На расстоянии дыхания

Сережа не справляется. Как обычно, собственно. Он всматривается в своё отражение на экране телефона и поправляет челку, которая не ложится как надо. А выпитые полбутылки вина совсем не спасают ситуацию. Он хмуро откидывает телефон на сиденье своей BMW и голову отклоняет на подголовник. Ну и плевать, что зарядка кончилась, а провода в машине не нашлось. Плевать, что там всё складывается не в его пользу. Плевать, что он складывается от боли пополам. Разумовский вообще плевать — чхать — хотел на всё и всех. Ему это и так понятно и ясно, он это понимает всеми своими мозгами, которые имеются в голове. Сердце, может, не догоняет, но у него и нет ног, чтобы пробегать такие марафоны. А если оно и попытается, то точно на полпути подхватит инфаркт. Сережа жмурится, тянется к коврику на полу у сиденья для пассажира и шарит рукой по ворсинкам в поисках недопитой бутылки. Находит. Он вытягивает согнутыми пальцами пробку и вливает в себя красное вино, проливая пару капель на рубашку с аистами. Они явно добавляют шарма такой неуклюжестью, словно это произведение, а не кусок тряпки на теле. Сережа ещё раз безуспешно пытается включить телефон, но в итоге так и оставляет его валяться в салоне. А на улице холодно. Завтра обещают похолодание, и природа очень даже готовится к такому повороту. Разумовский смотрит на своё пальто, но решает его даже не запахивать. К чёрту, поболтается и на плечах. Под ногами противно скрипит снег, его шатает легонько то ли от ветра, то ли от алкоголя. Но Олег хмуро оценивает чужую шаткую фигуру и закатывает глаза. Отделяется от двух других охранников и под локоть цепляет Сергея. Разумовский шипит от хватки на локте, но льнёт ближе. Координирует себя недостаточно уже. – Дима, Ибрагим, откройте двери, – у Олега очень приятный баритон, и командный голос тоже хорошо поставлен. Разумовский икает и обхватывает чужие пальцы своей ладонью, чтобы согреть грубые кончики пальцев своим теплом. Волков грозно оценивает такое и с минуту просто пялится. Сереже не по себе, он понимает, что сделал что-то не то, но мозг недостаточно быстро отдаёт команды сейчас. Поэтому Сережа просто сжимает сильнее чужую руку. Олег выдыхает уныло и, подхватывая Сережу под колени и лопатки отрывает того от земли. Вспышки фотокамер разносятся со всех сторон в фойе отеля, но Сережа только улыбается искренне и машет жеманно одному парнишке. Олег цокает, смыкает зубы и волочит Разумовского на себя до лифта, а потом и до комнаты ожидания. Оставляет телохранителей за дверью, скидывает Сережу на кровать, и отходит на добрых пять метров, складывая руки на груди. И смотрит так строго, что икота у Сережи пропадет от страха. Разумовский сладко смотрит на друга и вяло улыбается. Чувство подвоха не отступает. Он не понимает, почему вдруг начинает себя чувствовать опустошённым и истощённым. Почему ему так пусто? Почему он просто не мог принять проигрыш в виде гейских новостей и не забываться в алкоголе перед важной встречей? Почему ему больно от того, что он является самой ужасной своей частью? Почему портит Олега своей гнилью, пачкает его в смоле и оскверняет доброе имя солдата? Имеет ли существование Сережи в таком случае вообще какую-то значимость? Чем обусловлено желание быть в аду не одному. Ведь всё равно всё бессмысленно... Притворяться каменным, стальным и сильным человеком не получается (и не получалось никогда, если быть честным). Сереже почти совестно за выпитую бутылку, но в голове ещё всё мутное, липкое и медленное, чтобы родить ответ в черепушке. Олег выдыхает, качает головой, и Сережа сжимается до маленького комочка, обхватывая свои колени сильнее. – Ты меня не понял, Сереж, когда я сказал, что едем на моей машине и переодеться стоит во что-то нейтральное? – Олег очень злится. Олег злой, сильный дядька. Ему бы ещё руки в бока упереть. Но ему достаточно и закрытой позы, чтобы Разумовский чувствовал себя провинившимся ребёнком и сжимался, сжимался, сжимался в маленький комочек сильнее. Его тут нет. – Я тебе не просто так, блять, рассказал весь план! Не для того, чтобы, когда я ушёл и пообещал вернуться через час, ты напился, надел какие-то тряпки, которые не подходят на встречу с важным человеком в подобной ситуации. И точно не для того, чтобы ты, сука, ехал пьяный на машине чёрт знает по какой трассе с летними шинами! – Олег взмахивает руками и бьёт стену сзади себя раскрытой ладонью, не поворачиваясь к ней. Рука окрашивается в красный моментально. Сережа чувствует чужую боль как свою. – Я просто попросил переодеться и ждать. Меня. Что, блять, непонятного? Олег наконец-то отрывает ноги от пола, стягивает ботинки, наступая носками на пятки, и валится грузно на колени перед Сережей. Разумовский жмурится: если его ударят – то Волков будет прав, но больно быть не перестанет. Только Сережа вместо жесткой пощёчины чувствует чужой сдавленный рык, а потом чужое тепло на своих коленях. – Почему ты, Сереж, так усложняешь всё, м? Олег больше не кричит и не возмущается. Он говорит спокойно, нежно, таким голосом, к какому Сережа привык. Разумовский всё равно ещё меньше гроша на двуспальной кровати. – Прости, – Разумовский чувствует первую слезу на щеке и больше не может остановиться. Волков вскидывает голову и хмурится. Его колени точно холодит пол даже через ковёр. А у Разумовского сознание рвётся по швам от слабости и никчёмности своей. Он чувствует пальцы в волосах и льнёт к касаниям. Вспышка. Чужой аккуратный поцелуй ложится на тыльную сторону ладони и костяшки. – Всё нормально, Сереж, я не на тебя кричал. На себя. Очень испугался. Всё хорошо, мой кадерлем, честно. Разумовский пытается втянуть воздух через нос, но он мешается со всхлипом и икотой от алкоголя. Он сбивается. Пробует ещё раз и заглатывает максимальное количество, не выпуская кислород через нос, заставляет дыхание успокоиться, а пульс замедлиться. Потому что если он продолжит разводить тут панику, то непонятно, как сильно разочарует Олега. Если он обидит Волкова – тот уйдёт. Если... О, ну на хрен! Сережа не может ничего поделать с собственными эмоциями, чтобы не испортить всё грядущее дерьмо, он валится на бок и притягивает лоб Олега к своему. Волков всё ещё на коленях перед кроватью и упирается странно по краям от головы Разумовского из-за неожиданного контакта. – Прости, прости, прости, Олег, – Сережа сбивчиво шепчет, и его натурально трясёт от горя внутри. – Я не справляюсь сам... Там Рома скинул видео, и мне так жаль, Олег! Так жаль... Я так сильно прошу прощения, я так тебя обижаю этими слухами. Извини. Я, наверное, худший друг. Он давится очередным случайным вдохом, и лбы стукаются, посылая головную боль по пьяному телу. А Олег выдыхает. Смотрит на слипшиеся реснички, которые такие же рыжие, как и волосы обладателя. На красный нос, который швыркает из-за соплей. На закрытые веки, которые дрожат, на прилипшие пряди к вискам из-за пота, на нос, который такой правильный и аккуратный, и на веснушки, покрывающие всю белоснежную кожу, словно свой космос носит Разумовский в себе. Смотрит на родинку на нём… На губы, которые в маленьких заживших ранках, влажные от контакта с языком. Они красноватые, плосковатые, но точно самые вкусные. Взгляд Олега сейчас – такое палево. Воздух липнет к лёгким и губам, как мёд. Хочется немедленно слизать, убрать. Он кричит сам себе «прекрати!». Но взгляда не отводит и позволяет себе смотреть, сжимая простынь в кулаках. Затыкает рот голосу в голове ещё на немного. Так близко... Пожалуйста. сделай это я этого не выдержу но всё равно – давай сделайсделайсделайсделай с д е л а й. Олег отталкивается от чужого лба и усаживается на пятки, руки отнимает тоже. Разглаживает на чёрных брюках отсутствующие складки и белые ворсинки стряхивает обратно на ковёр. Сережа смотрит на него ясными глазами, которые глубокие, как океан. Олег не справляется. Он тянет руки и поправляет выбившиеся огненные волосы. Ему нельзя, к сожалению, так сделать… И сказать он тоже ничего не может. Но его сердце так Разумовским измотано. Он снова смотрит в эти глаза. Тонет в них и даже рад такому, рад, что может видеть серые вкрапления в правой радужке и зелёные в левом. Ему правда нельзя так сказать, но он говорит и говорит то сам. Пока пресса не опередила. – Сереж, ты мой лучший друг, – сердце скрипит от боли, жевалки на скулах сводит от противного ощущения. – Тебе не нужно переживать, что это всё вредит мне, ведь это не так. Мы с тобой в одной ситуации, но меня она почти не касается. Мне совсем не важно, – пальцы путаются в чужих волосах глубже. Сереже еще бы чуть-чуть, и он начнёт мурлыкать, – что они там болтают. Важен только ты, и я буду бить каждого, кто решит, что ты всего лишь слабый инструмент, понимаешь, җаным? Сережа кивает, не отрывая взгляда. Покрасневшие глаза от слёз слишком милы сейчас, и Олег не готов так быстро... Разумовский двигает головой, когда рука Волкова замирает в волосах, останавливая приятный процесс. Ненавижу. Олег так ненавидит то, что Сережа такой нежный мальчик. Так ненавидит себя за то, что желание обладать им не выходит из головы с детства. Так ненавидит себя, что чувствует это. Он закрывает глаза и двигается ближе, тоже укладывая голову на матрас, продолжая перебирать волосы. Чувства ведь говорят громче, если их пытаться затыкать? Олег только надеется, что через его рот они не вырвутся никогда. Олег знает это хорошо и отлично натренирован в армии держать язык за зубами, не надо никому ему объяснять такие понятные вещи. И если его чувства настоящие, не выверенная разумом из пустоты влюблённость или тупая привязанность – то Волков никуда себя от всего этого не денет. Он пять лет пытался безуспешно выбить из себя это тренировками и пулями, оставить себя на поле битвы. Хуй там что получилось. И если вдруг сердце перестанет прятаться за рёбрами и его будет видно всем, кому не всё равно, то придётся развернуть все пули не на противников, а на себя. И Волкову вовсе не всё равно на этот фактор. Он не хочет портить отношения с Разумовским такой ерундой. – Ты дрожишь, Олег, – голос у Сережи очень неуверенный, и слова из его горла вырываются смазанными звуками, но Волков и сам замечает дрожь в теле. Он пытается не трястись, но получается только на время. Он выдыхает и отталкивается от пола, поднимаясь на ноги. Ну что ж. Хватит. Сережа жмурится, когда рука из волос пропадает, и прикрывает лицо руками. Олег видит в этом слишком много интимного и спешит присесть рядом. – Сереж, почему? Друг мотает головой, но слова всё равно бурчит: – Рома скинул видео, где мы с тобой общались после конференции в феврале. Ты дал мне свой пиджак и потом что-то сказал на ухо, но с ракурса видеонаблюдения всё выглядит как поцелуй. Олег... Это угробит всю твою жизнь. Тебя же могут не взять из-за такого больше на задания, и я не настолько… как ты. Я боюсь, Олег, и мне жаль, что ты в этой истории замешан. Волков смотрит на румянец от температуры и осторожно кладёт руку на чужое плечо. Трёт его, спускает ладонь до бедра, оставляя ее там. Так вот почему Сережа такой... сдержанный. Олег сдерживает грустный хмык и щипает себя за переносицу. Когда Волков вернулся в ноябре, он нашёл Сережу сразу. Искать не пришлось, он знал, где тот и как. Постоянное наблюдение, открытки и сувениры на дни рождения и Новый год по разным адресам, где останавливался друг, вырезки газет с первыми успехами в программе Разумовского – всё хранится в воспоминаниях и памятных вещах Олега. Он хоть и не был рядом, но всегда знал, где Сережа и как он. Хотя бы пытался. Даже если тот и не отвечал никогда на письма, потому что обратного адреса не было. А доставлялись они тайными посыльными, которых перехватить и специальным агентам было трудновато. Не говоря уже о простых людях. И Разумовский был ужасно бледен в день встречи, когда Олег, гладко выбритый накануне и в новой одежде с выданными деньгами, выплаченными за задание, появился на пороге со спортивной сумкой. Они долго переглядывались, смотрели друг на друга и запоминали новые черты. И каждый раз, сталкиваясь глазами, отводили, чтобы не дать расплакаться себе. И, видимо, Сережа решил, что Олег приехал, чтобы уехать в скором времени. Ведь контракты и прочая фигня должны подписываться до старости, а не по желанию. Но Олег вернулся насовсем. Он нашёл то, что хотел ещё давно, и ценил сильнее с каждым днём. А когда попытался справиться без этого, разбился волной о скалы, до хруста под рёбрами. И сейчас Волков с лёгкой улыбкой отнимает чужую ладонь от лица. – Важен тут только ты, Сереж. И ты же знаешь, что я насовсем, я не собираюсь возвращаться на службу. Они обсуждали это остаточное количество раз. Сережа ни разу ещё не поверил. Не верил и старался засыпать Волкова деньгами, чтобы удержать того как умел. Волков улыбается и тянет чужое тело в свои объятия. – Давай, мой хороший, у нас встреча через полчаса, надо бы тебе успеть прийти в себя. Сережа угукает в шею и просто замирает, чувствует чужие духи, которые приятным ароматом вьются вокруг Олега, и пытается зарыться в сгиб шеи глубже. Сережа дарил их ему, он знает это так точно, потому что это первый подарок, который смог купить в хорошем магазине для Олега, а не украсть с прилавка или сделать своими руками. Разумовский хватается сильнее за чужую шею и сдавливает чужие колени. Он такой большой, но такой маленький. Олег гладит позвонки до мурашек, и Сережа пытается уйти от касания. Олег настойчиво давит сильнее. Разумовский цепляется зубами за шею и проводит по ней языком. Олег просто выдыхает на веснушчатую мочку, но Разумовский вздрагивает от этого и виляет бёдрами на коленях. Олег смеётся и опускает руки на талию, пробегаясь пальцами по животу. Сережу скручивает от щекотки, и голова откидывается назад с чистым смехом. И хоть виски пульсируют от головной боли, это не так важно. Сережа кричит «хватит», больше похоже на «х...ти...», но Олег даже на это не останавливается. Разумовский отваливается назад, чтобы поставить свою безопасность под угрозу быть сваленным с колен, но руки Волкова оплетают талию крепко, а чужие губы опускаются на бледную кожу одним лёгким поцелуем. Вместо смеха вырывается сдавленный стон с икотой... Сережа дёргается и ловит взгляд карих глаз. Он видит смешинки в радужках и улыбается. Олег не имел ничего в виду такого, что могло быть… непотребным. Они же просто дурачатся. Волков просто пытался отвлечь. Сережа улыбается. – Как-то по-гейски, господин Волков. – Правда? – Олег наклоняет голову в бок и медленно приближается, даёт шанс всё остановить, показать, что это неприятно, но Сережа скользит своими ладонями по чужим ногам и так до плеч. Волков целует шею слева и отстраняется. – Так всё ещё по-гейски? – коверкает голос, но смотрит серьёзно и с долей интереса. Сережа сглатывает осторожно, но взгляда не отводит. Они. Просто. Дурачатся. – Конечно, господин, друзья так не целуются. – А как? – Разумовскому не нравится, куда сворачивает тропинка. Не нравится, что он слишком расслаблен из-за недавней истерики, выпитого вина, вечерней атмосферы и доверия Олега. Но он поворачивает голову в другую сторону, чтобы открыть левую часть шеи. Олег понимает с полуслова. Он тянет за волосы рыжую макушку вбок сильнее, и полоса из трёх поцелуев остаётся на шее. Эти поцелуи густые, солнечные, сладкие, как южные плоды внутри. И Олегу все равно на все. Даже если нежная кожа солоновата от целого рабочего дня. Если их сейчас раскроют – Олег не против. Сейчас это было бы правдой. – Так достаточно компрометирующе? – глаза Олега сужаются до щелочек после заданного вопроса, а Сережа прикусывает губу, чтобы не дать телу разойтись мурашками, качает головой от уверенности и наклоняется ближе, нависая смело над чужими губами. Ему неловко. Он совсем не хочет этого делать. Сделай. Он уверен, что Олег должен его оттолкнуть, но он впервые слушает маленького таракана в своей голове, который стрекочет усами и шепчет, что тогда бы Олег давно отстранился. А не пытался развить их... игру. Сделай. Сережа совсем не умеет целоваться. Это единственное, что стопорит по-настоящему. Сделай. Их раскроют, поймают, высмеют вокруг все враги... Но Сережа двигается еще ближе, дышит на чужие губы. Сделай. Это такое палево... Сделай. Но они же не будут... раздеваться? Сделай. Закрой рот и сделай. – Олег, я... Слова застревают в горле. Он знает, что хочет сделать. Знает, но не знает, хочет ли того же Олег. Он не знает, правильно ли всё это. Они ведь мужчины. Да и Волков служил. Кто знает, как там относятся к голубым. Кто знает, как Олег относится к Сережа в принципе. Воздух между ними льётся пыльцой и травами. Сереже хорошо. Он так близко к Олегу, что просто тонет в шоколаде его глаз. Тонет. И хочет. Пожалуйста. – Сереж, – ладони на талии Сережи немного спускаются ниже, обхватывая теперь тазовые кости, и Разумовский с ужасом понимает, что у него стоит. Недостаточно, но явно ощутимо для ног Олега под всем этим. Он пугается, и Олега завораживают сужающиеся зрачки Разумовского и то, как друг вздрагивает. Вздрагивает, но не отодвигается, – Что мы сейчас делаем? Сережа старается дышать. Ладно. Олег не спросил «что ты делаешь». Он упомянул обоих. Значит, возможно, ничего против он не имеет. Сережа смотрит быстренько на чужие губы, которые такие аккуратные и пухловатые, не то что у него — две полоски. Вроде это шанс спасти ситуацию, но Сережа сжимает чужие плечи, тянет чужой корпус на себя, но Олег-то у нас сильный дядька, он как скала. Плечи — два купола. Хрен ты его сдвинешь. Сережа выдыхает обречённо на необходимость ответить. – Я... Олег, я... Не знаю... Брови ломаются домиком, а Волков выгибает правую. – Не знаешь? Сереж, мне стоит сейчас просто отправить тебя в душ и подождать за дверью? У Разумовского сводит скулы от аккуратности и медлительности Олега. Но он всё равно не решается ни на что. Просто тупо смотрит. Он хочет этого? Он качает медленно головой, прикрывая глаза, чтобы не дать себе расплакаться снова. Тогда Олег точно сделает, как и предложил. – Олег, я просто... – о, да Боже! Как же Серёже сложно сказать такое. Особенно когда большие пальцы гладят живот, прямо-таки рядом с тем самым. У Серёжи бегают глаза по лицу Олега. Ну пусть его поймут уже! – Тогда я могу сейчас кое-что сделать, Серёж, или я всё не так понимаю? Голова склоняется набок, и Серёжа просто не может не скулить. Они так близко сейчас. Почему-то всё это происходит. Серёжа вместо ответа наклоняется ближе, но губы мажет по щетине, и Разумовский бесится от такой правильности друга. – Словами, Серёж. Я хочу быть уверен, что это настоящее желание. Алкоголь он не упоминает, но Разумовский не дурак. Конечно, он понимает всё. Он снова отстраняется и немного подаётся бёдрами вперёд, чтобы касание пальцев стали сильнее. Чуть-чуть сильнее пёрышек. – Я... Да... Ну, это всё, на что его хватает. В оправдание Серёжа хочет сказать, что он не знает источник этого желания. Он просто чувствует. – Тогда смотри мне в глаза и бей, если я неправильно тебя понял, хорошо, төлкем? Кивок. И Олег тянется вперёд на пару сантиметров, чтобы поцеловать чужие губы, не закрывая глаз. Кажется, что они вот-вот столкнутся зрачками. Но сталкиваются только губами. Серёжа считает про себя: Раз. Два. Три. Четыре. А потом Олег осторожно скользит языком между чужих губ, слюнявит их. Прикусывает нижнюю, наклоняет голову, чтобы не сталкиваться носами, и прикрывает глаза. Разумовский всё ещё чувствует себя непонятно. Он всё ещё держит глаза открытыми. Он всё ещё... Олег переворачивает их одним движением, подминая под себя длинное тело, и целует скулы, мочки ушей, подбородок, шею, ключицы. Серёжа дышит загнанно, не понимает, почему Олег остановился. О, великий Волков... Он открывает глаза, чтобы посмотреть. Олег смотрит в упор, и губы у него покрасневшие. Серёжа чувствует, как чужое колено между его ног давит на видное возбуждение, как чужие руки сжимают талию под залитой вином рубашкой, и он просто отводит взгляд и пытается прикрыть руками алые щёки. Ему так непросто. Его первый поцелуй случился в двадцать четыре – с лучшим другом. Он жмурится, прижимает ладошки к щекам, которые горят адским пламенем, и аккуратно глядит на Олега. – Я сделал что-то... – Нет, Серёж. – Тогда почему ты остановился? Олег ведёт колено вперёд и вверх прямо по скрытому члену Разумовского, и тот заламывает брови, душит стон изо рта, закрытого руками. Блять. – Поэтому, Серёж. Разумовский всё ещё не видит конкретной причины. Он сам осторожно скользит вниз и проезжается промежностью по колену. Не так хорошо, но сойдёт. – Но я ведь... ты обещал, – Серёжа мычит и тянет руки от рта к своему телу. Тут некого стесняться. Ладони перехватывают грубым хватом. – У нас встреча через семь минут. – Опоздаем. – Нельзя. – Я тут главный, – у Олега вылетает смешок. – Знаю, Серёж. – Тогда прошу тебя, не поступай так! Олег осторожно уводит руки к груди, прижимает их к солнечному сплетению. Переносит слегка вес на пятки и свободной рукой сжимает силуэт члена. Серёжу выгибает. Он не позволяет вскрикнуть себе бедра, но проскулить – да. Тем более рот заткнуть сейчас нечем. Голова шатается из стороны в сторону. – Черт, Олеж, ну что ты как?.. – Ребёнок, Серёж? – Олег понимающе улыбается и отпускает Серёжины руки, которые тот сам оставляет на груди. – Дети не занимаются таким. Понятливая улыбка ужасна. Серёжа ненавидит Волкова сейчас. Он сам толкается в чужую руку и сворачивается клубочком, обнимая Олега за талию. – Но ты обещал, – шепчет в живот и понимает, что не чувствует возбуждение друга. А. О-о-о... Так Олегу не понравилось. Серёжа отпускает, садится на постели, спиной к Волкову, и складывает ногу на ногу, чтобы унять пульсирующее возбуждение в паху. Стыд затапливает с пят до ушей и лицо кривится в отвращение к себе. Разумовский делает попытку оправдаться. Пытается голос держать ровно. – Извини, я не подумал, что тебе может быть это неприятно, – да Разумовский и сам не знает, почему решил, будто это хорошая идея. Он просто выпил и был расслаблен. Надо чаще думать. Или вообще для мозга купить презерватив. Но сзади прижимается чужое тело, обвивая талию руками. Серёжа сейчас сидит между разведёнными чужими ногами и точно не сбежит, если захочет. Рука Олега опускается на чужое возбуждение. Снова. Опять. – Если бы мне не нравилось – я бы не целовался, – Олег цепляет пуговицу брюк Серёжи и молнию тянет вниз. Серёжу всё-таки пробирает мурашками от дыхания в шею и слов на ушко. – Но сейчас нас ждут в другой комнате, и очень скоро мы должны появиться там, Серёж. А потом я могу помочь тебе, если ты решишь, что это правильное для тебя решение. Но в противовес своим словам Олег лезет рукой под трусы и мокро целует плечо из под выглядывающей рубашки. Разумовского прошибает от прикосновения кожи к коже, и он откидывает голову на чужое плечо. Олег понимающе хмыкает. – Это то, что ты просил? – Мг... Волков хмыкает снова и целует уголок рта, до которого получается дотянуться кое-как. – Тогда, Серёжа. Зажми себе рот, чтобы Дима с Ибрагимом не услышали тебя. А вечером, если хочешь, я разрешу тебе покричать громче, ладно? Серёжа кивает суматошно. Рука, лежащая на члене, который дёргается от возбуждения, – точно не лучший вариант для того, чтобы сосредоточиться. Олег приспускает резинку трусов до яичек, облизывает ладонь и потом опускает её на головку. Кружит на ней, царапает осторожно уретру, проезжается по всей длине и вжимает чужое тело в себя, чтобы не дать Разумовскому свалиться на пол. А Серёже трудно держать себя в руках. Руки заняты ртом, которые не глушат почти ничего. И точно не помогли бы удержать тело на месте. Серёжа почти девственник, кроме своей руки его член ничего не видел, и чужая умелая ладонь дарит настоящее удовольствие. Его выгибает на месте, а чужой палец всё кружит по головке между общими движениями. Олег зубами цепляет нежную кожу шеи, мочки. Серёжа виляет бёдрами и поворачивает голову, чтобы поцеловать Волкова. Бьётся зубами о щеку, и Олег рычит тихонько. – Сиди смирно, иначе я остановлюсь. Обидно становится, и сердце сжимается. Разумовский не мог бы остановиться, если бы хотел, даже так сильно, как рыба в воду. Он пытается ухватиться за ноги Олега, но только делает всё неудобным и приходится просто вернуть ладошки на рот вместо кляпа. Плохо и хорошо. Ему стыдно, что он и тут делает всё не так. И Олег, как назло, убирает руку от члена и кладёт на свои колени. Правая его рука мокрая от предэякулята и слюны. Член покачивается, дёргается, просит. Серёжа тоже просит писклявым голосом. Но Волков молчит. Разумовский оборачивается и видит прикрытые глаза друга, который шепчет себе молитву под нос. Или что-то вроде. – Олег... – пищит тише мыши и поджимает губы, чувствуя, как мокнут глаза. – Олег. Прости! Я буду лучше себя сдерживать, – сам себя касаться не даёт, только хватается за чистую руку Олега и тянет к своему рту, чтобы поцеловать каждый палец. На первое такое действие Олег шумно выдыхает, отдёргивая ладонь. Разумовский пугается сильнее, – Олег! Извини, всё что хочешь сделаю. Но, пожалуйста, прости, я буду лучше, – шепчет сбивчиво, пытается коснуться, но снова контакта не происходит. Олег наконец открывает глаза. И смотрит почему-то по-доброму. – Серёж, всё нормально. Просто я кончу в штаны, если ты будешь так активно ёрзать по мне. Серёжа смотрит на него со слезами на глазах, смаргивает их, отпускает чужую руку и снова шепчет «прости». – Нет, солнце, всё хорошо. Иди сюда просто. Он тянет его на центр и помогает стащить дурацкие брюки, а потом и испачканную рубашку. Олег делает всё медленно, не забывая между этим целовать щеки Разумовского. И Серёже так страшно быть совсем раздетым перед одетым Олегом, что он сжимает колени, грудь обвивает своими руками. – Зачем надо так?.. – спрашивает, краснея и отворачивая голову. Олег касается колен и давит, чтобы раздвинуть их. Не то чтобы ему кто-то сопротивлялся. – Серёж, возьмись за мои волосы и контролируй, ладно? Тяни вверх, если я сделаю что-то не то, хорошо? Разумовский кивает и смущается ещё сильнее. Он сейчас такой раскрытый перед Олегом и явно пахнет от него плохо, и вообще он... Волков вбирает член Серёжи наполовину, и Разумовский забывает дышать. Он явно невкусный. Руки пытаются оттащить голову Олега резким дергом, но тот отрицательно мычит, и вибрации волнами растекаются по паху, заставляя сильнее прижать чужую голову к бёдрам под одобрительный смешок. Разумовского конкретно так качают сегодня на качелях. Он чувствует язык Олега по всей длине члена, горячесть рта и пальцы, сжимающие бёдра. Чувствует, как чужие пальцы цепляют сосок, и он просто хрипло стонет, не сдерживая себя. Олег останавливается мгновенно. Серёжа не успевает и слова сказать, как его целуют. – Серёж, хороший мой, ты такой красивый... – Олег утыкается лбом в чужие ключицы и скользит руками вверх-вниз по талии, оставляя все нужные части без внимания. Серёжу смущает вся ситуация до ужаса. Он и ноги стиснуть не может из-за Волкова между ними, и раскрыться боится. Он видит часы над телевизором на стене напротив и подмечает, что стрелка уже перемещается за семь часов. Сердце глухо бьётся в горле. – Олег... – голос пропадает, приходится откашляться, – Олег, встреча... Волков хмурится, смотрит на часы на руке и кивает как-то спокойно. Целует Серёжу в шею и поднимается с него. Серёжа ненавидит себя. Ненавидит, что член колом сейчас стоит у него, а его оставляют, потому что он не держал язык за зубами. Разумовский прикрывает глаза от подступающих слёз и усаживается на постели, подгибая ноги, смотря в отдаляющуюся спину Олега, который широкими шагами достигает двери. Он открывает её на долю секунды, исчезает за ней, а потом мигом возвращается обратно. И закрывает номер на замок. Серёжа хмурится. Олег мягко улыбается, отходя к мини-бару, и присаживается около него на корточки. Разумовский решает для себя, что точно не станет спрашивать, что происходит. Ему должны объяснить. Он не станет спрашивать. Волков медленно наливает в стакан газированной прохладной воды и кидает туда таблетку. На пачке ярким выделена буква «С», а витамин кипит в воде, разливаясь пеной по краям. Олег отставляет стакан на столик и осторожно, медленными и точными движениями, стягивает рубашку. Брюки оставляет на себе. Снимает часы, но оставляет браслет – подарок Серёжи в рандомный вторник. Вытаскивает ремень из бляшек напоследок и сворачивает его улиткой. Подходит ближе к Разумовскому. – Лесов... или, Боже, как его там, отменил встречу – спустило колесо на трассе, и он решил вовсе отложить. Мои ребята тоже отпущены. Серёж, теперь можешь руки держать только на мне, – Олег останавливается рядом с кроватью и протягивает стакан. – Выпей это, чтобы утром чувствовать себя нормально после вина. Разумовский всё ещё прикрывается найденной подушкой, забирает предложенное и осторожно, потягивая потихоньку шипучую воду, смотрит, как Олег медленно обходит комнату. Он выключает свет, оставляя гореть только торшеры у кресел, приоткрывает дальнее окно, впуская кислород, одежду Серёжи складывает на диван стопочкой, не давая остаться ей бесформенной кучей на полу, и возвращается, чтобы забрать пустой стакан из холодных пальцев. – Молодец, сөекле. Серёжа моргает потерянно на обращение. Он надеется, что Олег имел в виду привычное «милый», а не «любимый». Он прикрывает глаза и тихонько выдыхает. – Ты хочешь заняться со мной сексом?.. – звучит безбожно невинно и грустно. Конечно, стоило догадаться. Олег сразу спросил, давал время подумать и передумать, но Серёжа снова лез на рожон, и теперь... – Не сегодня, Серёж, – Олег, застывший посреди комнаты, успевает дать ответ быстрее, чем Разумовский похоронит себя под догадками. Глупыми догадками, — напевает выживший таракан в голове. – Или никогда, если это то, чего ты не хочешь, – Олег подходит ближе, наконец-то забираясь на постель нормально. Он снова усаживается на пятки, чуть в стороне перед Сергеем, и руки упирает в бока. – И если ты сейчас тоже считаешь, что всё происходящее ошибка или просто слишком, то мы тоже не станем продолжать и не вернёмся к этому разговору. Разумовский смотрит грустно на чужое лицо и понимает, что не знает ничего. Сейчас, когда по спине бегут мурашки от холода с улицы, когда он успокоился и в голове пусто, когда алкоголь почти выветрился из организма он просто не понимает себя. Это же Олег! Как можно такое с другом?.. А с кем ещё? Серёжа прикусывает губу и опускает голову, смотря на ткань чужих брюк. – Я не знаю. Олег... Мне страшно. Волков осторожно кивает и берёт ладонь Серёжи в свою, мягко и аккуратно, словно это ваза хрустальная. – Серёж, всё нормально. Пойдём, я просто помогу тебе принять душ или ванну – здесь есть всё, и уложу тебя спать. Комната как раз проветрится. Разумовский качает головой и забирает свои пальцы из чужой хватки, опуская их на впалый живот, скрывающийся за коленями. Серёжа хочет сказать «спасибо» Олегу, который смотрит только ему в глаза сейчас. – Я не хочу спать, Олег. Я просто хочу... – он прикусывает губу, отворачивается и промаргивается. Он просто разошелся в своих желаниях, а ему бы ужать себя в рамки, и нормально будет. – Олег, почему ты это делаешь? А у Олега сейчас две кнопки. Красная и синяя. Правильная и правильная. Важная и правдивая. Нужная и странная. Он не знает, на какую стоит нажать. Просто смотрит в голубые глаза и улыбается. Он выбирает сегодня красный цвет. – Потому что я хочу, чтобы тебе было хорошо. Потому что я влюблён в тебя. Говорит одно, думает другое. Удивляется, как мысли не смешиваются. Но улыбка Серёжи подтверждает правильность выбора. Ещё рано. Быстрая дрочка с другом – это ничто по сравнению с чувствами, которые никому не сдались. Серёжа кивает сам себе и тихо просит: – Олег... тогда, пожалуйста... Он не успевает закончить. Волков просто касается его губ в поцелуе и давит, чтобы Серёжа лёг обратно на спину. Пальцы проезжаются по животу и останавливаются под пупком. – Послушай меня, җаным. Внимательно. Ты другой человек. Я могу не знать, где ты наиболее чувствителен, где тебе может быть больно, где тебе не нравится, а где нравится, – смотрит серьёзно и замолкает, чтобы дождаться понимающего кивка. – И я хочу, чтобы ты разговаривал со мной. Отвечал на мои вопросы. И если тебе будет некомфортно хоть где-то, то ты сразу меня останавливаешь. Ясно? Серёжа смущённо кивает и заправляет прядь за ухо. – Я понял. Олег... Можно уже?... Волков улыбается и пальцами проезжается по члену, чтобы в следующую минуту оседлать бёдра своего мальчика и опуститься ртом на правый сосок. Серёжа мелко вздрагивает, но старается держать себя в руках и не дать прогнуться в спине. Он греет ладонями чужую талию, а Олег просто всасывает в себя маленькую горошину. Он не кусает, просто лижет кончиком языка туда-обратно в быстром темпе, заставляя дрожать Серёжу, биться лёгонько и пытаться выпутаться из хвата. Но Разумовский не просит отпустить, и Олег прикусывает кончик. Слышится шипение, пальцы на плечах сжимаются, но просьбы об остановке так и не поступает. Олег отдирается от лакомства сам. Смотрит на Серёжу, склонив голову, и хмурится. – Я просил говорить, если тебе больно, Серёжа. Разумовский прикусывает губу и опускает глаза. Краснеет с ушей до пят, но всё равно отвечает: – Я смотрел порно, Олег, – мельком оценивает реакцию друга и снова опускает глаза. – Мужчинам в видео такое нравилось... Думаю, что тоже привыкну, если так надо. Олег не знает, умиляться ему или материть все сайты с низкокачественными видео по содержанию. В БДСМ-практиках людей бьют, и посмотри Серёжа такое, просил бы избить и себя?.. Волков горестно вздыхает и резко сжимает сосок Серёжи до боли, выкручивает его и смотрит на то, как Разумовский разбито прикусывает губу, руки его дёргаются к ладони Олега, чтобы убрать эти клешни от себя. Но он сам себе не даёт довести движение до конца, просто хватается за колени Волкова. Олег раздражённо фыркает. Отпускает покрасневший сосок и руки убирает за спину. — Серёж... — Разумовский смотрит на него, и слеза скатывается к виску. Олегу хочется стереть её, но он не может позволить себе такое. Не сейчас. – Ты знаешь себя так, как не знает ни один чувак из твоего порно, — Разумовский кривится на заявление, но как-то вяло. Откуда ему знать? У него не было еще ничего ведь. — Люди разные бывают. И у некоторых очень чувствительная кожа. Для таких нужен мягкий подход, а не жесткая дрочка о ножку стула. Разумовский поджимает дрожащие губы, а Волков продолжает: – То, что показано в порно, снято по меркам дебилов, которые не заботятся о своих сексуальных партнёрах, – Олег наклоняется, чтобы прошептать оставшийся монолог на ухо. – И я хочу сделать хорошо тебе, а не тому парню из видео. Серёжу пробивает крупная дрожь, и он всхлипывает, не сумев сдержать слёзы. И нет. Боже... Олег точно этого не хотел, он просто... О, чёрт. – Я... Извин-ни, – Разумовский заикается, но не замолкает, – Я просто думал, что тебе такое понравится, Ол-лег, прости... Он пытается отодвинуться от Олега, сидящего на его бёдрах, но ничего не выходит, и он закрывает позорные слёзы ладонями. А Олег смотрит ясно, но с вопросом в глазах. Зачем ему это должно нравиться? Он хмурится, сглатывает и осторожно пересаживается на ягодицы рядом с Серёжей, чтобы притянуть его к себе между ног, как ребёнка. Разумовский сам ему помогает, не сопротивляясь. Утыкается в ключицы и дышит глухо между всхлипами. Олег надеется, что это просто Серёжа, а не травма в виде жестокого обращения… Олег гладит рыжую шевелюру, задаваясь вопросом, что сделал не так и где. Он целует друга в лоб. Всё выглядит так несуразно… Серёжа, абсолютно раздетый, сидит между ног друга детства, со стоящим колом членом, плачет – и всё из-за чего? Неудачной дрочки и минета? Олег прижимает дрожащее тело к себе. – Почему, Серёж, ты так думал? – его голос мягкий, тёплый. – Сначала важен ты, а не я. Серёжа качает головой, пытаясь отказаться отвечать, но сам выпаливает ответ через пару секунд: – У меня не было до этого секса, Ол-лег… Голос срывается под конец срывающимся плачем, а Волков невидяще смотрит в стену напротив. Блять. Блядский боже. И Серёжа решил, что Олег отлично подходит? Вот почему Разумовский был таким сдержанным и реагировал сильнее. Он слишком голодный по прикосновениям и точно не доводил себя трижды до оргазма за раз, не пробовал эджинг… О боже. Он же совсем кроха. Олег вжимает в себя худое тело и сбивчиво шепчет в макушку: – Серёж, я тебе не отказал бы и в другой раз… давай поэтому сейчас ляжем спать, м? Хорошая идея. Да, Серёж? – Я не смогу уснуть с эрекцией, – Серёжа бубнит, запинаясь, в грудь Волкова и сжимается сильнее. Олег понимает, улыбается и опускает с плеч ладонь на талию. Серёжа вздыхает неровно, вытирает высыхающие слёзы о чужую кожу. – Олег… я… прости, тебе неприятно, наверное. Не уточняет, о чём он конкретно. О размазанных соплях по груди или ситуации в принципе. Олег оставляет быстрый поцелуй на виске и шепчет на ушко: – Ты очень красивый сейчас, Серёж. Разумовский пытается спрятаться за волосами, но они всё ещё где-то стянуты в хвост, и Волков ясно видит румянец, а опустив взгляд – качнувшийся член. Рука сама тянется ниже, но останавливается под пупком. – Мы договорились, Серёж, что ты со мной разговариваешь? Серёжа неохотно кивает, и Олег толкает чужие колени подальше от груди, давая им двоим больший обзор. Серёжа отворачивается, опускает голову. Руки его дёргаются в попытке прикрыть всё «прелести», но он сам себя останавливает и просто опускает их вниз на матрас. Волков очерчивает шрамы на груди и останавливается на сосках. Шрамов тринадцать. Они не обсуждали это, но как только Олег вернулся, сразу заметил их. Он знает, что их не было до отъезда, и вопросы в голове роятся, но поднимать тему не хочет никто. – Поласкай себя, Серёж, покажи, как ты делаешь себе хорошо. Разумовский заливается румянцем, дыхание дрожит. Он мотает головой, но Олег берёт чужую ладонь и перемещает её на основание. – Давай, дорогой, я хочу посмотреть. Серёжа стукается лбом о сердце Олега и тихонько вдыхает смущённо. Его рука приходит в движение быстрее. Он обхватывает основание тремя пальцами, и это так глупо, что Олегу трудно сдержать недовольное качание головой. Удобнее использовать кулак, но Серёжа, видно, стесняется даже наедине, чтобы использовать всё. Олег всё равно одобрительно целует в висок. – Молодец, мой хороший. Попробуй обхватить всеми пальцами, ладно? – сам в это время находит покрасневший сосок, облизывает пальцы и возвращается к нерву. Подушечкой очень нежно касается, беря во внимание чувствительность партнёра, и ловит чужое дыхание. Серёжа всё ещё стесняется, медлит, но делает, как говорят, и дыхание у него пропадает чаще от прикосновений к груди. А Олег варвар, он решает добить партнёра и делает это чётким выстрелом: свободная рука проскальзывает вниз, смоченная в слюне, и осторожно обводит дырочку. Серёжа дёргается, подтягивает колени, но рука уже там и он только прижимает подушечку пальца ближе и сильнее. Серёжа заходится в хриплом выдохе и прячет лицо в ладонях. – Олеж, не надо там… я не мылся совсем, – Олег целует рыжие волосы, просто кружит на одном месте, не предпринимая попыток на большее. А зачем? Серёжу прошибает током от одного лёгкого касания. – Кадерлем, мы же с тобой договорились, что ты поласкаешь себя для меня. Я хочу посмотреть. Серёж, верни, пожалуйста, всё на место. – Но, Олег… – Серёж. Разумовский всхлипывает, прячет лицо на груди и обхватывает свой член снова, чтобы толкнуться красной головкой в сжатое кольцо. Олег давит легонько на анус, который даже не поддаётся от напряжения, и цокает языком. Мочит палец слюной снова и мягко касается сжимающейся дырочки. – Ол-лег, не надо, пожалуйста, – Волков на секунду останавливается, чтобы сжать ляшку аккуратно, и снова целует в висок. Цепляет пальцами подбородок и поднимает взор голубых глаз на себя. – Серёж, я не стану вводить, я же обещал. И обещал, что тебе понравится. Но тебе некомфортно или просто смущает? Серёжа не отводит глаз, но его лицо алеет, и глаза мокнут от чувств. Он заставляет отпустить себя и выбирается из чужих рук. Обнимает себя руками, садясь напротив, и готовится к самому стыдному ответу. – Непривычно… и я там грязный, это плохо. Олег хмурится по-доброму и толкает Серёжу аккуратно на спину, оказываясь между его ног. Смотрит распахнутыми глазами и улыбается: – Помнишь про волосы, да? Толкем? Серёжа кивает, и Волкову развязывает это руки совсем. Он просто отрывает ягодицы друга, подсовывая под них свои ладони. Закидывает чужие ноги на плечи и утыкается носом в яички. Грязный он. Да. Вероятно. Но Олегу как-то всё равно сейчас, особенно когда Разумовский весь такой открытый для него. Но Серёжа взвизгивает, дёргает за волосы, пытаясь оттащить, стоит языку коснуться ануса, и пятками больно бьёт в спину. – О нет-нет, нет, Олег! Я же попросил тебя! – тянет голову вверх, но ничего не выходит, и он ослабевает хватку. – Ну там же грязно, Олеж, не надо! Олег лижет снова, не обращая внимания на боль. Серёжа стонет, раскидывая руки и срываясь на всхлип. – Вот я и помою тебя, дорогой. Язык шершавый и приятно тёплый, на нём много слюны, которая выделяется под впечатлением особой сладости, и Олег по-новому вгрызается в лакомство, смешивая все запахи воедино. Он лижет широко, потом кончиком языка, ввинчивает его в стенки, которые сжимаются и утягивают язык с собой. Серёжу это смущает больше всего. Он ворочается, пытается выползти и под дурацкого Олега, уйти, сбежать и не возвращаться, но расслабляется, чтобы не сжимать так сильно ягодицы. Олег только рад такому и лижет шире, подключая пальцы правой руки. Протискивает внутрь кончик большого пальца до первой фаланги, на которой Серёжа сжимается сразу от неловкости. Начинает вырываться сильнее, между стонами просит так не делать, но звуки всё равно приятным эхом летят из его рта. Он дрожит, и только тогда Волков решает, что с него хватит. И просто обнимает кольцом губ чужую головку. Серёжа больше не вырывается. Он просто неконтролируемо толкается бёдрами вверх, дрожит, пятками упирается в поясницу, прогибается, дёргает за волосы, но не вырывается. Олег сосёт глубоко, качественно, и ни капли не роняет, когда Серёжа судорожно кончает, даже не успев предупредить. Соски покраснели из-за стимуляции. Олег втягивает щёки, чтобы выжать партнёра досуха, и ещё добрых пять минут после просто выцеловывает бёдра — медленно, осторожно, мягко. Разумовский просто видит звёзды на потолке. Волосы лезут в глаза и рот, он совсем растерян. И когда поцелуи поднимаются к скулам, он отворачивается. Олег понимающе отходит выпить воды и принести плед. – Всё хорошо? Серёжа кивает смущённо, отвернувшись, и улыбается, накидывая одеяло на себя, чтобы прикрыть наготу. А Олег садится рядом и пальцами пробегается по боку чужого тела. – Точно? – Мг… Волков наклоняется, целуя в лоб, пробегает пальцами по ноге и подтягивает колено выше, чтобы поцеловать и его. Разумовский смущённо опускает взгляд, накрывая лицо пледом. – Ты можешь сходить нам за ужином? – Я могу заказать его в номер. – Хочу, чтобы ты сходил… вдруг они ошибутся… Волков удивлённо выгибает бровь. Его выгоняют?.. Он усмехается уголком губ и кивает. – Конечно, дорогой, — Серёжа скулит из-под одеяла и мотает головой. — Тебя смущает обращение после того, как мы занялись сексом? – Мы не занимались сексом! Олег улыбается и заправляет рыжую прядь за ухо. – Тебе бы хотелось? – и вопрос, судя по нахмурившемуся взгляду и поджатым губам, неудачный. Волков пытается спасти себя сам. – Что ты хочешь на ужин? Серёжа выдыхает вместо «спасибо» за смену темы и называет наобум быстрый фастфуд, меняя под строгим взглядом решение на шашлык, оставляя Олега улыбнуться. Волков натягивает на себя снятую рубашку и ремень, захватывает телефон с картой и подходит быстренько взглянуть на расслабленного Сережу. Они смотрят друг другу в глаза, плавятся от этих взглядов, и улыбки расцветают на губах. Олег всё ещё не может сдержаться. – Могу поцеловать тебя или это слишком? Серёжа сам приподнимается на локте и мило опускает глаза. – Поцелуй. Но без разрешения так не делай никогда, ладно?.. В груди расцветает надежда на будущие сладкие губы. Волков кивает. Он согласен, конечно. И губы у Разумовского такие же мягкие, нежные, припухшие слегка, но хуже это их не делает. Олегу хватает смущённой улыбки, чтобы горы свернуть, и он уходит за ужином, оставляя Серёжу собрать мысли. Так в жизни Олега появляется новая глава. Секс по дружбе.