Bad Habits

Но на этот раз он не может оставить всё как есть. Он не может выбросить эту мысль из головы, не может перестать о ней думать, и она просто не даёт ему покоя. В разгар пары он вдруг задумывается о том, в какую школу в итоге пойдёт эта девочка. Захочет ли она поступать в университет, и сможет ли в принципе поступить, учитывая сомнительную полулегальную деятельность Оды в качестве приёмного родителя. Не окажется ли она в итоге в мафии, потому что у неё просто не будет другого выбора? Будет ли у неё возможность узнать другой мир без крови и насилия? В конце концов, ему удаётся уговорить Коё прислать ему фотографии этой девчушки. В ответ она пару часов оставляет его просьбу без ответа, а потом присылает эмодзи с задумчивым выражением лица, но в конце концов сдаётся. А потом, он пару дней суеверно разглядывал эти очаровательные фотографии, особенно ту, где на лоб девочке приклеили наклейку резиновой уточки, и она косила глазом, пытаясь на неё посмотреть. Он не... скрывал это от Дазая, но не упоминал об этом с самого первого дня и начинал понимать, что не испытывает просто стресса из-за сложившейся ситуации. Да, это по-прежнему его расстраивает, и он по-прежнему испытывает сочувствие и гнев по отношению к людям, которые должны были быть рядом с ней, но в силу определённых обстоятельств не смогли. Но... Чем дольше он сидит, тем яснее понимает, что на самом деле хочет ребёнка. Сама по себе эта мысль не так уж удивительна — он всегда хотел семью, в которой бегали бы один или два малыша. Не слишком много, но достаточно, чтобы в доме всегда было тепло и уютно. Но что удивительно, так это то, что ему двадцать один год, он уже почти три года встречается с одним и тем же мужчиной и вдруг понимает: Я хочу ребёнка. Я хочу воспитывать этого ребёнка вместе с Осаму. Он представляет себе раннее утро: Дазай готовит завтрак, а рядом с ним — маленький шеф-повар. Они отводят ребёнка в школу, учат Йоко, как аккуратно и бережно играть с кем-то гораздо меньше себя. Они обустраивают свободную спальню, окрашивая её в розовый, оранжевый и жёлтый — цвета закатов и рассветов. Дазай сидит за кухонным столом, и помогает ребёнку с домашним заданием по английскому, а Чуя — с математикой. Всё это ощущается так по-домашнему, что Чуя начинает скучать по той атмосфере, которой пока ещё нет. Он хотел бы, чтобы его фантазии воплотились в реальность. А может, он слишком торопиться? Может, на самом деле, они оба не готовы к такому ответственному шагу? Осаму его первый парень, и, хотя они встречаются уже довольно долгое время, Чуя понимает, что по большому счёту три года – это не так уж и долго. Они даже не женаты. Несмотря на то, что они как бы негласно договорились, что их жизнь будет по-прежнему планироваться и строиться вместе — Дазай уже поговаривал о том, чтобы в конце концов переехать в дом побольше, — они никогда не обсуждали настолько далёкое будущее и то, что будет дальше. По крайней мере, всерьёз, и уж точно не в таком ключе. Самое серьёзное обязательство, о котором они говорили, — это завести ещё одну собаку. Накахара понимает, что это серьёзный шаг. Дети — это большая ответственность для всех участников процесса. И он знает, что он молод, и ещё даже не окончил университет, у него мало жизненного опыта и возможностей стать по-настоящему независимым. Чем больше он об этом думает, тем больше находит логических причин, по которым им не стоит этого делать. Дазай хорошо ладит с детьми, но он никогда не говорил, что хочет ещё одного ребёнка. У Осаму уже есть сын. У них нет места. Чуя молод, и возможно, немного импульсивен в своих желаниях. На воспитание ребёнка уйдёт много времени, сил и денег. И всё же, он не может избавиться от этой мысли. Он не может избавиться от ощущения, что его сердце вот-вот разорвётся, когда он просыпается после сна, настолько обычного и домашнего, что ему становится почти неловко. Он не может удержаться от того, чтобы не смотреть на пару, идущую по улице, держа за руки своего ребёнка, и не думать: У нас мог бы быть ребёнок. Мы могли бы так же держать его за руки. Чуя не может удержаться от того, чтобы не пересматривать семейные фильмы, те, где дети появляются неожиданно. Не может удержаться от того, чтобы не скролить ленту соцсетей с фотографиями счастливых семей с детьми, и не мечтать о таком же счастье. Когда он наконец заводит разговор об этом с Юан — ему нужно выговориться, даже если он пока не готов поговорить об этом напрямую с Дазаем или Коё, — в отношении себя она морщится при мысли о детях, но с энтузиазмом соглашается стать «тётей» для возможного ребёнка Чуи. А потом она показывает ему аккаунт в ещё одной из соцсетей, где публикуются видео с очаровательным малышом, которого наряжают в самые милые костюмчики, и отводят в детский сад. Излишне говорить, что этот разговор, к которому он готовился, твёрдо рассчитывая, что его отговорят от идеи завести детей, только раззадорил его. В конце концов он пытается деликатно поднять эту тему находясь с Осаму наедине. Он ждёт, пока они не окажутся в постели, расслабленные и восстанавливающие силы после откровенно марафонского секса, и только тогда заводит об этом разговор: – Осаму, а ты хотел бы ещё детей? Ладно, возможно, деликатность — не самая сильная его сторона, судя по тому, как удивлённо взлетают брови Дазая. Он даже отстраняется, чтобы посмотреть на него, и моргает, словно не понимает, о чём Накахара говорит. Сгорая от смущения, Чуя борется с желанием съёжиться. Если он попытается отшутиться, будет только хуже, так что ему остаётся только продолжать разговор, хотя это определённо не то, как именно он хотел поднять эту тему. Он хотел вести себя непринуждённо, равнодушно и не слишком заинтересовано, а не... так явно. — Я как-то об этом не задумывался. — говорит Дазай через минуту, отпуская Чую, чтобы потянуться, и с долгим вздохом размять спину. При этом он вытягивает пальцы ног, и напрягается до дрожи, чем очень напоминает Баки, когда тот потягивается. Это мило. Чтобы отвлечься, Чуя тянется за влажными салфетками, которые лежат на прикроватной тумбочке. Он начинает вытирать кожу между бёдер и на самих бёдрах, где всё ещё видны следы смазки. Ему нужно будет пойти в душ, но сейчас он делает самую малость, чтобы не чувствовать себя грязным. – Но ты не против? Осаму, как правило, довольно решительный человек. Если он чего-то хочет или не хочет — что случается редко, учитывая, что он в целом нейтрально и равнодушно относится ко многим вещам, — он говорит об этом прямо. Иногда Чуе удаётся уговорить его изменить своё мнение, приложив немало усилий, но если Осаму действительно чего-то не хочет, его уже нельзя переубедить. Так что тот факт, что он не отказался от этой идеи прямо, что-то да значит. Дазай протягивает руку, чтобы Накахара вытер липкие остатки между его пальцами, и смотрит на него. Его взгляд не дрогнет, сколько бы раз Чуя ни поднимал глаза, и ни отводил их в сторону, не в силах поддерживать зрительный контакт во время этого разговора. Ему кажется, что он строит воздушные замки, которые могут быть Дазаю не по душе. – Не знаю.. — осторожно отвечает шатен ровным и спокойным голосом. В нём нет ни интонации, ни подтекста, и от этого Накахара нервничает ещё сильнее. Если бы Дазай был против этой идеи или, наоборот, бы воодушевлён, он хотя бы знал, чего ожидать от этого разговора. Как бы то ни было, сейчас он вообще не знает, что и думать. – Почему? – он продолжает, убирая руку, когда становится очевидно, что он использует это как предлог, чтобы избежать разговора. – Это из-за девочки, которую приютил Ода? Чуя корчит гримасу, выбрасывая использованную влажную салфетку. Дазай знает его достаточно хорошо, чтобы за считаные секунды понять его настроение. – Нет... — ворчит он, но тут же меняет ответ на неохотное: – Вернее, да. – когда Накахара поднимает бровь Откинувшись на кровать, он подкладывает подушку под грудь, и упирается в нее подбородком. Его нога упирается в икру Дазая, и он наслаждается этим простым прикосновением, собираясь с мыслями, чтобы не выставить себя дураком. Не то чтобы он думал, что Осаму осудит его или, что еще хуже – посмеётся над ним, но это всё равно важный разговор, и он хочет, чтобы всё прошло гладко. Он хочет сказать то, что хочет, при этом не мямлив. – Честно говоря, дело не в ней. — вздыхает он, глядя в потолок, потому что не может вынести выражения лица Дазая. — Просто...она стала неким толчком к осознанию. Когда я увидев её, то понял, что... хочу детей. Хочу ребёнка. Матрас прогибается, когда Дазай переворачивается, и теперь он не может не смотреть на него, потому что Чуя приподнялся на локте, и его лицо всего в нескольких сантиметрах от лица Дазая. Слишком близко, чтобы разглядеть выражение его лица, но взгляд у него спокойный и непредвзятый, а в карих глазах отражается тепло. – Ты всегда хотел детей. Это правда: он никогда особо не скрывал своих планов на будущее, в том числе в отношении детей. Но это всегда было чем-то гипотетическим, планами, основанными на концепции «когда-нибудь». Планы, которые так далеки от реальности, что их можно назвать мечтами, настолько абстрактны и туманны, что их едва ли можно выразить конкретными словами. Но теперь всё по-другому. Для него это уже не «когда-нибудь», а «скоро». Он хочет стать родителем сейчас, в ближайшее время, а не через пять или десять лет. Все эти несбыточные, абстрактные мечты сменились осознанием того, что после стольких раздумий это наконец может стать реальностью. – Да, хотел. — говорит он, украдкой поглядывая на Дазая из-под ресниц. Его парень, похоже, не имеет четкого мнения на этот счёт, он просто слегка смущен внезапным разговором. – Но в последнее время я много об этом думал и решил, что готов. На этот раз молчание затягивается настолько, что Чуе приходится подавить в себе желание взять свои слова обратно, превратить их в шутку, сделать вид, что ему на самом деле всё равно, чтобы не расстроиться, если Дазай откажется от этой идеи. В конце концов Осаму уточняет: – Ты хочешь воспитывать ребёнка. Со мной. И да, это очень важная часть. Не только с практической, логической точки зрения: возможно, Чуе сейчас немного лучше, чем в восемнадцать лет, у него больше возможностей и он на пути к выпуску из университета, но ему только двадцать один год, и он не в состоянии обеспечивать себя и ребёнка. Возможно, если бы он взял волю в кулак, то справился бы, но без помощи семьи ему было бы в разы сложнее. Но он не хочет делать это в одиночку или с семьей. В его мечтах он никогда не видел себя отцом-одиночкой. Он видел крепкую и любящую семью. Где её центром был бы его партнёр, и их общий ребёнок. В последнее время он представлял себя вместе с Дазаем и их детьми. Даже если Дазай физически не присутствовал в его фантазиях — например, в той, где он учил своего ребёнка завязывать первый пояс для дзюдо, — он всегда знал, что Осаму где-то рядом. Может, его и не было рядом физически, но его присутствие всё равно ощущалось. Это был Дазай. Это всегда был Дазай, с того самого момента, как они познакомились, с того самого момента, как он пригласил Чую на ужин, чтобы он не расстраивался из-за испорченной студенческой вечеринки с Шуджи, с того самого дня, как они поцеловались, прижавшись друг к другу возле его машины. Теперь он не может представить свою жизнь без него. Есть только он, только Осаму, и он не думает ни о ком, кроме новых членов их маленькой семьи, которые могли бы появиться. Он кивает, наблюдая за шатеном из-под ресниц, чтобы понять, что тот чувствует. У них было не так много «серьёзных» разговоров с тех пор, как Чуя узнал всё о прошлом Дазая, связанном с мафией. К тому времени они уже жили вместе, у них уже были домашние животные, и они уже договорились, что Чуя вернётся в университет, когда сможет. О детях тогда не было и речи — и это единственное важное решение, которое им предстоит принять. Ну, кроме брака, конечно, но Дазай начинает нервничать, когда Чуя заводит разговор о браке, поэтому Накахара решил отложить эту тему для разговора на потом, когда Осаму не будет выглядеть так, будто вот-вот умрёт от нервов. – Это не обязательно должно произойти сейчас. — уточняет он, ведь он не собирается собирать документы об усыновлении или удочерении ни сегодня, ни завтра, ни даже в следующем месяце, — Но… да. Я бы хотел воспитывать ребёнка с тобой. Вместе. Какое-то время Дазай просто... смотрит на него. По выражению его лица кажется, что он напряжённо о чём-то думает, и пытается что-то понять. Было ли предложение завести детей вместе таким неожиданным? Возможно, это прозвучало слишком рано и, скорее всего, совершенно неожиданно, но неужели Осаму действительно так растерялся? – Ты уверен, что это то, чего ты хочешь? — наконец спрашивает он, и его голос звучит настолько медленно, что у Чуи начинает замирать сердце от предчувствия, что ему сейчас мягко откажут. – Я имею в виду, — пожимает плечами Дазай, — ты же видел, каким вырос Шуджи. Ты уверен, что хочешь воспитывать детей с человеком, который уже провалился как отец? Он говорит это так, будто пытается пошутить. Будто его это не волнует, и Чуя должен просто посмеяться, а затем сменить тему, потому что намёк кристально ясен. Чуя ни в коем случае не хочет сказать, что Шуджи — идеальный сын, но за последние два года, наблюдая за тем, как Шуджи и Дазай пытаются наладить отношения, как они оба ведут себя неуверенно и неловко, деликатно пытаясь сгладить все острые углы, Чуя по-новому взглянул на Цушиму. Парень, который раз в месяц приходит к ним на ужин с бутылкой вина или виски, с готовностью таща за собой своего парня — а Рампо и Шуджи — это не та пара, о которой Чуя мог бы подумать, но, судя по тому, что Эдогава носит футболки с надписью: «Твой сын тоже называет меня папочкой», когда Дазай совершает ошибку и приглашает его на семейный ужин, — это уже не тот парень, который однажды угрожал Чуе ножом. Прежний Шуджи никогда бы не стал извиняться перед ним, никогда бы не бросил учёбу на экономическом факультете ради карьеры частного детектива (что и Рампо, и Осаму считают забавным) и, скорее всего, никогда бы не признался, что уже почти год состоит в отношениях. Теперь перед Накахарой совершенно другой человек. Он изменился и повзрослел. Это заметно даже Чуе, а он не из тех, кто проводит с ним много времени. К тому же... – Ты не можешь винить себя во всех грехах, и прекрасно об этом знаешь. — мягко напоминает он, придвигаясь ближе, и надавливая на плечи Дазая, пока тот не понимает намёк и не переворачивается на спину. Чуя плавно перекидывает ногу через его бёдра, и садится прямо ему на колени. – Мы, кажется, уже говорили с тобой об этом. Дазай отводит взгляд, его лицо искажается от неловкости. Они нечасто говорили об этом, в основном потому, что Чуя не знает, как поднять эту тему, когда Осаму чувствует себя так неловко. Он по-прежнему не любит говорить о своём прошлом и ещё меньше любит, когда его оправдывают за грехи, которые он сам за собой признаёт, но он может выслушать Чую, если тот попросит об этом. – Ты был молод. — мягко напоминает ему Накахара, протягивая руку, чтобы погладить его по щекам, не обращая внимания на трёхдневную щетину на его подбородке. Это правда — он был молод, ужасно, просто ужасно молод и неопытен. Он был младше, чем Чуя сейчас, младше, чем был Чуя когда Осаму с ним познакомился. У него не было жизненного опыта, на который он мог бы опереться, не было даже воспоминаний о хорошей семье, на которую он мог бы ровняться. Ему никогда не приходилось присматривать за младшими братьями и сёстрами, и у него даже не было друзей с детьми. Когда родился Шуджи, он понятия не имел, что с ним делать, и рядом не было никого, кто мог бы ему помочь. Даже Сасаки, насколько понял Чуя, по бо́льшей части не вмешивалась в их отношения, когда разрешала им видеться, — она была слишком зациклена на как ей казалось , предательстве Дазая, который отказался возобновлять с ней отношения. С одной стороны, это можно считать хорошим знаком. Но с другой стороны, это означало, что в те редкие моменты, когда Нобуко разрешала видеться Дазаю с Шуджи, когда тот был ребёнком, он понятия не имел, что с ним делать. Не понимал, что происходит с мальчиком дома, не знал, как установить границы, не знал, что должен подавать пример. В то время он многого не знал. Поэтому и наделал много ошибок в его воспитании. Это не единственная причина, но было бы несправедливо ожидать, что кто-то вроде Осаму сразу станет хорошим родителем. Он и сейчас едва справляется, а ведь ему уже почти за тридцать. — Кроме того, — продолжает Чуя, поглаживая его по щеке, — на этот раз ты будешь не один. Я буду рядом. Переведя взгляд на Дазая, Накахара увидел, что Осаму просто... пристально смотрит на него. Окидывает его взглядом с головы до коленей, и в его глазах читается что-то нечитаемое. Это не похоть, но это немного нервирует, как будто он пытается заглянуть Чуе в душу, чтобы понять, можно ли верить его словам. По крайней мере, Чуя знает, что доказал свою способность справляться с самыми сокровенными и уязвимыми сторонами Дазая. По крайней мере, Дазай должен знать, что Чуя поддержит его, даже когда будет тяжело, даже когда они оба будут спотыкаться и совершать ошибки. Может быть, это будет тяжело и страшно. Может быть, иногда всё будет идти не так, как хотелось бы, но, по крайней мере, они всегда будут вместе. И будут выбирать друг друга при любых обстоятельствах. Проводя руками по ногам Чуи в ласковой и чувственной манере, Дазай напевает. – Значит, ты хотел бы, чтобы по дому бегал маленький карапуз, сочетающий в себе твоё милое упрямство, и мою неповторимую харизму, да? — повторяет он, и в его голосе слышится насмешка. Это не ответ, но Чуя всё равно расслабляется. Осаму всегда такой: когда ему нужно время, чтобы подумать о чём-то и прийти к собственному мнению, он постоянно переводит разговор в шутливое русло. Заставляет Чую смеяться, тем самым отвлекая, для того, чтобы у него появилось время на раздумья. За эти годы Дазай стал ему очень близок. Чуя знает его как облупленного, даже те его черты, которые он инстинктивно пытается скрыть. Теперь он может понять, когда шатену действительно нужен перерыв, а когда ему просто некомфортно. Вот почему Чуя позволяет ему сейчас увильнуть от ответа. Сейчас нет никакого давления, ему не нужен ответ прямо сейчас. Он бы хотел услышать его, но... Он усвоил урок: не стоит заставлять Дазая говорить о чём-то, пока тот не готов. Всё в порядке. У них есть время — и то, что Дазай не торопится с ответом, значит, что он не говорит «нет». По крайней мере, не сразу. Раз он думает, значит, он может сказать «да». Чуя достаточно терпелив, чтобы дождаться ответа. Он любит Осаму, и даст ему время для того, чтобы он взвесил все «за» и «против». А если Дазай захочет сделать что-то кроме разговоров... его очень легко будет уговорить. Нежная кожа бёдер Накахары уже покрылась мурашками, готовая отреагировать на любое прикосновение Дазая. — Ты хочешь ребёнка? — продолжает он тем же тоном, приподнимая одну руку, и проводя большим пальцем по складке между бедром и животом Чуи. Другая рука остаётся на его бедре, небрежно демонстрируя, какие у него большие руки: он легко обхватывает почти половину бедра Накахары, его ладонь обжигает, а подушечки пальцев уверенно массируют мышцу. Внутренняя поверхность его бёдер всё ещё испещрена следами, которые оставил Осаму. Некоторым из них уже несколько дней — это любимые места Дазая, и следы никогда не исчезают полностью, потому что он не даёт им зажить. Почти машинально Дазай прижимает пальцы к синяку, который оставил два дня назад. Он сжимает руку не грубо, но уверенно, не ослабляя хватку, пока по спине Чуи не пробегает волна боли. Есть особый вид мазохизма, который заключается в том, чтобы доводить тело до предела, и заставлять его продолжать. Это то, что Чуя любит больше всего: дрожь в бёдрах от усталости, пот, то, как его тело изнывает от желания передохнуть, но не получает передышки, то, как оно напрягается, чтобы продержаться ещё чуть-чуть. Бёдра все еще болят от того, что Дазай перекинул его через плечо, а пресс ноет при каждом глубоком вдохе. Удовольствие пронизывает его, как наркотик, и от него всё тело словно вибрирует. Было бы так легко погрузиться в сон, позволить себе немного вздремнуть. Сегодня выходной, делать нечего, кроме как наслаждаться свободным временем. Бёдра шатена под ним напрягаются. Это не попытка сбросить его, а просто способ напомнить Чуе, как легко он может поднять его, как просто ему будет перевернуть Чую и прижать его к полу. – Ты хотел бы от меня ребёнка? — спрашивает он, и его взгляд обжигает. Он пытается говорить непринужденно, но у него не получается, и в его голосе проскальзывают более мрачные, пьянящие нотки, которые слетают с его губ, как грех с привкусом вина. Рука, лежащая на животе Чуи, двигается, и этот почти невинный жест намеренно скользит по мягкому животу вверх, к груди. И — Чуя не это имел в виду, когда говорил, что хотел бы завести детей. Он даже не думал об этом в таком ключе, но не может отрицать, что этот жест что-то в нём пробудил. Если бы была физиологическая возможность, и он бы мог выносить ребёнка Осаму. Если бы плодом их любви стал маленький человечек, возможно с волосами или глазами Дазая... От этого по его телу пробегает искра возбуждения, а по спине словно молнией пробегает волна желания. Он слегка подаётся вперёд, едва заметно двигая бёдрами. Дазай под ним снова напрягается. Его член ещё не успел снова затвердеть — Осаму практически выжал из него всё до последней капли, словно был полон решимости заставить его кончить, раньше себя, — но теперь его переполняет возбуждение иного рода, какое-то более глубокое и горячее. Это не острая, нахлынувшая волна, а тлеющее желание, которое разгорается медленно, но неумолимо. То, что нелегко утолить, то, что горит, и не погаснет быстро. Шатен многозначительно ухмыляется. Самодовольство ему к лицу: блеск в глазах и неповторимая улыбка, когда он понимает, что вот-вот получит желаемое, столь же притягательны, как и сама идея. Счастье и удовлетворённость — это то, что ему идёт ещё больше, и за последние два года он стал ещё счастливее. Чуя хочет, чтобы он всегда выглядел таким — с сияющими глазами и нежной улыбкой — до конца их жизни. Поглубже устроившись на бёдрах Дазая, и нарочито проведя ягодицами по его возбуждённому члену, Накахара округляет глаза, и облизывает нижнюю губу. – Да, папочка. — говорит он с притворной невинностью, и на его лице появляется ухмылка, когда взгляд Дазая тут же становится пристальным и сосредоточенным. Даже спустя столько времени, Чуя всё ещё по полной пользовался преимуществами «дэдди кинка», чтобы получать всё, что он пожелает, — это всё ещё заводит Дазая. Это как кнопка, которая отключает его самоконтроль, и Чуя любит на неё нажимать. Крепко вцепившись пальцами в его бёдра, Осаму тянет его то вперёд, то назад, имитируя движения при половом акте. – Если ты этого хочешь, – дьявольски сладко шепчет он, — то это твоё. Чуя смеётся, и чувствует себя на седьмом небе от счастья, понимая, что нашёл свою настоящую любовь.