждать, нечем себя отвлечь, нет смысла сдерживаться. Но он уже сделал выбор однажды, и теперь ему придется сделать его снова. Остаток приёма проходит как в тумане. Врач не задерживает его надолго, и выписывает ещё один рецепт на противовирусное. Коридоры пусты и стерильно тихи, когда он возвращается в вестибюль, сжимая в руке листок бумаги. Осаму ждёт его в холле, и вскакивает с места, как только открывается дверь. Он встаёт, чтобы встретить Чую на полпути, и от одного его вида у Накахары замирает сердце. – У меня хорошие новости.— говорит он, прежде чем тот успевает спросить, потому что видит беспокойство на его лице. – Мне выписали ещё один рецепт, и через полтора месяца у меня будет ещё один приём, но в остальном... я почти выздоровел. Облегчение читается в выдохе Дазая. Он не протягивает руку, чтобы прикоснуться к Чуе — он никогда раньше не проявлял такой нерешительности в вопросах физического контакта, и Чуя это ценит, потому что шатен старается уважать невидимые границы, но в то же время сожалеет, что хочет, чтобы Дазай его трогал, — но напряжение в его лице спадает. – Хорошо. — выдыхает он с облегчением. – Это замечательная новость, Чуя. Так и есть. Во многих смыслах, потому что теперь Чуя чувствует, что его состояние сдвинулось с мёртвой точки. У него появилась мотивация. Дорога домой проходит на удивление тихо, в основном под музыку. Дазай предлагает забрать все лекарства по рецепту в конце недели, и они покупают еду, чтобы отпраздновать хорошие новости. Они ужинают в уютной тишине, после чего Чуя идёт в душ один. Для него это всё ещё непривычно, и он ещё не до конца набрался смелости принимать душ в одиночку, но всё же умудряется помыться. Это требует терпения и настойчивости, а Чуя всё ещё учится этим качествам. Но оно того стоит: выйти из душа, свежим и чистым, завернувшись в тёплое полотенце, и почувствовать, будто заново родился. Его пижама сложена рядом с раковиной, и он надевает её перед тем, как приступить к вечернему ритуалу ухода за собой. При виде своих средств, разложенных рядом со средствами Дазая, у него учащается пульс. Закончив, он делает глубокий вдох, чтобы набраться смелости, и выходит. Осаму лежит на кровати, прислонившись к изголовью, и читает какую-то книгу. Чуе приходится остановиться в дверях и просто… смотреть на него. Просто смотреть, потому что… На его переносице красуются очки для чтения, смягчающие резкие черты его лица, и придающие ему уютный вид. Книга, которую он читает, — это какой-то учебник по теории игр, который, вероятно, слишком сложен для Чуи, если только он не готов потратить время на его изучение. На нём удобный свитер и спортивные штаны, волосы растрёпаны, и он просто... Выглядит по-домашнему. Именно этого человека он любит. Без тени сомнения. Так сильно, что не может поверить, что когда-то собирался его бросить. Это его жизнь прямо здесь, на этой кровати. Первый шаг, который он делает, кажется ему первым осознанным выбором в его жизни. То, как он оказался здесь, было чистой случайностью, совпадением, и он не знал, во что ввязывается. Дазай выбрал его, и теперь... Чуя выбирает его снова. Он взвесил все последствия, всю боль, которую мог ему причинить, и принял решение. Карие глаза, до боли красивые за стёклами очков, смотрят на него, когда Накахара забирается на кровать. В них столько глубины, что он мог бы смотреть в них вечно и всё равно находить в них что-то новое, ещё одну причину любить его. Книга отлетает в сторону, когда Чуя устраивается у него на коленях. Это один из немногих случаев, когда он выше Дазая, и это всегда заставляет его чувствовать себя сильным, причем не за счёт физической силы или мастерства. – Мне кажется, что нам нужно поговорить. В глазах Дазая мелькает тревога. Он кладёт руки на бёдра, слегка впиваясь в них пальцами, словно боится, что Чуя уйдёт. – Хорошо. — бормочет он, глядя на Чую с каким-то отчаянием, скользя взглядом по его лицу, словно пытаясь запомнить его. — О чём ты хочешь поговорить? (Как и Чуя до того, как Жид объявил ему о том, что он почти восстановился, Осаму ожидает плохих новостей. Он ожидает конца.) Задумчиво, пытаясь облечь все свои эмоции в связные предложения, Чуя проводит руками по груди Дазая. Прижимает ладони к его груди, наслаждаясь ощущением горячей кожи под руками. Поднимает руки выше, к плечам, и в конце концов кончиками пальцев начинает играть с волосами Дазая. Впервые с тех пор, как его спасли из плена, он по-настоящему прикасается к нему с намерением доставить ему чистое удовольствие. Глубоко вдохнув, Накахара начинает речь, которую репетировал всю дорогу домой: – Прости меня. Дазай явно не ожидал такого. Его глаза расширяются от шока, он тупо моргает. Затем открывает рот. — Ты не обязан... Чуя прерывает его, слегка дёргая за волосы, и одновременно качая головой. — Да, может быть, я и не обязан, — настаивает он, натянуто улыбаясь, — потому что заслуживаю извинений от тебя. Но я тоже причинил тебе боль, и будет несправедливо, если я получу от тебя извинения, не сделав того же в ответ. Он по-прежнему выглядит нерешительным. Пока не спорит, но явно на грани. Дазай, наверное, считает, что не заслуживает извинений. Он никогда не говорил, что нуждается в них или хочет их услышать, и даже внешне не показывал, что злится на Чую из-за их ссоры, но... За последние две недели он много размышлял. Первые несколько дней он был полон гнева, разочарования и боли, ему хотелось верить, что он не сделал ничего плохого. Он считал, что во всей их ссоре виноват Дазай. Затем, он снова и снова прослушивал голосовые сообщение, раз за разом, и в конце концов пришёл к выводу, что, хотя он безусловно имеет право злиться и обижаться на Дазая — Он тоже причинил ему боль и любит его настолько, что готов забыть о гордости и собственных обидах, чтобы исправить ситуацию. – Итак, вот что мы сделаем... Я извинюсь перед тобой. Ты извинишься передо мной. А потом мы поговорим. Как тебе план? Руки шатена крепко сжимают его бёдра. Наконец-то он осмелился по-настоящему прикоснуться к нему без колебаний и неуверенности. Его большие пальцы скользят по внутренней стороне бёдер Чуи, задирая край шорт. — Мне нравится.— соглашается он, и его голос становится мягким и благоговейным, словно знак уважения к этому напряженному моменту, который между ними нарастает. Волосы Дазая под его пальцами мягкие и упругие, и это придаёт ему смелости. — Прости... — повторяет он, вкладывая в это слово столько смысла, сколько может, потому что он действительно сожалеет. Искренне и глубоко. — Мне не следовало действовать за твоей спиной, чтобы раздобыть информацию о тебе. Ты ведь говорил, что собираешься мне всё рассказать, но ещё не был готов. Я должен был уважать твоё решение. Мне так же не стоило поднимать эту тему и верить словам незнакомого мне человека больше, чем твоим собственным. Ты никогда не пытался причинить мне боль, так что я не должен был верить Фёдору, когда он начал вводить меня в заблуждение. Ты заслуживаешь уважения, а не упрёков в свой адрес. Чуя смотрит ему в глаза, пытаясь показать, что раскаивается... Но видит лишь бездонное, безусловное прощение, от которого у него перехватывает дыхание. — Я прощаю тебя.— говорит Дазай, не раздумывая, не анализируя. Просто оглашая чистое, непринуждённое, легкое прощение. Руки скользят вверх по его бёдрам, огибают талию и прижимают к себе. Кажется неправильным, что Осаму так просто и быстро его простил. Чуе было сложнее простить его. И он до сих пор не уверен, что у него получилось. Но это часть отношений. Что-то — многое — даётся тяжело, а что-то… нет. Дазай начинает говорить, прежде чем Чуя успевает сказать что-нибудь ещё. – Ты тоже прости меня. Я должен был рассказать тебе о своём прошлом намного раньше. Страшно и неудобно говорить об этом, но ты заслуживал знать, с кем связываешься. Я пообещал себе, что всегда буду защищать тебя, но у меня не получилось. Я никогда не смогу этого исправить и никогда не смогу заставить это исчезнуть — но я бы позаботился о том, чтобы это никогда с тобой снова не случилось, и я бы потратил свою жизнь на то, чтобы загладить свою вину перед тобой. Вот и всё... Вот и всё, чего хочет Чуя. Ему осталось сделать только одно, чтобы снять груз с души и снова стать счастливым. Прежде чем он сможет полностью забыть об этом. – Я не хочу, чтобы ты мстил Нике или Фёдору за то, что они со мной сделали. Я хочу, чтобы мы оба забыли о них, как о страшном сне. Осаму замирает, его взгляд становится жёстким. Накахара скользит взглядом по лицу Дазая, оценивая его выражение. Оценивая, насколько он серьёзен. Чуя не дурак. Он знает, как Дазай его опекает, и было бы глупо полагать, что он не планирует отомстить Достоевскому. Коё, скорее всего, думает так же, но он с ней он договорится быстрее. А вот уговорить Дазая не мстить — это совсем другое дело. – Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не будешь причинять им вред. Бо́льшая часть Чуи действительно жаждет мести. Если бы это было возможно, если бы это не имело последствий, он бы поддался этой больной жажде. Но последствия всё же будут. Ника чётко дала ему понять, что последствия его настигнут. Начался бы хаос. Пострадали бы люди — невинные люди, но и его тоже. Он снова стал бы мишенью. Это было бы кроваво и ужасно, и, может быть, может быть, на этот раз он не пострадал бы физически. Может быть, на этот раз он потерял бы своих сестёр, отца или Дазая. Он смирился с тем, что единственная жертва — это он сам. Он может с этим смириться, может накинуть одеяло на свои кошмары и скелеты в шкафу, может взглянуть в лицо своему страху и научиться с ним справляться. Но он не может потерять Дазая. Он не может стать вдовцом или отцом-одиночкой. Он может стать жертвой. Это нормально, если он будет единственным. — Чуя... — тихо произносит Дазай, словно борясь с желанием поспорить. На его лице читается явное неодобрение, каждая клеточка его тела медленно напрягается. Чуя качает головой, вцепившись пальцами в его волосы. – Нет. Ты не станешь мстить за меня. Я не хочу, чтобы ты уподоблялся им. – Они оба это заслужили. — настаивает он, умоляюще глядя на Чую. Взгляд у него суровый, хотя руки, лежащие на бёдрах, удивительно нежные. Накахара бы с этим согласился. Возможно, они и правда это заслужили, но... – Дело не в том, чего они заслуживает. Дело в том, кого я не хочу потерять. С этим он, похоже, не может поспорить. Через мгновение Дазай заметно сникает. — Хорошо. — тихо соглашается он, прижимаясь пальцами к пояснице, словно смакуя его форму. — Не буду. Чуя благодарно улыбается ему, запуская руки в его волосы. Подстриженные пряди уже полностью отросли, они мягкие и пушистые. Осаму вздрагивает, когда рыжий проводит по ним ногтями, и приоткрывает рот. Теперь, когда они поговорили — по крайней мере, немного, — самое время поддаться нахлынувшим эмоциям. Криво улыбнувшись, Чуя спрашивает: – Можно тебя поцеловать? Искра в глазах Дазая разгорается ярким пламенем, каким бы нежным оно ни было. Как огонь, который не обжигает, а согревает до глубины души. — Тебе не нужно об этом спрашивать.— говорит он, и на его щеке снова появляется милая ямочка. Одна его рука движется вверх по боку. Затем по груди и плечу. Длинные пальцы обвивают его шею сзади, сильные и умелые. Ощущение безопасности и защищенности от кожаного ошейника с металлическим кулона, всё ещё обёрнутым вокруг запястья Дазая. Чуя наклоняется к нему, всё его внимание сосредоточено на глазах шатена и на том, как они сияют. – Один очень важный для меня человек однажды сказал мне, что всегда нужно просить разрешения на поцелуй. Это напоминание — как последний недостающий элемент, встающий на своё законное место. Рука Дазая нежно гладит его шею, притягивая к себе, и в то же время он наклоняется все ближе, ближе, и ближе... Сначала Чую обдаёт тёплое и знакомое дыхание. И когда расстояние между ними становится таким крошечным, что ничто уже не может встать между ними... — Да. Поцелуй меня. — выдыхает Дазай. Их губы сливаются, и это похоже на то, как если бы две половинки воссоединились. Это как быть пойманным, как будто тебя обняли. Весь мир отходит на второй план, уступая место вступительным тактам симфонии, звучащей между ними. Губы Осаму такие мягкие и до боли знакомые. Он запомнил их за последние несколько месяцев, но поцелуев с ним Чуе всегда будет мало. Ему нужно физически ощущать то, что он рядом. Целовать его, обнимать, касаться его. Ему нужно любить его, потому что только здесь — в сильных и надёжных руках, с пальцами, погружёнными в тёмные непослушные волосы, вдыхая тот же воздух, ощущая под собой тёплое, тело, которое он знает и обожает, — он чувствует себя цельным. Он чувствует себя единым целым с чем-то бо́льшим, чем он сам, ощущает удовлетворение, которое не может описать. Он может только наслаждаться этим, придвигаясь всё ближе, пока их тела окончательно не прижимаются друг к другу. Первый выдох Дазая, коснувшийся его щеки, прерывистый, а его губы дрожат под губами Чуи. Он не двигается, и весь его непринужденный талант и изящество, казалось бы, улетучиваются, когда Чуя снова его целует. Это продолжается так долго, что он пытается отстраниться, гадая, не случилось ли что-то. Затем Дазай подаётся вперёд, рука, лежавшая на его бедре, скользит вверх, и обхватывает его за спину. Пальцы упираются ему в затылок, большой палец касается пульсирующей вены на шее, и он целует его. Глубоко, чувственно, их губы соприкасаются. Это поцелуй глубже, чем все, что было до него. Не физически, а эмоционально. Это не прелюдия к чему-то большему и не случайное проявление нежности. Это не похоже ни на что из того, что было раньше. Это признание. Поуелуй не избавляет от боли, которую они оба испытали в последние недели, но с каждым прикосновением их губ друг к другу острые края плохих воспоминаний становятся чуть менее острыми. Чуя отводит руки назад, и обхватывает ладонями челюсть Дазая. От ощущения того, как его челюсть двигается в руках, как ритмично напрягаются мышцы, полные жизни, в груди Накахары появляется безымянная эмоция, от которой становится трудно дышать. Дазай – его. Он выбрал его, и доверяет ему. Он не променяет Дазая ни на кого другого. Люди часто не знают, чего хотят добиться в жизни. Долгое время Чуя был таким же: его будущее казалось неопределённым и пугающим. У него было представление о том, чем он хочет заниматься, чего хочет достичь, но всё это было ему неведомо. Будущее пугает, когда ты ещё юный. Но теперь это в прошлом, потому что он знает, что всегда может вернуться домой. Возможно, он думал, что окажется совсем в другом месте, но именно здесь его место. Здесь его будущее, оно прямо перед ним. Ему нечего бояться, потому что теперь это его дом, его пространство, которое он создаёт вместе с человеком, который любит его. Ни один из них не пытается углубить поцелуй, чтобы он не перерос в обжигающую страсть. Они наслаждаются скорее эмоциональным, а не физическим подъёмом, погружаясь в теплый омут счастья. Дело не в том, чтобы получить удовлетворение от близости, а в том, чтобы доказать друг другу, как много они значат друг для друга и как сильно скучали. И как раз в тот момент, когда Чуя клянётся, что лучше уже быть не может, чувствуя, как его сердце бьется в такт их поцелую, ощущая вкус и запах Осаму, когда весь остальной мир кажется таким ничтожным и незначительным по сравнению с ними... Дазай слегка отстраняется, прижимая большой палец к его шее с такой силой, что тот инстинктивно замирает, не в силах броситься за ним, потому что еще не готов остановиться. Его губы касаются губ Дазая, пока тот говорит, его голос звучит благоговейно, словно он возносит молитву единственному богу, которому готов поклоняться: – Я люблю тебя. У Чуи перехватывает дыхание от переполняющих его эмоций. Если его первое признание причинило боль из-за неудачного выбора времени и обстоятельств... Такое ощущение, что сейчас оно сказано как нельзя вовремя. Эта фраза делает мир Чуи лучше и ярче, заменяя остатки боли на нежность. Он подаётся вперёд, сжимает руками лицо Дазая, и притягивает его к себе для ещё одного поцелуя, и на этот раз более страстного и жадного, чем до этого. Осаму также двигается ближе, чтобы снова поцеловать его, и едва не теряет равновесие. Только рука, обнимающая его за спину, удерживает его в вертикальном положении, и прижимает к себе. В нём чувствуется неистовая энергия, напряжение, которое проявляется в том, как крепко он его обнимает и как страстно целует. Как будто он не знает, что делать с собой теперь, когда его признание принято и... На этот раз Чуя ненадолго прерывает поцелуй и отстраняется, чтобы сказать кое-что в ответ Дазаю: – Я тоже тебя люблю. И возвращается к поцелую. Дазай вздрагивает под ним, его рука соскальзывает со спины, и тянется вверх. Обе его руки находят его лицо, он обхватывает его щеки ладонями и проводит большими пальцами по скулам. Следующий поцелуй — это слепое благоговение, предложение и обещание в одном. Чуя целует его в ответ, как может, ошеломлённый накалом страстей. Его руки оказываются в волосах Осаму, он сжимает их в кулаке, перебирая мягкие тёмные пряди. Он не столько пытается удержать мужчину на месте, сколько хочет прижаться к нему всем телом. Их дыхание учащается, а затем поцелуй начинает замедляться и постепенно прекращается. Они не размыкают объятий, по-прежнему крепко прижимаются друг к другу, цепляясь руками и ногами с отчаянием, которое говорит о том, что они не хотят отпускать друг друга. На самом деле единственное, что заставляет их отстраниться друг от друга, — это Баки. Громко мяукая, он протискивается между ними, чтобы занять своё законное место на руках у Чуи. Они пропустили сеанс дневных обнимашек и сна, потому что Чуе нужно было сходить к врачу, и кот обиделся, что ему не уделили должного внимания. – Какой же ты своенравный. Даже поругать тебя не могу. — весело фыркает Чуя, притягивая Баки к себе. Дазай снова откидывается на изголовье кровати, прижимая руки к бёдрам. Он не жалуется, как обычно, а с удовольствием наблюдает за тем, как парень сидит у него на коленях, и осыпает поцелуями голову Баки. Его глаза буквально светятся от нежности, и Чуя чувствует себя так, словно вот-вот сгорит от этого взгляда. – Ты устал? — мягко спрашивает он, массируя большими пальцами внутреннюю поверхность его коленей. Кажется, он не может перестать к нему прикасаться. Чуя кивает, и перекладывает Баки на свою сторону кровати, чтобы потянуться, подняв руки вверх. Это был долгий и эмоциональный день. После разговора с Дазаем и встречи с Жидом он был бы выжат как лимон, даже если бы успел вздремнуть после обеда. Он не спал из-за назначенной встречи. Он гордится этим, но немного сожалеет, потому что это всего лишь третий день, когда ему удаётся продержаться целый день без дневного сна. В результате он устал сильнее, чем обычно, и уверен, что завтра проспит допоздна, но это уже прогресс. Вечер ещё только начинается, но уже достаточно поздно, так что Чуя не переживает из-за того, что может вырубиться. Он поел и принял душ, так что ему больше нечего делать, кроме как сидеть в телефоне. Ну, есть ещё одна вещь. Он тянется к запястью Дазая, просовывая кончик пальца в металлическую петлю на ошейнике, который был надет на его руку. Легонько потянув за него, он спрашивает: – Не мог бы ты надеть его обратно? Вот уже несколько месяцев он носит чокеры, а потом и ошейники, которые подарил ему Дазай. Без них его шея кажется пугающе голой, и теперь, когда всё снова в порядке, он хочет снова носить то, что купил ему Осаму. Он хочет снова носить этот ошейник, хочет чувствовать, как металлический кулон прижимается к его шее, автоматически напоминая об Осаму. Дазай переворачивает запястье, открывая взору Чуи застёжку, чтобы он мог её расстегнуть. – Ты уверен? — спрашивает он без нажима, но в его голосе явно слышится волнение. Чуя улыбается. Дазай всегда уважал его личное пространство, но после их ссоры стал особенно осторожен. – Да.— говорит он, расстёгивая ошейник, и снимая его с чужого запястья. Вместо того чтобы надеть его на шею, он просто кладёт аксессуар в руку. Он предлагает. Даёт Дазаю понять, чего хочет, и позволяет сделать последний шаг. Не отрывая взгляда, Дазай убирает руки. Осторожно обхватывает кожу пальцами, и наклоняется. Поднимает подбородок. Чуя без колебаний и страха подставляет ему горло. Кончики пальцев шатена скользят по шее, когда он надевает ошейник, и по его телу пробегает дрожь. Не имея возможности посмотреть на себя со стороны, Дазай несколько мгновений возится с застежкой, но в конце концов справляется. Затем он проводит пальцем между шеей и кожей, проверяя, как сидит ошейник. От ощущения ошейника на шее у Чуи что-то внутри вздыхает с облегчением. Это последняя деталь, которая наконец встала на место, последняя деталь, которая была нужна, чтобы он по-настоящему почувствовал покой. Чтобы избавиться от напряжения и тревоги и просто вздохнуть полной грудью. – Хочешь лечь со мной, или у тебя есть какие-то незавершённые дела? — спрашивает Чуя, глядя на Дазая самым невинным взглядом. Он хочет, чтобы его обняли, и надеется, что Осаму согласится лечь спать. Дазай тянется за книгой, которую отложил в сторону, и отрывает верхний угол страницы, на которой остановился, демонстрируя неуважение к книгам, от которого Чуя морщится. — Хочу. Очень хочу, милый. — говорит он, бросая книгу на тумбочку. Он не предлагает Дазаю лечь спать вместе, но уже достаточно хорошо знает его, чтобы понимать, что у того бессонница. За последние несколько недель ему стало лучше, теперь, когда он спит с Чуей, у которой всегда был хороший режим сна, и процесс подготовки ко сну стал более привычным, но это не панацея. Иногда он просто сворачивается калачиком рядом с Чуей и обнимает его, пока тот не уснёт, чтобы забрать его к себе. Раньше Чуя расстраивался из-за этого — ему казалось несправедливым, что он спокойно спит, пока Дазай мучается, — но Дазай заверил его, что это помогает. Теперь у него есть причина оставаться в постели, и в конце концов он хотя бы несколько часов спит. Чуя, зевая, укрывается одеялом одеялом. В итоге, он оказывается лежащим на спине, голова Дазая у него на груди, а руки обхватывают Чую за талию. Его собственные руки лежат на широких плечах Дазая, а пальцы скользят под его воротник рубашки. Баки сворачивается калачиком рядом с его головой, намеренно повернувшись спиной к Чуе. От этого молчаливого проявления нежности Чуя хихикает, и в ответ тычется в Баки головой. Йоко в конце концов вскакивает и плюхается на край кровати. Козо с преувеличенным стоном устраивается в дверном проёме. Так Чуя засыпает в окружении своей семьи. Это не первый и не последний раз... Но почему-то кажется, что именно это является началом чего-то нового.