Bad Habits

Несмотря на неловкость при первом знакомстве, Дазай довольно быстро находит общий язык с остальными. Между ним и Коё по-прежнему сохраняется некая напряжённость (можно предположить, что так будет ещё долгое время), но Ода, как всегда, невозмутим и забавен. Рембо относится к Осаму с подозрением, но в целом он довольно дружелюбен, если не обращать внимания на его колкости. Кёка — достаточно озорная девчонка, и у неё есть манера провоцировать хаос, просто ради забавы. Чуя не самый лучший дипломат — он как минимум десять минут спорит с Кёкой о том, что Xbox намного лучше PlayStation, — но в его громком энтузиазме есть что-то очень заразительное. В общем, первый вечер прошёл отлично. Дазай машет Кёке на прощание, когда они выходят из торгового центра. Она остановилась в отеле неподалёку и спешит уйти, словно её там кто-то ждет. К сожалению, Дазай не нашёл в магазинах ничего, что можно было бы подарить Чуе на день рождения, но у него уже есть несколько вещей, которые он заказал на маркетплейсе, и ещё несколько идей, которые он воплотит в жизнь, когда они вернутся домой. В конце концов, это первый день рождения Накахары, который они собираются отпраздновать вместе, и Осаму не хочет ограничиваться половинчатыми подарками. После такого года, который выдался у его солнышка, он заслуживает того, чтобы его побаловали. Не то чтобы он этого не делал — Чуя бы с этим поспорил, — но сегодня его день рождения, и немного дополнительных подарков не помешает. Когда они возвращаются в дом Рембо, Коё и Чуя заходят внутрь вместе с отцом. Дазай устраивается на тесном крыльце, чтобы дать им побыть наедине, и достает пачку сигарет, которую припрятал в кармане. Он набивает трубку, несколько раз хлопая пачкой по ладони, открывает ее и подносит сигарету к губам. Это давно забытая привычка, которая кажется одновременно и знакомой, и новой. — Итак, — прерывает его насмешливый голос, — ты пережил знакомство с семьёй Чуи. Как ощущения? Шатен поднимает глаза, когда Ода останавливается на крыльце, и прислоняется к перилам. Он выглядит расслабленным и довольным, на его лице игривая улыбка, а руки засунуты в карманы. Закатив глаза, Дазай бросает ему рюкзак. Ода легко ловит его и запрыгивает на железную ограду, обрамляющую крыльцо. Ограда выглядит не такой уж прочной, чтобы выдержать его вес, но, похоже, Оду это не смущает. — Скажу честно, это огромный стресс.— бормочет Дазай, затягиваясь и чувствуя, как по венам разливается приятное покалывание. Никотиновый кайф — странное ощущение, от которого тело становится пустым, а разум — ясным. Он никогда не был фанатом курения, но на крайний случай для успокоения нервов – сойдёт. — М-м-м... — протягивает Ода, доставая сигарету, и прикрывая рот ладонью, чтобы прикурить. От короткой вспышки зажигалки его глаза вспыхивают в сгущающихся сумерках. Солнце уже давно ушло в закат. — Честно говоря, ты справился гораздо лучше, чем я ожидал. Рембо-сан плакал, когда Коё познакомила меня с ним. Наверное, он тогда осознал, что его дочь уже взрослая, и ей пора строить свою личную жизнь. Губы Дазая невольно дрогнули в усмешке. Мысленный образ этого забавен. – Я удивлён, что он меня не выгнал, особенно после... Он закрывает рот, прежде чем заговорить о том, как Чуя называет его, когда они остаются наедине, потому что однажды ему уже пришлось пройти через это, и если он снова испытает это внутреннее смятение, то может раньше времени свести счёты с жизнью. Ода смеётся, прекрасно понимая, суть того, чего не сказал Дазай. Осаму же без понятия, почему ему смешно, потому сам отчётливо помнит, как смотрела на него Коё, когда он встретился с ней взглядом. – Не бери в голову. Ты ему понравился.— уверенно говорит он, как будто это самый очевидный факт на свете. Дазай… в этом сомневается. Было очень, очень мало людей, которым он действительно нравился. Может, временно, может, в какой-то конкретной ситуации… Но по-настоящему? Такое случалось лишь с горсткой людей, и не то чтобы он изо всех сил старался кому-то понравиться. Не то чтобы он вообще задумывался о том, нравится он кому-то или нет, пока Чуя не познакомил его со своим отцом. Всё в порядке. За эти годы он привык. Когда Осаму недоверчиво фыркает, Ода пинает его щиколотку носком своего ботинка. – Я тебе не вру. — настаивает он. — Рембо-сан хочет только лучшего для своих детей, и нужно быть слепым, чтобы не видеть, как сильно ты любишь Чую. Или как сильно он любит тебя. Это правда. Губы Дазая изгибаются в лёгкой улыбке, когда он затягивается сигаретой. В своей жизни он мало что делал правильно, но знакомство с Чуей всегда будет одним из самых правильных решений в его жизни. Осаму далеко не идеален, но хотя бы для Накахары он постарается избавляться, от своих недостатков. Он надеется, что Сакуноске прав, потому что Дазай нечасто старается понравиться другим, но он хочет, чтобы семья Чуи его приняла. Семья важна для него, а значит, важна и для Дазая. – Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили, Осаму. — внезапно говорит Ода с такой страстью, которая почти ему не свойственна, — только когда он действительно имеет в виду именно то, что говорит, и считает, что кому-то нужно это услышать. – Я знаю, что мы все совершали ошибки, и знаю, что тебе было очень больно, но... — он беспомощно пожимает плечами, затягиваясь сигаретой, — ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили по-настоящему. Понимаешь? Осаму смотрит на своего друга, не зная, как реагировать на это странное заявление: проигнорировать его или опровергнуть, как подсказывает ему интуиция. Боль — это скучный, привычный друг, и она становится только сильнее, когда начинаешь понимать, что не заслуживаешь её. Не успевает он что-то сказать в ответ, как входная дверь снова открывается и из неё выходят два рыжеволосых человека. Одна из них — та, что повыше, — сразу же подходит к Оде и хватает его за челюсть, слегка впиваясь идеально ухоженными ногтями в его щёки. – Я думала, что ты давно бросил курить. — говорит Озаки мягким голосом, несмотря на властность своих слов. Улыбка Оды искажается из-за того, что она сжимает его щёки, но всё равно выглядит искренней. — Так и есть. Я бросил. Он наклоняется, явно пытаясь поцеловать её, но Коё не даёт ему этого сделать. – Я не буду целовать тебя, пока от тебя воняет табаком. — возражает она, похлопывая его по щеке. — Нам пора, я жду тебя в машине. Должно быть, Ода смущается от того, как быстро он вскакивает, чтобы выполнить приказ, но внимание Дазая приковано к чему-то гораздо более важному: Чуя сияет, как солнце, когда замечает Осаму на стуле, и подходит к нему. В том, как легко Накахара подходит к нему и садится на его колени, обхватив их бёдрами, есть что-то по-домашнему уютное и удивительно знакомое. Это говорит о том, насколько ему комфортно с Чуей, ведь он даже не колеблется, прежде чем прикоснуться к нему. – Привет. — говорит он, как будто те несколько минут, что они не виделись, — это достаточно долго чтобы поздороваться снова. Дазай широко улыбается, не в силах сдержать переполняющие его чувства. Он поднимает руку, и отводит зажжённую сигарету в сторону, чтобы дым не попал Чуе в лицо. – Привет. Коё неловко откашливается, словно хочет что-то сказать, но не знает, как именно начать. Она не из робкого десятка, но в последнее время нерешительность стала появляться в ней всё чаще. Их отношения — и Коё с Чуей, и Коё с Дазаем — по понятным причинам были напряжёнными с тех пор, как... произошёл инцидент, как его называет Чуя. Никто из них толком не понимает, что происходит между ними, и Чуя пытается справиться с гневом и чувством предательства, которые пробудили в нём секреты Коё. Сейчас ему лучше, но некоторые его черты уже никогда не будут прежними. Он стал вспыльчивым и раздражительным, как никогда раньше, и до сих пор не может спать по ночам без света. Его по-прежнему пугают некоторые звуки, и он стал ещё бо́льшим параноиком, чем раньше. Дазай уверен, что со временем всё наладится. Он изо всех сил старается подтолкнуть Чую к сближению с сестрой, но у него самого есть свои проблемы с Коё, да и она никогда ему особо не нравилась. Коё была на удивление вежлива на протяжении всего ужина, и даже сейчас она просто сдувает чёлку с глаз, почти не показывая раздражения. — Увидимся завтра? То, что она включила Дазая в свою жизнь, а не холодно игнорировала его существование, можно считать своего рода прогрессом. Боже, по сравнению с тем, что было раньше, он наконец-то чувствует себя желанным гостем. Чуя машет ей рукой, выражение его лица слегка натянутое, ведь теперь ему не нужно притворяться, что он занят, или отвлекаться на других. — Ага. Девушка колеблется, словно хочет сказать что-то ещё, но в конце концов замолкает. Она машет на прощание и уходит. — Передай привет Йосано от меня! — кричит ей вслед Дазай, докуривая сигарету. Он делает ещё одну затяжку, стараясь не поворачиваться к Чуе лицом, чтобы дым не летел в него. Может, он и бывший преступник, но у него есть манеры. Ода подтверждает его слова, подняв руку с того места, где он стоял, прислонившись к водительской двери их машины, и ждал, пока Коё сядет. Она без колебаний садится в машину, и что-то шепчет ему через крышу автомобиля, отчего он улыбается. И вот они с Чуей остаются одни впервые с тех пор, как приехали несколько часов назад. Ну, не совсем одни, потому что где-то в доме есть Рембо, который, возможно, подслушивает или выглядывает в окно, чтобы убедиться, что Дазай не соблазняет его сына или что-то в этом роде. Он и не подозревал, насколько избалованным стал из-за того, что большую часть времени Чуя принадлежал только ему, пока ему не пришлось делить его с кем-то. Часть его души просто хочет свернуться калачиком рядом с Чуей и бесстыдно выпрашивать его внимание, пока внутри не станет тепло и уютно. – Ты не говорил мне, что куришь. — говорит Чуя, устраиваясь поудобнее у него на коленях. Он снова набрал вес, и по тому, как он выглядит, видно, что он идёт на поправку. Осаму же, пожимает плечами. – На самом деле я давно бросил это дело. Это была вредная привычка, от которой я избавился много лет назад. И уже давно не курю. Чуя смотрит на него, и кажется, что его голубые глаза проникают сквозь Дазая, прямо в его душу, читая между строк. Раньше Дазаю было бы неловко, но теперь он чувствует себя... понятым. И любимым. – И что заставило тебя снова закурить? Дазай морщит нос. — Наверное, та часть разговора, в которой ты упомянул, что мы с тобой познакомились благодаря Шуджи. Чуя смеётся над ним, придвигаясь ближе, и смотрит на него невинным взглядом оленёнка, перед которым невозможно устоять. – Всё было не так уж плохо! — дразнит он, — Говоришь так, словно тебя могли съесть заживо. – И это почти случилось. — О, не драматизируй.— усмехается Чуя, протягивая руку, и обхватывая запястье Дазая. Он едва надавливает, но даже от такого легкого прикосновения Дазай сгибается. — Папа может и выглядит пугающе, но я уверен, что ты ему понравился. Поднеся руку Осаму к своему рту, Чуя нащупывает сигарету, и затягивается, не вынимая её из пальцев Дазая. Однако он переусердствовал, и затянулся слишком сильно, явно переоценив свои навыки курения. На секунду его глаза зажмуриваются и начинают слезиться. Затем Дазай быстро убирает руку, и Накахара начинает хрипло кашлять. — Это...— хрипит он между приступами кашля, смахивая слёзы, — совсем не то, что я помню. Ах да. Дазай помнит, как Чуя рассказывал ему о том, что на две недели включил режим «плохого мальчика», за несколько месяцев до выпуска из школы, и во время, большой перемены курил одну сигарету за другой на заднем дворе школы. Однажды он даже, как он сам хвастался, прогулял школу, чтобы пойти в компьютерный клуб, просто потому, что захотел. Какой же он милый. Это не самое ужасное, что можно было сделать в школе, но Дазаю нравится его бунтарский дух, даже если его выходки гораздо менее безобидные, по сравнению с тем, что мог сделать Осаму в подростковые годы. – Ты курил больше года назад. — напоминает он, не в силах сдержать нежную улыбку, — А эти сигареты ментоловые. И с непривычки по горлу бьют сильнее. Оправившись от приступа кашля, Чуя корчит гримасу. – Ладно, курильщик. — бормочет он, снова пытаясь выхватить у него сигарету. — Вообще-то, нужно делиться. Она вкусная. Обычно Дазай делился с ним, но Ода забрал у него пачку, когда уходил, и Осаму сам успел сделать всего несколько затяжек. Тревога в его душе ещё не утихла, и он не уверен, что Чуя не выкурит всю сигарету, в надежде проникнуться настольгией к курению. — У меня есть идея получше. — говорит он, запрокидывая голову и поднося сигарету ко рту. На этот раз он не вдыхает едкий дым, а задерживает его во рту. Вкус у него какой-то странный, что-то среднее между мятой и пеплом. От никотина покалывает язык и кружится голова. Когда Дазай чувствует, что этого достаточно, то опускает подбородок. Свободной рукой он тянется вверх, и нежно прижимает большой палец к нижней губе Чуи. Губы легко раздвигаются, рот приоткрывается, а горящие голубые глаза прикованы к тонкой струйке дыма, выдыхаемой Дазаем, словно это единственное, что он может видеть. С лёгкой ухмылкой шатен наклоняет голову, чтобы лучше видеть, и подаётся вперёд. Они так близко, что их губы соприкасаются, и он чувствует исходящую от Чуи энергию, и желание бо́льшего, чем просто поцелуй. Вместо этого Осаму выдыхает, передавая Чуе струю дыма в ходе нежного поцелуя. Он прикрывает глаза, оставляя их полуоткрытыми, чтобы видеть, как Накахара закрывает глаза. Он делает вдох одновременно с Чуей, и это почти идеальный обмен. На этот раз он не кашляет, вероятно, потому, что одновременно вдыхает воздух, смягчая жжение от дыма. Его вес становится тяжелее, когда он наклоняется вперёд, тянется за дымом, чтобы поцеловать, и одной рукой обхватывает плечо Дазая, словно боится, что тот ускользнёт, если он не будет держаться достаточно крепко. Дазай позволяет их губам слиться в мучительно нежном поцелуе, который не должен быть таким трепетным и полным любви, если в нём чувствуется привкус едкого дыма. Они не целовались с тех пор, как приехали несколько часов назад, и Дазай с удивлением понимает, как сильно ему не хватает возможности просто поцеловать Чую, когда ему этого захочется. Он избаловался, ведь его котёнок всегда рядом, его можно целовать, обнимать и трогать, когда захочется. Но поскольку они находятся в доме его отца, и Артур настоял на том, чтобы они остались на ночь, Дазай целует его коротко и легко. Через некоторое время он отстраняется, не давая Чуе возможности подвести безобидный поцелуй к чему-то бо́льшему, и придерживает его за подбородок. Он проводит большим пальцем по надутым губам Чуи, но это почти так же невероятно эффективно, как и всегда. — Лучше? — спрашивает он, прежде чем Чуя успевает попросить его поцеловать его ещё раз — шатен не стал бы ему отказывать, но он старается вести себя прилично, — и подносит сигарету к своим губам. На этот раз дым почему-то кажется слаще после их поцелуя. Решив немного покрасоваться, Дазай делает затяжку и наполняет рот дымом. Он прижимает язык к нёбу и округляет губы, выдувая крошечную струйку дыма в форме буквы «О», которая рассеивается через несколько секунд. Чуя смотрит на него, и в его глазах сверкает изумление. — Я и не знал, что ты так умеешь. Дазай мычит в ответ, сосредоточившись на том, чтобы сделать следующее колечко дыма, но чуть побольше. Он научился этому много лет назад, когда после ухода из мафии «залёг на дно». Он мало что помнит из того времени, но отчетливо помнит, как лежал на кровати в паршивом отеле, затягивался украденной сигаретой с самым высоким содержанием никотина, какой только смог найти, а его голова кружилась, кружилась и кружилась, потолок был окутан клубами дыма, а зрение застилала пелена. Невыносимый вкус арбузно-лаймового коктейля, водяной пар в носу, влага на щеках и верхней губе. Чуя не просит сделать ещё одну затяжку и, похоже, довольствуется тем, что наблюдает, как Дазай медленно затягивается. Он тёплый, в отличие от раскалённого на солнце воздуха снаружи, а его щёки розовее обычного. Осаму напомнил ему, что нужно нанести солнцезащитный крем перед поездкой, но Чуя его не послушал. За последние несколько недель у него на щеке появилась новая веснушка. Дазай добавляет её на мысленную карту созвездий, разбросанных по его коже. Когда Накахара снова заговаривает, его голос звучит тише и спокойнее. В нём больше нет игривых ноток, и на смену им приходит что-то более сентиментальное. – Спасибо, что согласился познакомиться с моей семьёй. Я знаю, что тебе тяжело даются такие вещи, и ты, наверное, вообще не хотел приезжать, а от разговора за ужином ты наверное чуть не умер от стыда, но мне правда было важно, чтобы ты был рядом. Дазай протягивает руку, чтобы погладить его по щеке, и проводит большим пальцем по новой веснушке. – Не нужно меня благодарить, сладкий. Я рад, что ты познакомил меня с родными. Чуя мычит, прижимаясь к его руке. В комнате слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но его глаза полны таких эмоций, что буквально горят. На этот раз, затягиваясь в последний раз, Дазай снова задерживает дым во рту. Он выходит из его рта тонкими струйками, и он снова вдыхает его через нос, как дракон. Накахара снова смотрит на него, и на этот раз в его глазах мелькает огонёк, который Дазай не сразу замечает. Он придвигается ближе, забирается к шатену на колени, и обнимает его за плечи. – Ты скоро собираешься пойти спать? Резкая смена темы, но Дазай легко с ней соглашается. Завтра у них раннее утро — Рембо упомянул, что хочет кое-что сделать вместе с Чуей, прежде чем они позавтракают. Дорога сюда тоже была долгой, и почти весь вечер был наполнен нервной атмосферой. Он рад, что Чуя сам об этом заговорил, потому что уверен, что не смог бы упомянуть о том, что тоже устал, без комментариев о том, что он стареет. На сегодня с него хватит. Ещё немного, и осколки его самолюбия не собирает никто. На улице нет пепельницы, наверное, потому что Рембо не курит. Дазаю приходится довольствоваться тем, что он гасит окурок о деревянный подоконник слева от себя. Возможно, это грубо, но когда он смахивает пепел, на подоконнике почти ничего не остаётся. Окурки он засовывает в карман, чтобы выбросить потом. Освободив обе руки, он обхватывает лицо Чуи, и наклоняет его назад, чтобы быстро и мимолётно поцеловать. – Пойдём в дом. — бормочет он, тыкаясь носом в щеку Чуи. – Я хочу принять душ перед сном. Накахара ухмыляется. – Можно мне с тобой? Обычно Дазай был бы рад, если бы Чуя присоединился к нему в душе, но не в этот раз. Онии в доме его отца, и Осаму любой ценой хочет держать себя в руках. – Нет. Глаза Чуи становятся большими и круглыми. – Не строй мне глазки, хитрец. — и тут же на его лице появляется недовольное выражение, такое же, как всегда, когда Дазаю удаётся ему что-то запретить. Такое случается не так часто, как следовало бы, но что он может сказать? Ему нравится его баловать. Чуя идёт впереди, бросая через плечо полные надежды взгляды на Дазая, словно тот может передумать, если Чуя будет выглядеть достаточно жалким. Это почти срабатывает, и мужчине приходится отвести взгляд, когда его решимость начинает ослабевать. Не то чтобы он хотел отказать ему в его же день рождения, но их комната буквально через стенку от комнаты Рембо. Если бы они остановились в отеле, как изначально предлагал Дазай — Тогда он был бы рад подарить Чуе оргазм в его день рождения, но они не в отеле. И получается, что они оба в пролёте. Пока Осаму принимает душ, Чуя уходит в спальню. Он даже запирает дверь, чтобы непослушный лисёнок не пробрался в душевую кабинку, и не воспользовался моментом, пока он голый и беззащитный. Душ здесь не такой хороший, как дома: лейка всего одна, напор воды отвратительный, а горячая вода быстро заканчивается, так что он не задерживается. Он не использует кондиционер для волос, решив, что они и так высохнут непослушными и вьющимися, и моется чистой мочалкой с гелем для душа, который они взяли с собой. Не проходит и пятнадцати минут, как Дазай уже направляется в их общую спальню с полотенцем, обернутым вокруг талии. Он не привык брать с собой в ванную одежду, поэтому забыл. Хорошо, что Рембо уснул около часа назад. Комната Чуи… в общем-то, такая, какой он её себе и представлял. На стенах полно постеров с группами — в основном с неизвестными ему хард-рок-группами, — а также с яркими любительскими рисунками. Потолок и стены подсвечены оранжевыми гирляндами, которые приятно освещают пространство. Комната маленькая, так что в ней едва хватает места для двуспальной кровати, придвинутой к окну, небольшого комода, украшенного дюжиной маленьких статуэток и предметов, похожих на призы из старых игровых автоматов, и компьютерного стола с устаревшим монитором. Это мило. Полная противоположность почти минималистичной эстетике комнаты Осаму, где каждый квадратный сантиметр пространства заполнен вещами. Даже на потолке висят медали по дзюдо, перемежающиеся светящимися в темноте наклейками со звёздами. Эта комната пропитана историей. Историей Чуи. Именно здесь он проживал радостные и грустные моменты своей жизни, и эта комната видела его в разных состояниях. Дазай рад, что ему удалось здесь побывать, хотя он и не уверен, что сможет спать на полноразмерной кровати. Спать, свесив ноги с кровати, удобно, только если сам этого хочешь. Кстати, Накахара растянулся на кровати — на зелёных покрывалах и простынях, что немного удивительно, ведь Осаму всегда считал его любителем красного цвета, — и смотрит на него, не сводя глаз с капель воды, стекающих по его груди. Этот взгляд ему хорошо знаком. Достав из чемодана нижнее бельё, Дазай обвиняюще тычет в него пальцем. – Прекрати. Я прекрасно знаю, что ты делаешь. Ты соблазняешь меня. Чуя широко улыбается, ничуть не раскаиваясь. – Я просто смотрю, нельзя что ли? В этом нет ничего плохого. – Некоторые люди могли бы назвать твой взгляд сексуальным домогательством. — фыркает он, натягивая бельё и серые спортивные штаны, в которых собрался спать. — Не пялься на меня. Парень подпёр щёку рукой, и ухмыльнулся, не отводя взгляда. – Но тут столько всего интересного. Он закатывает глаза, хотя втайне рад такому комплименту. С тех пор как он начал встречаться с Чуей, он стал меньше заниматься спортом. Он по-прежнему тренируется, но не так усердно и не так часто, как раньше. А ещё Чуя настаивает, чтобы он полноценно питался три раза в день, и пичкает его конфетами, так что Дазай немного поправился. Его живот стал немного мягче, бёдра — более податливыми, а руки — менее рельефными, чем полгода назад. Поначалу он переживал, что утратил былую привлекательность, но Чуя с энтузиазмом воспринял его новообретённую мягкость, и это творило чудеса с его самооценкой. Дазаю было трудно не чувствовать себя привлекательным, когда Чуя буквально пускал на него слюни в любое время суток. Ему особенно нравилось, когда Осаму демонстрировал, что он по-прежнему так же силён, как и раньше, подбрасывая его вверх-вниз на своем... Нет. Никаких грязных мыслей. Дазай не поддастся искушению. Он подобен непорочному ангелу. Обычно он спит без рубашки, но сегодня не даст Чуе возможности его соблазнить. Он надевает рубашку, и показывает Накахаре язык. – Обломись, рыбка. Сегодня мой член под запретом. — он делает паузу и продолжает чуть более мстительным тоном, — Ты развратник. Знаешь об этом? Это заставляет его рассмеяться, уткнуться лицом в простыни и затрястись всем телом. Дазай не может сдержать ответной улыбки, и подходит к кровати. Он толкает его в бок, заставляя подвинуться. – Двигайся. Кровать и так маловата для нас двоих, даже если не считать твоей привычки занимать всё пространство. – Нет! — обиженно восклицает Чуя, но всё равно переворачивается, и придвигается ближе к стене. – Это ты занимаешь всю кровать из-за своего роста. – А, так вот почему я всегда просыпаюсь посреди ночи от того, что ты вцепился в меня, как будто я вот-вот сбегу? Чуя фыркает, отказываясь отвечать. На самом деле Дазай должен был понять, что это ловушка, потому что, как только он устраивается поудобнее и вытягивается на той стороне кровати, которую занял на эту ночь, рыжик переворачивается и оказывается сверху. Он устраивается у него на бёдрах, нарочито ёрзая, пока не устраивается поудобнее. Большая часть света выключена, за исключением жёлто-оранжевого свечения старых светодиодных ламп под потолком, так что Чуя — это скорее тень, нависшая над ним. Он не может разглядеть его лицо, и вынужден полагаться на осязание, чтобы понять, куда движется Чуя. Впрочем, ему не нужно видеть его, чтобы уловить насмешливый тон в его голосе. – Знаешь, мне даже вроде нравится, когда ты называешь меня развратником. Воображение шатена тут же рисует дюжину различных сценариев, в которых он заставляет Чую нагнуться, лечь на спину, уткнуться лицом в пол и называет его... Нет. Дазай решительно отбрасывает эти мысли и сосредотачивается на... Экономике или росте цен. В последнее время молоко сильно подорожало, это уже никуда не годится. Кто-то должен что-то с этим сделать. Может, премьер-министр. Может, Дазай напишет ему письмо? Расскажет, что происходит в продуктовом магазине, и посоветует, как это исправить. Его руки сами собой ложатся на бёдра Чуи. Он хочет остановить его, чтобы тот больше не ёрзал и не извивался, но на самом деле его большие пальцы впиваются в бёдра парня с такой силой, что на них могут остаться синяки. – Я знаю, что ты делаешь. Он клянётся, что слышит усмешку Чуи. – Я ничего не делаю. Тебе кажется. Я просто хочу поцеловать тебя на ночь, что в этом плохого? Ага, конечно. Когда он так говорит, то никогда не останавливается на одном поцелуе. И все жё, отказ в чём-то таком простом и приятном требует больше сил, чем у Дазая. Тем более, что до его дня рождения остался всего час, а день выдался хорошим. – Иди ко мне.— шепчет он, и его приглушенный голос добавляет интимности этому моменту. Теперь здесь только они, его обволакивает тёплое и тяжёлое дыхание, он слышит знакомые звуки, видит улыбку, которую не может разглядеть, но знает, что она есть. Он потирает бёдра Чуи, но не тянется к нему, и не направляет его движения, а просто позволяет себя поцеловать. Если Чуя захочет его, он точно знает, как это сделать. Еще раз усмехнувшись, парень наклоняется. Одной рукой он упирается в голову Дазая, поддерживая его. Из-за темноты его губы сначала касаются щеки Осаму, чуть в стороне от уголка его рта. Это не вызывает неловкости, как могло бы быть на более ранних этапах их отношений. Вместо этого он наслаждается его нежным дыханием, когда тот медленно проводит губами по его щеке, направляясь к губам. Дазай не может сдержать улыбку, которая расползается по его лицу, и чувствует ответную улыбку на своей коже. Дюжина крошечных поцелуев, которыми он покрывает его кожу на пути к цели, — это дождь из чистой нежности, от которого шатен со вздохом запрокидывает голову. Несмотря на все сомнения Дазая, поцелуй сам по себе не является чем-то провокационным. Это сладкое, нежное прикосновение губ, наполненное мягкими, теплыми чувствами, о которых уже говорилось и которые подтверждаются каждым прикосновением. От Чуи пахнет зубной пастой, и где-то в груди у него раздаётся довольное урчание. Он всё ещё улыбается, вероятно, радуясь своей победе над Дазаем. Он всегда был таким самодовольным, чуть ли не пускал в небо салюты всякий раз, когда ему удавалось соблазнить Осаму. Это мило, и если Дазай иногда делает вид, что ему неинтересно, то только для того, чтобы увидеть его победную ухмылку, когда он в конце концов сдаётся. Но Чуе не обязательно об этом знать. Довольный вздохнув, Накахара опускается на локти. Он упирается ладонями в матрас по обе стороны от головы, Осаму и проводит пальцами по волосам. Он слегка тянет за них, проводит ногтями по недавно подстриженному затылку и чувствует, как Дазай вздрагивает под ним. Всё его тело давит на Дазая, но он ведёт себя сдержанно. Он больше не ёрзает, не трётся, и не дразнит его словами. Давай чувствует только пальцы в своих волосах, когда он целует его снова и снова, словно это единственное, что ему нужно. Шатен расслабляется, склонив голову набок, чтобы было удобнее. Воздух между ними быстро накаляется, каждое прерывистое дыхание задерживается в тесном пространстве между ними. Чуя дышит в том же ритме, что и он, вдыхая на выдохе, и его губы нежно и без колебаний скользят по его губам. Только когда Накахара меняет позу, наклоняет голову и, обхватив нижнюю губу Дазая, неторопливо втягивает её в рот, Осаму понимает, что его провели вокруг пальца. Чуя усыпил его бдительность чувством нежности. То, как Чуя посасывает его губу, — это что-то греховное, и Дазай наслаждается этим поцелуем. Он даже слегка покусывает его нижнюю губу, впиваясь зубами в неё, и слегка оттягивая, чтобы подразнить, а затем словно извиняясь, успокаивая боль медленными зализывающими движениями языка. Накахара по-прежнему не двигается, но в этом нет необходимости, потому что руки Дазая уже сжимают его бёдра. В голове туман, в жилах бурлит удовольствие и желание. Кажется, его сердце бьётся в том же ритме, что и его поцелуй. Медленный, тягучий, обжигающе горячий, он учащается, когда Чуя делает ещё один медленный, неумолимый вдох. Снова сжимая руки, он толкает его бёдрами, чтобы оттолкнуть... Но Чуя держит его крепко, вцепившись в волосы и прикусив губу, и не собирался сдаваться так просто. (На самом деле, Осаму понял, что ему не отвертеться, когда несколько недель назад вернулся домой и увидел, что Чуя читает «Искусство войны». Тогда он лишь усмехнулся, но теперь ему было не до смеха.) – Чуя.— хочет прорычать он, но получается сдавленно и тихо, почти шёпотом. Парень мычит в ответ, удерживая его за волосы, и наконец отпускает губу. Она возвращается на место, слегка пульсируя в такт сердцебиению. Губа опухшая и чувствительная, прохладный воздух приятно щекочет её. Чуя слегка отклоняется влево, его губы медленно скользят по щеке Дазая к подбородку. Он побрился только сегодня утром, поэтому кожа более чувствительная, чем обычно. Он чувствует, как каждый сантиметр его кожи покалывает от поцелуев Чуи. – Осаму... — шепчет он в ответ, слегка прикусывая его за подбородок, и это приятно. Чуя редко называет его по имени, явно предпочитая называть его папочкой, Дазаем или десятком других прозвищ, которые он ему придумал. Не то чтобы Дазаю это не нравилось — боже, ему очень нравится, как его имя слетает с губ Чуи. Шатен с трудом сглатывает комок в горле. Внезапно во рту становится сухо. В комнате работает кондиционер, но ему кажется, что у него солнечный удар. Чуя пользуется его нерешительностью, и спускается ниже, пока не находит то самое место под челюстью Дазая, от которого тот всегда теряет контроль. у того всегда слабеют ноги. Он посасывает это место, дразняще царапая зубами, пока Дазай не начинает чувствовать, как его сердце буквально выпрыгивает из груди. К завтрашнему дню там останется след, Дазай в этом уверен. И он уже чувствует, как он начинает появляться, и единственный способ скрыть его — это замазать тональным кремом или забинтовать всю шею. Всё равно все узнают. Семья Чуи наверняка заметила следы, которые Осаму оставил на ключице Накахары четыре дня назад, так что... Почему он вообще сопротивляется? Была какая-то причина, но теперь она, кажется, не имеет значения, ведь он с трудом себя сдерживает. – Чуя... — снова начинает он, пытаясь привести мысли в порядок. – Если ты хочешь, чтобы я остановился, — выдыхает он ему в шею, его губы обжигают влажную кожу, — то скажи мне об этом. И в этом-то и дело — потому что Дазай не хочет, чтобы он останавливался. Да, им следует остановиться, потому что им не стоит делать этого в данный момент – Но через несколько часов у Чуи день рождения, а Дазай теряет остатки самообладания. Наблюдать за тем, как Чуя становится всё более уверенным в своих желаниях, всё более настойчивым, как он использует знания о Дазае в своих интересах, чтобы дразнить его... Осаму вообще не хочет ему отказывать. Он не говорит этого прямо, и просто сопротивляется, потому что последнее крохи рациональности дают ему понять, что дом отца Чуи – не совсем подходящее место для секса. Но в этом есть своя притягательность — в том, чтобы делать что-то запретное. Что-то опасное. Это возбуждает, как наркотик, заставляет адреналин и редкий страх бурлить в крови. От этого его тело дёргается, выгибается, а после резкого вдоха грудь вздымается. Чуя перехватывает его на полпути, наваливается всем весом, и небрежно прижимает к кровати. Он знает, что Осаму не хочет от его останавливать, а просто следует мнимым приличиям. Дазай практически наблюдает за тем, как угасают последние крупицы его самообладания. В душе он всегда был слабым человеком, и не мог отказать себе в некоторых искушениях, и Чуя – увереннвй в себе, возбуждённый и использующая его слабость для того, чтобы соблазнить, — стал худшей из них. Он ничего не говорит, и впивается пальцами в бёдра Чуи с такой силой, что на коже остаются синяки. Не настолько сильно, чтобы отговорить его, и не настолько сильно, чтобы остановить. Это не помогает, а наоборот – раззадоривает. Чуя прерывисто вздыхает и победно пожимает плечами, как всегда, когда ему удаётся что-то выпросить у Дазая. Это выглядит не так мило, когда он трется задницей о промежность шатена, но, судя по самодовольной ухмылке, он делает это нарочно. Накахара точно знает, что делает с Дазаем, и тот наслаждается тем, что его так хорошо знают, что все его слабости без труда используются против него. Это ощущение смешивается с жаром, с тем, как Чуя медленно покачивает бёдрами, и по его венам разливается пьянящее чувство. – Осаму, — шепчет она ему на ухо, искушая словно сирена, — разве ты не хочешь меня? Конечно, он хочет его. Это и так понятно, и Чуя в этом не сомневается, он просто играет с ним. Использует этот жалобный, хриплый тон, который сводит его с ума, выдыхает слова прямо в чувствительную кожу, чтобы он почувствовал жар. Дазай ничего не говорит, радуясь, что Чуя не видит, как дрожат его губы. В этой игре больше нет места отказам — и Чуя опасно близок к тому, чтобы Осаму сдался под натиском его очарования, но Дазай всё же не хочет, чтобы Чуя ощутил вкус победы так быстро. Шатен молчит и сдерживается, даже когда его бёдра начинают двигаться в такт, подстраиваясь под круговые движения Чуи. Это одна из их любимых игр. Чуя всегда говорит громче, чем думает, и ему нравится выводить Дазая из себя, чтобы услышать непристойности, которые тот скрывает. Он любит дразнить и подначивать его, пока не добьётся своего. А Осаму любит дразнить его, отказывая до последнего. Следующий поцелуй больше похож на укус: зубы грубо впиваются в ложбинку между его шеей и плечом. Это почти больно, и по его спине пробегает электрический разряд. В животе разливается жар, особенно в пространстве между их телами. Трудно думать, когда в комнате вдруг становится так жарко, когда Осаму ощущает каждый удар своего сердца, слышит каждый вздох Накахары, когда он дразняще ёрзает бёдрами. Это даже не кажется чем-то преднамеренным, это просто неизбежно. Как будто Дазай всегда должен был быть здесь, в доме Чуи и в его постели, так же как Чуя всегда должен был быть в его доме и в его постели. При следующем движении бёдрами Осаму встречает его на полпути, подаваясь вперёд. Ему приходится немного раздвинуть ноги, чтобы получить дополнительное пространство для манёвра, из-за чего Чуя вынужден шире расставить свои ноги, чтобы обхватить его. На этот раз, он едва слышно стонет, уткнувшись Дазаю в шею. Он старается вести себя тихо, но у него это никогда не получается — Чуя шумный, и шатену всегда нравится доводить его до предела. С самодовольной ухмылкой, которую Накахара не видит с этого ракурса, игра быстро меняется: теперь цель не в том, чтобы сопротивляться, а в том, чтобы заставить его молить о бо́льшем, стонать, но при этом заставлять его быть тише, потому что они не одни в доме. Если Чуя хочет играть просто ради забавы, то Дазай играет, чтобы выиграть. Несмотря на то, что Осаму уже молча сдался, он ничего не говорит. Даже не шевелится, лишь слегка запрокидывает голову, чтобы дать Чуе больше пространства, и едва заметно покачивает бёдрами. Он собирается заставить его сделать всю работу самостоятельно, ведь это он был инициатором ситуации. Кроме того, есть что-то возбуждающее в том, как Чуя берёт у него то, что хочет. Он слегка раздражается от того, что не получает должной реакции, и с еще бо́льшим напором впивается в кожу Дазая зубами, меняя ритм движений, словно пытаясь шокировать его и заставить отреагировать. Затем он отвлекается, когда удовольствие начинает брать верх, и использует Осаму для своего удовольствия — довольно горячая идея, которая его заводит, — но потом он вспоминает, что должен соблазнять его, а не просто использовать. Это мило. И горячо. Дазаю это нравится, и он буквально вибрирует от нарастающей страсти. Одна рука Чуи скользит под его рубашку, скользит по животу, и поднимается к груди. С тех пор, как Чуя узнал, откуда у него татуировки, то стал с каким-то странным увлечением водить по ним пальцами, надавливая пока выцветшие красные чернила не покроются едва заметными красными отпечатками пальцев. Пока история его прошлого, запечатанная на его коже, не будет покрыта историей настоящего. – Я хочу оседлать тебя. — бормочет Чуя ему в ключицу, другой рукой оттягивая воротник рубашки так, что того вот-вот порвутся нитки. Он произносит это как угрозу, прижимаясь к Дазаю бёдрами, словно тот должен его отговорить от этой идеи. Он этого не делает. — Ну давай. — говорит он нарочито низким и спокойным голосом, стараясь, чтобы в нём слышалась скука. Он медленно двигает бёдрами вверх, и его охватывает самодовольное предвкушение, когда руки Накахары сжимаются на его рельефном прессе. — Покажи мне, как сильно ты меня хочешь. Кажется, это стало последней каплей, потому что он издаёт сдавленный звук. В следующий момент проворные пальцы скользят вниз по его груди, и цепляются за пояс спортивных штанов. Дазай, который, по его собственным словам, пытался вести себя как подобает гостю, надел под спортивные штаны нижнее бельё. Когда Чуя вспоминает об этом, он издаёт недовольный звук, словно его обидели, и стягивает штаны вместе с бельём. Это значит, что ему придётся отпустить шею Чуи и приподняться для того, чтобы помочь ему. Оранжевое освещение падает на лицо Чуи, превращая его глаза в тёмную бездну, и отражаясь в изгибе его ключиц. Теперь он замечает, что на нём одна из рубашек Дазая, и она ему велика. Воротник постоянно сползает с одного плеча, а полы рубашки собираются на бёдрах Чуи, и закрывают их. Его волосы, недавно подстриженные под каре, как у Дазая, буйным рыжим водопадом рассыпаются по подбородку. Он выглядит прекрасно, охваченный страстью и нетерпением, пока стягивает с Дазая штаны, а с себя – боксёрки. Их рубашки остаются надетыми — потому что Дазай не невежа, он не станет раздеваться догола в чужом доме, а Чуя слишком хорош в его рубашке, чтобы даже думать о том, чтобы её снять, — но рубашка Осаму задралась до подмышек. Руки Дазая сами собой опускаются на бёдра Чуи, когда он снова оказывается сверху, обнаженный ниже пояса. Он гладит его кожу, проводит пальцами вверх и вниз, любуясь игрой мышц под нежной кожей. Его пальцы исчезают под подолом рубашки, и по спине пробегает дрожь. В комнате, кроме них, никого нет, освещение приглушённое, но он торопливо прикасается к скрытым местам, где его рук не видно. И ощущение того, что они делают что-то запретное и неправильное разжигает в них настоящий пожар. Когда Чуя наклоняется вперёд, он ожидает поцелуя. Даже приподнимает подбородок, прикрывая глаза. Его большой палец упирается во внутреннюю поверхность бедра Осаму, прямо в то место, которое обычно болит после того, как он доводит Чую до оргазма. Нога в ответ подрагивает. Вместо этого рыжий самодовольно ухмыляется, глядя Дазаю прямо в глаза, и упирается одной рукой в его плечо. Другая рука скользит под свободную подушку, пальцы шарят по простыням. Найдя то, что искал, он торжествующе поднимает предмет над головой. Дазаю не нужен свет, чтобы понять, что у него в руках. Он может определить это по форме и запаху. Это лубрикант, один из их любимых. — Ты все спланировал. — обвиняет он Чую, не в силах сдержать радостные нотки в голосе. Улыбка Чуи сверкает в свете ламп, и в ней сквозит озорство. Он никогда не умел притворяться невинным, да и не особо старался. В любом случае озорство ему к лицу. Осаму впивается пальцами в его бёдра так, что наверняка останутся синяки. Чуя нависает над ним, его эрекция скользит по члену Дазая, пока тот извивается от удовольствия. Смазка открывается с тихим щелчком, и обычно тихий звук кажется слишком громким в тишине комнаты. Лицо Дазая пылает. – Не упрекай меня в этом. — тихо шипит он. — Ты же знал, что так просто я не сдамся. Чуя даже не утруждает себя тем, чтобы подумать над тем, что может сказать Дазай. Он заранее знает ответ. – Знал. Может, Дазаю стоит иногда говорить Чуе «нет», и не поддаваться его капризам так быстро. Очевидно, что его малыш слишком привык получать всё, что хочет, и когда хочет, и это его избаловало. – Вот видишь? Так что упрекать меня в шалости не имеет смысла. – бормочет Чуя. В комнате витает аромат искуственной вишни — Чуя порядком устал от смазки с запахом клубники, и потребовал, чтобы они попробовали новые ароматы — в воздухе и тихих звуках спящего пригорода снаружи это больше похоже на признание, чем на утверждение. В груди поднимается какое-то чувство, слишком сильное и теплое, чтобы его можно было игнорировать... Он шипит, когда пальцы Чуи, только что смазанные лубрикантом, который он тайком нанёс, обхватывает член Осаму. Смазка холодная и скользкая, от неё по коже разливается пьянящее покалывание. – Я знаю, что ты не можешь мне отказать. — говорит Накахара, и это абсолютная правда, особенно когда он так медленно проводит рукой по его члену, что, Дазаю кажется, словно он чувствует каждую линию на своей ладони. – И знаю, что ты меня хочешь. Он всегда его хочет, смысла скрывать нет. И теперь он разрывается между растущим желанием перевернуть Чую, прижать его к кровати, и сделать то, что они оба хотят, между тем, чтобы продолжать притворяться, что ему всё равно, разрывается между осознанием того, что им нужно вести себя тихо, и тем, что ему уже плевать на шум, который они могут создать, если Осаму его не остановит... Накахара кладёт свободную руку ему на плечо, решительно пресекая любые попытки сесть или перевернуться. Если он хочет, чтобы всё было именно так — Дазай лежит на спине, задрав руки и задрав полы рубашки, чтобы можно было разглядеть мягкие тени, собирающиеся между его бёдер, — значит, так оно и будет. Когда он решает, что Дазай достаточно скользкий, он приподнимается, чтобы занять удобное положение. Он меняет хват, просовывая руку себе за спину и между ног, чтобы надежно удерживать Дазая. Когда он начинает надавливать, его руки взлетают к бедрам и не дают ему опуститься ниже. Если он ничего не упустил, Чуя даже не притронулся к себе, и как бы Дазаю ни нравился грубый секс без прелюдий, он не хочет на самом деле причинять Чуе боль. Чуя дергается в его хватке, его голова резко опускается вниз. Это слишком легко дается, его тело без сопротивления принимает вторжение. Ему даже не нужно напрягаться, чтобы Дазай вошел в него еще на дюйм. Головка входит в него целиком, и Дазай чувствует до дрожи приятные ощущения. — Ты... — начинает он, сжимая кулаки, но Чуя одним резким движением опускается на его член. Слова застревают у него в горле. В ушах звенит. Чуя самодовольно ухмыляется, глядя на него сверху вниз. – Я...— соглашается он, одним коротким дразнящим движением приподнимаясь, а затем снова опускаясь. Его ягодицы с тихим шлепком ударяются о бёдра, что кажется слишком громким для такого времени суток. Дазай хватается за его бёдра, запутываясь пальцами в рубашке, и чувствует, что сходит с ума. Должно быть, маленький лис подготовился, пока Осаму принимал душ, и от этой мысли перед глазами встаёт картина: Чуя достаё смазку из своей сумки, достает её, быстро мастурбирует, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не издавать звуков, потому что у него мало времени и он не хочет, чтобы Осаму его застукал. Эта мысль очень возбуждает. Чуя задаёт ритм, медленный и глубокий, ёрзая на его члене, не поднимаясь ни на дюйм. Он доводит их обоих до исступления, двигая бёдрами, пока не находит оптимальный угол, и не придерживается его. Из-за тусклого освещения и рубашки его фигура кажется размытой, на хлопке играют оранжевые блики, отбрасывая движущиеся тени. Но шатен знает его, и ему не нужно видеть его, чтобы знать, как ритмично напрягаются мышцы его живота, а кости бёдер двигаются под кожей, словно волны. Необязательно его целовать, чтобы почувствовать тепло его дыхания, не обязательно прикасаться к нему, чтобы понять, как быстро бьётся его сердце, не обязательно прикасаться к его члену, чтобы понять, какой он твёрдый. Дазай знает его как облупленного, и мог бы узнать его по одному прикосновению. Он видел его в сотнях ситуаций, и эта игра в таинственность и скрытность выводит Осаму из себя. В кои-то веки ему нечего сказать. Он редко теряет дар речи, но сейчас в голове у него только рёв пламени и повторяющееся имя Чуи в голове. Его бёдра непроизвольно дёргаются вверх, превращая следующее движение в полутолчок. Чуя сбивается с ритма, его голова запрокидывается, он прерывисто дышит. Следующий толчок становится жёстче, вторя их обычной грубости. Дазаю приходится отпустить одно бедро, чтобы дотянуться до верха, и рубашка снова падает вниз. Когда его пальцы касаются подбородка Чуи, он опускает взгляд. Дазай крепко зажимает его рот ладонью, потому что знает, что Чуя не станет сдерживать стоны. Даже его прерывистое дыхание сейчас слишком громкое, и от каждого движения на кровати Дазай внутренне вздрагивает. – Ты должен вести себя тихо. — выдыхает он, впиваясь пальцами в скулы и челюсть Чуи, пока тот не вырывается из его хватки. Его горячее дыхание обжигает тыльную сторону ладони. Он чувствует, как его губы расплываются в улыбке, скользя по ладони. Накахара сжимается вокруг него, его бёдра двигаются в бешеном ритме. Удовольствие растекается по нему, как дым, сворачивается внутри и наполняет его до такой степени, что даже прикосновение икроножной мышцы Чуи к его бедру кажется электрическим разрядом. Он тянется к нему, потому что в этой игре главное — не выносливость, а скорость, быстрота и грубость, чтобы получить желаемое как можно быстрее. Чуя уже всё понял, и его движения ускоряются. Он поднимает руку, и обхватывает пальцами запястье Дазая. Он не пытается оттащить его или убрать руку. На самом деле он с удивительной силой удерживает его руку на месте, впиваясь пальцами в предплечье, словно хочет почувствовать его силу. Его дыхание учащается — отчасти потому, что он ускоряется, стремясь к удовольствию, но ещё и потому, что ему трудно дышать. Он не может дышать ртом, который прикрыт ладонью, и с трудом вдыхает горячий воздух через нос. Если его голова ещё не кружится, то скоро это сделает. Шатен ухмыляется, не давая ему ни секунды передышки. Чуя в любом случае любит, когда ему перекрывают кислород, — он буквально тает, когда Дазай слегка его придушивает. Это другая форма ограничения, с которой они раньше не сталкивались. Но она всё равно эффективна, судя по тому, как дрожат его бёдра. Схватив его за руку, Дазай притягивает его к себе. Он хочет поцеловать его, но для этого ему пришлось бы убрать руку с его рта, поэтому он просто притягивает его к себе, пока они не оказываются лицом к лицу. Глаза Чуи огромные, почти полностью чёрные в темноте. Они влажные, полные отчаяния и смотрят на Дазая с немой мольбой. Осаму не делает ничего из того, чего, вероятно, хотел бы от него добиться Накахара, — например, не переворачивает его, не прижимает к кровати и даже не набрасывается на него. Чуя всегда хочет бо́льшего, чем может себе позволить. Вместо этого он тянет его вниз, пока не оказывается с ним лицом к лицу. Другой рукой он снова обхватывает его за бедро, и заставляет двигаться быстрее, не обращая внимания на приглушенный стон Чуи. – Давай. — выдыхает он в тесное пространство между ними, — так тихо, чтобы не заглушить влажные звуки их тел, сливающихся воедино. Ты хотел соблазнить меня, и у тебя это получилось. Так что, не жалуйся на последствия. Чуя издаёт сдавленный звук и кивает. Он ускоряет темп, при каждом удобном случае слегка подпрыгивая, и яростно раскачиваясь на бёдрах, когда ноги устают. Рубашка полностью сползает с его плеча, обнажая покрасневшую и вспотевшую кожу. – Маленький развратник. — рассеянно произносит Дазай, и в его голосе сквозит слишком явная неприязнь к этому слову. Он жадно наблюдает за тем, как работает Чуя, напоминая себе, что он не может пошевелиться, что бы ни подсказывало ему жгучее возбуждение, потому что будет слишком шумно. Есть некое удовлетворение и радость в том, чтобы сдерживаться, бороться со своими желаниями и побеждать. Это усиливает удовольствие от ощущения жара тела Чуи, от животного наслаждения от того, что использует он, и используют его. Следующий вздох Накахары ещё более прерывистый, чем предыдущий, и он содрогается всем телом. Его тело реагирует на прикосновения, обволакивая член Дазая, словно самая сладкая награда. Под рубашкой виднеется движущаяся тень, его собственная эрекция подрагивает от нарастающего удовольствия. Ему всегда нравился этот сладкий стыд от того, что его нежно и с любовью унижают. Он любит вести себя развратно для Осаму. Спустя ещё несколько минут, наблюдая за тем, как Чуя всё отчаяннее извивается под ним, Дазай наконец решает проявить милосердие. Поднеся свободную руку ко рту, он слизывает мокрую полоску. При желании он мог бы воспользоваться смазкой, но тогда ему пришлось бы отпустить Чую, а это плохая идея. Из-за его громких стонов их точно застукают. В любом случае, он почти выдал их, издав громкий стон, когда скользкая от слюны рука Дазая скользнула ему под рубашку и обхватила член. Они оба замирают, их сердца бьются так громко, что в доме не слышно ничего, кроме их собственного прерывистого дыхания. Дазай не может понять, что ему послышалось: скрип кровати, скрип половиц или кто-то идёт по коридору, но они с Чуей смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами, едва ли не вплотную, и ждут, что может случиться дальше. Боже, Дазай слишком стар для этого, но он никогда такого не делал, и от этого чувствует, как азарт течёт по его венам, смешиваясь с кровью. Когда долгое время ничего не происходит, Чуя прерывисто вздыхает. Похоже, это сигнал к тому, чтобы снова начать двигаться, медленно покачивая бёдрами. Осаму не знает, сколько времени прошло — наверное, не так уж много, особенно по сравнению с тем, сколько времени у них обычно уходит на секс, — но каждое мгновение кажется растянутым, тягучим, как патока, оно становится всё длиннее, и в воздухе нарастает опасное напряжение, грозящее лопнуть. Когда Чуя приподнимается — медленно, мучительно медленно, так что Дазай чувствует каждый сантиметр его тела, который высвобождается из-под него, — он переворачивается, чтобы встретить его. Огненное наслаждение пронзает его, такое сильное, словно в груди пылает солнце. Он задает темп, впиваясь пальцами в лицо Чуи, и удерживая его на месте, пока тот не понимает намёк и не наваливается на него сверху. Всё происходит не так быстро и жёстко, как хотелось бы им обоим: каждый раз, когда он упирается ногами в кровать, она предательски скрипит, а каждый раз, когда их тела соприкасаются, это звучит непристойно громко, — так что ему приходится довольствоваться быстрым, поверхностным ритмом, выходя из Чуи всего на пару сантиметров, чтобы тут же войти. Накахара снова тяжело дышит, он почти без сил лежит на Дазае, растянувшись между его коленями на матрасе, уткнувшись лицом в ладонь Дазая. Он весь дрожит, его тело напрягается волнами, бёдра опускаются, как будто он хочет, чтобы его оттрахали еще жёстче. Он близок к оргазму. Это видно по его отсутствующему взгляду, как будто он настолько сосредоточен на своём удовольствии, что остального мира для него просто не существует. Дазай ускоряет движения руки на его члене, лаская его так, как ему нравится — быстро, жёстко и немного грубо. Чуя вздрагивает, и приглушенно вскрикивает, закрыв рот рукой. Его губы шевелятся, тщетно пытаясь что-то сказать. Наверное, он произносит имя Осаму, или зовёт его папочкой. Дазай доводит его до предела, как можно быстрее подводя к краю и сталкивая вниз. В какой-то момент Чуя выгибается на нём, его спина напряжена, глаза влажны, и Дазаю кажется, что он вот-вот закричит. — Ш-ш-ш...— лихорадочно шепчет он, притягивая его к себе, чтобы прошептать на ухо. Он не может остановиться, когда Чуя так дрожит и извивается под ним, а он так близко, что уже не может сдерживаться... Ногти впиваются в его предплечье с такой силой, что становится больно. Он шипит, и в ответ на ощущение боли от ногтей, делает ещё более резкий толчок, балансируя на грани между удовольствием и болью. Он чувствует, как его тело реагирует на чрезмерную стимуляцию, а Чуя пытается одновременно отстраниться и придвинуться ближе. Каким-то образом рыжему удается открыть рот достаточно широко, чтобы вцепиться зубами в перепонку между большим и указательным пальцами Дазая. Он сильно сжимает зубы, свободной рукой проводит по груди, и слёзы наконец льются по его щекам. Ощущений слишком много, Чуя, сжимающийся вокруг него горячими волнами, влажность его руки, чувствующий, как Накахара задыхается и дрожит над ним, при этом зная, что должен вести себя тише, но судя по всему, ему уже плевать, потому что он близок к оргазму. Их не волнует, что кровать скрипит слишком громко, и ладонь Дазая убирается со рта Чуи, и его сдавленные вздохи и стоны начинают наполнять комнату, но Осаму больше не видит смысла его затыкать, потому что сам вот-вот кончит. Он тянет Чую вниз, и впивается зубами в его нижнюю губу, чтобы ощутить вкус того, как он задыхается в ответ, и его тело напрягается, и Дазай чувствует, что не может дышать от того, что приятные ощущения смешиваются с близостью Чуи – Оргазм обрушивается на него, как волна облегчения, напряжение нарастает до предела, а затем спадает. Удовольствие пульсирует в бёдрах, и поднимается по позвоночнику, ошеломляя своей силой. По ощущениям, оргазм длится вечно, и он не может перестать дрожать, а Чуя, кажется, не может перестать прижиматься к нему. Когда он наконец берёт себя в руки и отпускает губу Чуи — он уже знает, что завтра она опухнет и на ней останется синяк, а на внутренней стороне губы, вероятно, останется след от его зубов, — кажется, что это последнее напряжение, которое ещё сдерживает Чую. Вздохнув, он падает на Дазая, обмякает, и зарывается носом в его шею, чтобы перевести дух. Он всё ещё дрожит, но почти по мурлыкающему звуку, который он издаёт, становится ясно, что он очень доволен. Как и следовало ожидать. Маленький хитрец получил именно то, чего хотел и на что рассчитывал. Осаму крепко обнимает его, положив подбородок ему на макушку, и запустив руку под рубашку, чтобы нежно погладить по спине. Он устал, хотя ещё не так поздно. Дорога сюда была выматывающей, а из-за всей этой суеты и планирования он не смог выспаться, как следует. Он устраивается поудобнее, прижимает Чую к груди, словно свою любимую плюшевую игрушку, закрывает глаза, и его накрывают волны усталости, которые начинают утягивать его на дно... И тут, конечно же, Чуя начинает ёрзать. – Куда ты? — ворчит он, тщетно пытаясь удержать Чую, который вырывается из его рук. Накахара фыркает. – Я хочу убрать беспорядок, который мы здесь устроили. Если подумать, это хорошая идея — он уже чувствует, как выскальзывает из Чуи, и ощущает приятное тепло между ног, — но на тумбочке лежат влажные салфетки, и их, наверное, будет достаточно, да? Ему уютно и хочется спать, и он не хочет, чтобы Чуя уходил. — Просто воспользуйся салфетками. — ворчит он, переворачиваясь на бок, и с тоской наблюдая, как Накахара встаёт с кровати, и с лёгкой гримасой натягивает потрёпанные шорты. Если бы они были дома, он бы просто не стал их надевать, но они в гостях, так что... — Можешь поспользоваться сам, если хочешь. — говорит он, бросая на него раздраженный взгляд. — Но помимо уборки мне нужно в туалет. — Не-е-ет... — скулит Дазай, но, поскольку он влюблён в самого злого и бессердечного котёнка на свете, Чуя даже не смотрит в его сторону, и выходит из комнаты. Он даёт себе секунд десять на то, чтобы посокрушаться над несправедливостью ситуации, а затем принимается застилать постель. В целом простыни были относительно чистыми, так что на то, чтобы привести их в порядок, ушло не так много времени. Осаму как раз успевает закончить и лечь обратно, как он слышит, что в уборной спустили воду, а потом в коридоре раздаются шаги Чуи — он явно старается не шуметь, но всегда ходит так, что пол аж трясётся. Дазай начинает успокаиваться... Но затем в коридоре громко хлопает дверь. – Чуя? Ты не спишь? Твою мать. Как же не вовремя. – О! — удивленно вскрикивает Чуя, после чего поспешно и подозрительно усмехается. Пап, а ты чего не спишь? – Не мог уснуть. Из-за какого-то шума. Ты, случайно, ничего не слышал? — сухо спросил Рембо. Шатен прижимает ладони к глазам, и мечтает о быстрой смерти. Голос Чуи тут же взлетает на целую октаву, и Дазай, к сожалению, живо вспоминает, что никто никогда не учил его врать с каменным лицом. — Шум? О, это наверное, моя вина. Я принёс в комнату бутылку вина, но потом выпил его слишком много, и само собой, мне захотелось в туалет. По пути я взял бутылку, с собой чтобы отнести её на кухню, но пролил немного вина на шорты, и поэтому они мокрые. Я знаю, что пятно трудно разглядеть, потому что ткань чёрная. Прости, что разбудил. Боже, Рембо так и будет слушать неубедительную ложь Чуи, или всё же заткнёт его? Дазай в отчаянии. – Заткнись, Чуя.— бормочет он, глядя в потолок, чувствуя, что его шансы уехать не покалеченным, если и вовсе не убитым стремятся к нулю. – Пожалуйста, просто закрой рот. Каким-то чудом, Накахара справляется, но на смену его бессвязной речи приходит ужасно неловкое молчание, которое длится так долго, что даже Осаму начинает нервничать, хотя косвенно перед Рембо сейчас позорится не он. — Я понял. — наконец произносит Рембо таким сухим голосом, что Дазай почти чувствует вкус пыли. Затем, уже громче: — Но в следующий раз, будь пожалуйста потише, ты всё-таки не один в доме. Спокойной ночи, Чуя. Дазай, скорее всего, умрёт на месте, если еще хоть раз встретится взглядом с Рембо. Чуя спасается бегством, проскальзывает обратно в комнату, и прижимается спиной к двери. Его лицо красное, глаза широко раскрыты. — Думаешь, он знает, что мы... О боже мой. – Такими темпами, я скоро получу инфаркт.— без лишних слов заявляет он, проводя руками по лицу. — После этого я не смогу смотреть в глаза твоему отцу. И мы больше никогда не займёмся сексом. Как тебе идея уйти в монастырь? — Ты немного драматизируешь. — отвечает он, закатывая глаза, идя по комнате, и снова ложится на кровать. На этот раз на нём чистое и сухое нижнее бельё. — Он даже ничего такого не подумал. — О, он точно что-то подумал.— бормочет шатен, снова обнимая его, и сжимая слишком крепко, в качестве мелкой мести. — Ты вредишь моим нервам. Чуя снисходительно похлопывает его по боку с нескрываемым сочувствием. — Они у тебя крепкие. — просто говорит он. Ну и кто такой Дазай, чтобы ему перечить? Он вздыхает, радуясь, что у него есть хотя бы несколько часов, чтобы морально подготовиться к тому, что может произойти утром. Он засыпает, уютно устроившись под одеялом, и полуобняв Чую, чтобы тот не ёрзал.

***

Завтрак, за неимением лучшего слова, превращается в сущий кошмар. В воздухе висит неловкое, затянувшееся напряжение. Чуя болтает обо всём, что приходит ему в голову, — от своей дружбы с Юан, до планов вернуться на учёбу в университет осенью. Рембо невозмутимо наблюдает за происходящим с неизменным выражением лица, методично нарезая пищу столовыми приборами. Он почти не смотрит на Дазая, и никак не реагирует на то, что говорит его сын. Атмосфера достаточно неловкая. И ситуация становится ещё хуже, когда появляется Коё, и уводит Чую, чтобы они могли побыть наедине. Коё приглашает Осаму пойти с ними, и он очень хочет согласиться, но... Он пообещал себе, что сделает это до того, как им придётся уехать. Сейчас или никогда. Когда он отказывается и говорит, что хочет поговорить с Рембо наедине, Чуя, который после похищения стал слегка параноидальным, подозрительно щурится. Он не верит, что Осаму хочет завести светскую беседу с его отцом. Дазай выпроваживает его за дверь, положив руки ему на плечи, и поцеловав в лоб. Когда входная дверь захлопывается, звук кажется зловеще громким и окончательным. Натянуто улыбнувшись, Дазай поворачивается к Рембо. Тот смотрит на него, и ничего не говорит. Ему и не нужно ничего говорить, он не глупый, и наверняка догадался, по какой причине ночью в комнате Чуи было шумно. — Я знаю, — начинает шатен, глубоко вздыхая для храбрости, — что мы с вами знакомы недолго и, наверное, я произвёл не самое лучшее впечатление... По невозмутимому взгляду Артура становится ясно, что Дазай прав, и явно произвёл не самое лучшее впечатление. Рембо подносит ко рту ещё один кусочек яичницы с рисом, и медленно жуёт. Дазай вспотел. Боже, ну почему он решил сделать это сейчас? Он хотел сделать всё правильно, хотел сделать всё как надо, пока был здесь, но теперь он меняет своё решение. Он мог бы спросить позже, мог бы приехать ещё раз, но он уже начал, так что теперь отступать будет глупо. – Я знаю, что сейчас... наверное не самый подходящий момент, но я хотел бы попросить у вас разрешения...