МЫТАРСТВА МАТЮШИ

Никита Ларский уже давно, почти тридцать лет привык тянуть всю свою, созданную им же самим, разросшуюся и любимую до слез семью в одиночку. С точек зрения финансовой и юридической, а также - организации жизни. И ему это даже доставляло удовольствие, некое самоутверждение, что он, омега, полное ничтожество в том мире, откуда они с женой родом, смог стать тем, кем бывают только лучшие из лучших альф - добытчиком, охраной, гарантом безопасности и благосостояния близких, и, в конце концов, патриархом. Он честно работал, много и самозабвенно, на двух любимых работах полноценно и одновременно, журналист и преподаватель, доцент, получая личные гранты от разных фондов на саморазвитие и премии за уже сделанные проекты, плюс писал и издавал свои книги, то есть - он еще и писатель, и еще имел деньги за переиздания трудов своего деда, будучи наследником интеллектуальной собственности своего знаменитого предка. Все вместе это было - колоссальный труд и постоянный контроль! Но никогда бы его заработков, наследства, авторских гонораров и грантов-премий не хватило бы на тот уровень жизни, который они все вели. Если бы не его, Никиты, финансовая грамотность. Он делал большие покупки - у них на семью две квартиры и дом, каждые пять лет он обновлял машину, поддерживая отечественный автопром, покупал неизменно новую семейную версию Ауди - и потом получал налоговые льготы и компенсации. Он знал обо всех пособиях, которые полагаются его детям, один из которых имел пожизненную инвалидность, а дочь подверглась похищению, рабству, сексуальному и репродуктивному насилию, а также его четырём внукам, трое из которых рождены были в неволе. Он выбил все возможные поддерживающие, постоянные и одноразовые гранты, пенсии и еще пособия для всех них. Вся их жизнь с женой, с Марий, - тоже зарабатывающей интеллектуальным трудом и вносящей весомую часть в бюджет семьи, но не умеющей вести финансовые дела, - вся их интернет деятельность, а также деятельность их детей - Малани, Матвея и Александра, были монетизированы, и это тоже было хорошо. Но всего этого было мало. Мало для того, чтобы оплатить те расходы, которые возникли в связи с новым состоянием среднего сына, Матвея. Любимого Матюши. Матвею нужна была серьезная медицинская опека, постоянное наблюдение у очень дорогостоящих специалистов. Можно было, конечно, по государственной страховке получить кое-какие обследования, и Никита Ларский, естественно, записал Матвея везде, ко всем специалистам, которые ему требовались… Но, таковы правила и такова прекрасная медицина в Германии, что ближайшая дата визита к очень нужному прямо сейчас специалисту была назначена на декабрь текущего года, тогда как на дворе стояла середина мая!.. И так обстояли дела со всеми медиками, которые нужны были сыну сейчас, но визиты к которым были возможны только через полгода, год, полтора… Далее у Матвея возникли некоторые сложности, но и некоторые заманчивые перспективы в учебе. Матвей сейчас заканчивал только второй курс музыкального училища при Консерватории и ему надо было отучиться ещё два года, чтобы сдать единые государственные экзамены, получить сертификат, или, как его называли в семье по-русски - аттестат об окончании полного среднего образования и идти поступать в Консерваторию на, как он неожиданно заявил, дирижерско-композиторское отделение. И вот как-то раз тут, после возвращения блудного сына, прожившего три недели на побережье Балтийского моря в доме сестры своего бывшего учителя, Герра Нойбауэра, позвонил как раз он сам, старый учитель, учивший Матюшу с семи лет всему тому, что он узнал о музыке и непосредственно игре на фортепиано. Герр Нойбауэр и рассказал, что некая Фройляйн Шварцгард, профессор Консерватории, которая давно и пристально следит за развитием и музыкальными успехами Матвея Ларского, предлагает ему поступить в Консерваторию прямо этим летом на - как это работает? - дирижерско-композиторское отделение, на котором она преподает и на которое она в этом году набирает в Гамбурге всего несколько учеников, после чего, через пять лет, прекращает свою деятельность здесь и уезжает в Швейцарию. Такой шанс, полностью соответствующий желаниям Матвея, выпадает один раз в жизни. Ларский старший отлично знал что такое удача, особенно профессиональная, в лицо ее знал, лично!.. и знал, что если что-то очень желаемое предлагается в каком-то деле, а ты не взял, не решился, не смог, испугался, то больше никогда в этом деле тебе не повезет, даже если ты устараешься позже! Так что это было очень хорошее и очень горячее предложение, с одним небольшим “но”: у Матвея не было этого сертификата о получении полного среднего образования, ему еще два года оставалось учиться до экзаменов. Сообщили об этом уже самой Фройляйн Шварцгард, теперь напрямую ведущую переговоры с семьей Ларских. Оказалось, что это решаемо: Матвей учится два года платно в Консерватории, но переводится в вечернюю школу из училища, через два года сдает школьные экзамены, приносит сертификат и его зачисляют на государственное обучение, по-русски - на бюджет, где он еще будет учиться три года и выпускается в свои двадцать четыре года самым молодым среди современных композитором. Очень хороший план. Обалденно хороший! Но только когда старший Ларский посмотрел на стоимость обучения в Консерватории, он понял, что придется выбирать одно из трех - либо здоровье сына, который просто чуть не умер у них на их глазах два года назад при схожей ситуации после отношений с альфой, либо перспектива покупки недвижимости для Матвея с тех денег, что ему заплатил в качестве компенсации Герр Нортсон за преступление своего сына, Эда против тогда еще несовершеннолетнего Матюши, - тот самый случай с распространением интимного видео с Матвеем в главной роли, - либо два года обучения в консерватории. И, конечно же, Ларский, как любящий отец, выбрал здоровье, а не собственное жилье или карьеру для Матюши. Но Фройляйн Шварцгард не отступала и предложила подать несколько заявок на гранты в разные фонды, поддерживающие молодые дарования. Что Никита и сделал, собрав хорошие отзывы о таланте и перспективах своего мальчика, приложил весомое портфолио из копий дипломов с различных конкурсов к каждой заявке, разослал их в несколько некоммерческих фондов и стал ждать ответа. А пока надо было заниматься здоровьем Матвея. И тут произошло первое странное событие. Позвонили из клиники, - в которой Матвей проходил обследование еще будучи в отношениях с Герр Шеллингом, с которым семья разорвала все связи по категорическому требованию Матвея, - и сообщили, что ждут Матюшу на прием. И когда Ларский старший, поблагодарив и извинившись, сказал, что, к сожалению, Матвей не может посещать эту клинику и ее специалистов, так как они не располагают такими деньгами, ему ответили, что на Матвея Ларского куплен страховой полис сроком на пять лет, по которому он не просто может, а должен посещать врачей, получать от них консультации и лечение, а также имеет возможность два раза в год в течении двух недель пребывать в санатории от их страховой компании, расположенном в Швейцарии, и помимо этого, в полис входит сумма на любую требуемую госпитализацию Матвея Ларского - на частной скорой помощи в их же частный госпиталь. Никита Ларский отлично понял, кто, почему и за что сделал такой по-настоящему щедрый подарок его сыну. Он скрипнул зубами и… принял предложение. Так Матвей, сдавая свою летнюю сессию, продолжил посещать необходимых ему уже знакомых врачей, получать нужную его слабому организму помощь, наблюдение и лечение, и здоровье его, действительно улучшилось - течки стали регулярными, сон и аппетит заметно нормализовались, да и нервная система уже не давала таких сбоев, как раньше. После всего только что произошедшего, семья Ларских ждала, что с Матюшей случится тоже самое, что и два года назад. ... После того, как Эдвард Нортсон в ночь своего выпускного, когда Матвей окончательно порвал с этим альфой, выложил с какого-то наспех созданного аккаунта в интернет видео, на котором они с Матюшей занимались сексом да еще и разослал это видео всем ученикам в лицее, сын Никиты лег в свою комнату на кровать и не вставал несколько дней, не отвечал на вопросы, не реагировал ни на какие раздражители, а потом, в одну из ночей, вся семья проснулась от нечеловеческого крика и рыданий. У Матвея был сильнейший нервный срыв, который мог полностью снести его сознание, к которому долгие годы родители прокладывали дорожку и поддерживали эту тонкую связь их мальчика аутиста с внешним миром. Матвея госпитализировали и положили в психиатрическую клинику тогда на два месяца, где он встретил свое семнадцатилетие, прошел серьезное медикаментозное и психотерапевтическое лечение и обрел первого в своей жизни друга, Джулиана Капуа... И сейчас семья Ларских с тревогой наблюдала за тем, что происходит с их мальчиком, с Матюшей после этой катастрофы с Шеллингом. Он, конечно, грустил, но не впадал в депрессию, даже не плакал - ходил на занятия, много снова стал играть дома на инструменте, по вечерам сидел в гостиной с семьей, держа свою кошку Клепу на коленях. Кошка, сама еще недавно котенок, оказалась к удивлению всех в доме беременной, росла она и рос ее живот, и в середине июня она разродилась шестью разнокалиберными котятами, которых уже на второй неделе их жизни забронировали многочисленные друзья, знакомые и соседи Ларских! С беременным же Джулианом Матюша общаться перестал. Тот сообщил ему, что Герр Шеллинг увозит его в Милан. В соцсетях Джулиан Капуа стал сверхновой звездой - он был открытым омегой-парнем, ждущим ребенка, тогда как эта тема была столетиями табуирована, что не удивительно, потому что практически все омеги-мужчины до этого умирали при родах, и только сейчас, благодаря открытиям в медицине завеса стала приподниматься, хотя большинство омег-парней, благополучно родивших собственных детей старались оставаться в тени. И вот возникает молодой, красивый, с абсолютно модельной внешностью и большими амбициями в этом бизнесе беременный парень-омега, готовый свою беременность, последующие роды, кормление, взращивание и воспитание рожденного им ребенка сделать общедоступной историей. Он начал явно под наблюдением интернет-специалиста вести свой блог, и уже очень скоро набрал почти пяти миллионную аудиторию подписчиков, подписал несколько контрактов с телекомпаниями, с брендами детских вещей, с несколькими агентствами, жаждущими заработать на этой очень волнующей мир и омег и альф теме. Лицо Джулиана, а главное - его меняющаяся от беременности фигура мелькали везде: он был на огромных рекламных баннерах, на обложках глянцевых журналов, на экранах телевизоров и в интернете. Было абсолютно очевидно, кто ему все это устроил, придумал и организовал. Герр Шеллинг отлично знал, как продавать сенсацию. Но нигде ни разу не мелькнуло его лицо, не прозвучала его фамилия, и явно, что всем, кто брал интервью у Джуля, - конечно, он выдавал подготовленные и выученные тексты ответов на очень сложные и разнообразные вопросы, - ни разу никто не посмел спросить его об отце будущего ребенка. И он сам не делал никаких намеков. Поначалу Никита Ларский боялся, что Герр Шеллинг в какой-то момент возникнет, как из-под земли, как когда-то, два года назад уже после психушки, перед самым началом учебного года в музыкальном училище, возник Эд. ...В тот день Никита забирал Матюшу после визита к врачу, и у их машины появился Эдвард Нортсон. Он требовал открыть машину, в которой Ларские закрылись, требовал разрешить ему все объяснить Мэту, просил Матюшу, потупившегося и не смотрящего на то, как Эд разбивает их машину кулаками и ногами, пытаясь вытащить его из нее, просил его поговорить с ним. Отец сразу вызвал наряд полиции, а также позвонил матери Эдварда, с которой и вел все это время переговоры и благодаря усилиям которой он и не посадил Эдварда в тюрьму еще за то видео в интернете, приняв от их семьи немалую компенсацию за нанесенный репутационный и психологический урон. Приехала полиция, копы свинтили и увезли Эда. Ларский на этот раз не стал подавать заявление, машину поменяли ему по страховке, а отец Эдварда добавил на счет Ларского еще некоторую сумму денег за доставленные беспокойства и пообещал, что подобное больше никогда не повториться - Эдварда Нортсона отправили учиться в за океан... Тот случай Матвей воспринял болезненно: он уже выздоровел, был готов начать учиться на новом месте и тут такое отвратительное напоминание о прошлом и о его ошибке - о связи с нестабильным и очень деспотичным альфой. Пришлось еще походить к психотерапевту, предоставленному государственной страховкой. Сейчас Никита Ларский боялся, что Герр Шеллинг тоже начнет искать встреч с Матвеем. Но время шло, а он больше ни разу с той ночи не появлялся. В соцсетях у всей семьи Ларских Герр Шеллинг был заблокирован, все деловые отношения у отца с ним были расторгнуты, в офисе журналистского агентства Ларского и в редакции журнала, где постоянно работала Мария, было сказано - Герра Шеллинга не принимать, корреспонденцию от него тоже. Но он нигде и не появлялся. Ни разу не пришел к ним. Даже на заключительный курсовой концерт, в котором Матюша выступал с тремя произведениями, не заскочил, хотя вход туда был открытым. В конце июня Матвей неожиданно попросился на море. Сказал, что три недели, проведенные им в конце апреля - начале мая на северном, холодном Балтийском море дали ему много сил и развеяли спутанные мысли. Так как этот ребенок никогда ничего не хотел и не просил, кроме уединения и возможности заниматься ему музыкой, то Никита стал искать варианты отдохнуть всей семьей, и при этом не разориться. На удивление быстро он нашел хорошего знакомого по своим журналистским делам со стариками родителями, живущими на Кипре, прямо на побережье Средиземного моря, куда этот знакомый не мог поехать в это лето, так как принял предложение поработать в европейском отделе одного из журналов в Нью-Йорке. И вместо себя с радостью был готов отправить в качестве интересных собеседников своим родителям всю большую и шумную семью Ларских. Собрались быстро - чему-чему, а этому многих в этой семье научила жизнь. Шесть чемоданов не самого большого размера. Матвей и Александр тащили на руках по аэропортам - летели с двумя пересадками - все время пути проспавших близняшек, Сиршу и Бронах. Никита вел за руку уже повзрослевшего, закончившего первый класс Бенджамина. Мелани несла шумного, вечно то хохочущего, то плачущего Себастьяна, а Мария, мама тащила сумку с документами и чемоданчик ручной клади с ноутбуками всей этой оравы. Девять человек! Их встретили в аэропорту прелестная пожилая пара, господа Диамантопулосы, явно греки по происхождению, бойко говорящие и на английским, и на русском, привезли на своей машине и двух заказанных такси к себе в довольно-таки большой, широкий дом не на самой береговой линии, но полностью утопающий в персиковом саду. Все разместились тесно, но с комфортом. В первый же день на пляже Матвей куда-то ушел в даль, погулял под палящим солнцем несколько часов, несколько раз заплывал в море, лежал на воде, просто сидел на песке, а ночью стал выть - он обгорел так, как будто его сварили. После чего Матюша просидел две недели в доме и саду, прячась от солнца и намазываясь мазью от ожогов, отъедаясь персиками и другой вкуснятиной - у него проснулся не зверский, но аппетит. В конце отдыха Матвей вышел второй раз из дома, пропал на несколько часов, а потом вернулся, пахнущий чужим альфой и сексом. Семья решила это не комментировать. Но Никита связался со страховой компанией, так дорого обслуживающей Матюшу, у в августе его отправили в Швейцарские Альпы в санаторий на две недели. Подлечиться. И провериться. И еще… в самом конце июня, перед зачислением в Консерваторию, с которой Ларский старший уже мысленно за Матвея попрощался, позвонили из секретариата и сообщили, что Матвей Ларский зачислен на композиторско-дирижерское отделение в класс к Фройляйн Шварцгарт по личной стипендии. Пришел грант даже не на два года, как подавал заявку Ларский старший, а на все пять лет обучения, от мецената, пожелавшего остаться анонимным. Ларский старший вновь потемнел лицом, зло поскрипел зубами, но принял и этот подарок от Шеллинга. В семье не так много было денег, а уж хороших сбережений и вовсе не было и та сумма, что лежала на счету Матвея до его совершеннолетия, могла пригодиться еще в его очень неровной жизни. Новый учебный год в консерватории Матвей встретил…спокойно. Вся семья Ларских присутствовала на церемонии начала учебно-творческого сезона и видела, как сияют и ликуют остальные студенты, и как ясен и спокоен их странный сын, к которому подходили многие преподаватели, знакомились с семьей, пытались завязать разговор с самим Матвеем. Он был мил и улыбчив, всем смотрел в глаза - большая редкость в его поведении, всех слушал и… никому ничего не отвечал. Это стало пугать даже родителей, хорошо знавших Матвея. Но тут подошла Фройляйн Шварцгард, сначала познакомилась с родителями, поблагодарила их за весь труд, связанный с поступлением и зачислением Матюши в Консерваторию, а потом начала разговаривать исключительно с Матвеем. И он, один раз взглянув ей в лицо и больше не отводя взгляда, стал очень спокойно, толково и не односложно, а развернуто отвечать на все ее вопросы. И у родителей отлегло - сыну нужен был наставник, учитель, доверенное лицо, и пусть это будет лучше женщина… Неопределенная по виду. Бета?.. Но для бет она была слишком одарена. Омега?.. Но для омег она слишком агрессивна и активна, амбициозна и даже властна. Стройная, как молодая худощавая от природы женщина, скорее даже - сухая и жилистая, поджарая, ниже почти двухметрового Матвея на полголовы, но когда она останавливалась и шла, то держалась так, что казалась высокой, с сухой, бледной и веснушчатой кожей под стать ее рыжим, кудрявым волосам и зеленым глазам. Было что-то в ней от классической ведьмы да и вела она себя также - дерзкая, резкая, громкая, стремительная, неожиданно могла расхохотаться. Родители Матвея переглянулись исподтишка - она им понравилась как преподаватель для их сына. Его первый учитель музыки, Герр Нойбауэр, обладал поистине ангельским характером, что и требовалось в те первые десять-двенадцать лет Матюше, который очень тяжело переживал вынужденную социализацию в школе, почти не разговаривал ни с кем и часто пребывал в каком-то пограничном с реальностью мире. А Герр Нойбауэр сумел научить его рассказывать о своих переживаниях, мыслях, настроениях через исполнительство чужой музыки на фортепиано. Следующий учитель, проработавший с Матвеем лишь пару лет в музыкальном училище, решил максимально выжать весь потенциал из мальчика, задавая ему разучивать, исполнять и все время находить индивидуальную интерпретацию в невероятном количестве сложных произведений, исключительно русских авторов. Матвей тогда чуть не свихнулся, а ведь параллельно у него еще и почти полгода был вполне себе взрослый роман с Генрихом!.. Кстати, на вступительных экзаменах в Консерваторию, а скорее - формальном знакомстве с преподавателями, потому что грант предполагал уже стопроцентное зачисление, Матвей из всего этого выученного им репертуара исполнил только “Вальс снежинок”, при том сыграл его так, как принято играть, например, Листа, но не Чайковского, а остальные произведения были - один заезженный ноктюрн Шопена и ария “Царицы Ночи” Моцарта, переложенная для фортепиано, и все это было опять сыграно непривычно и от этого, волнительно. Все-таки не зря требовательный и ревнивый Бокельман мучил Матвея, требуя именно индивидуальную манеру исполнения классических произведений. И вот теперь Матвей передан в руки нового наставника, совершенно не похожей на его предыдущих учителей, Фройляйн Шварцгард. И Матвей как-то легко и открыто пошел ей навстречу. Начался новый этап его творческого роста. Полгода упорных занятий и полной перестройки всего уклада жизни и подхода к работе. Пять дней в неделю Матвей с утра до трех часов дня занимался в Консерватории, три раза в неделю, со вторника по четверг, он посещал вечерний лицей для получения через два года полного среднего образования, ну, вот именно посещал - только что не спал, в открытую ложась на парту в самом конце переполненного класса, в основном ребят бет, бросивших дневное обучение ради того, чтобы раньше начать работать. А по вечерам в понедельник и пятницу Матюша едет к Фройляйн Шваргард домой и там продолжает заниматься, потому что в Консерватории преподавательский профсоюз и студенческий совет зорко следят за тем, чтобы учителя не перерабатывали, а студенты имели право на отдых и досуг. Иногда Матвей едет с Фройлян не к ней домой, а в студию, где репетирует она со своим оркестром старинных музыкальных инструментов. Тогда он просто сидит и наблюдает за работой своей преподавательницы в качестве дирижера и руководителя оркестра и пишет, пишет и пишет в нотную тетрадь свою музыку. После Рождества, во время сессии первый семестр студент Ларский закончил, сдав консерваторской комиссии целый цикл своих коротких пьес, названных им “Детскими”, сыгранных им же на рояле и принятых… благосклонно метрами классической музыки. На каникулах он в обширной и очень светлой квартире Фройляйн Шварцгард готовился к неожиданному выступлению - ему, по старой памяти, пришло приглашение на Шопеновский фестиваль в Варшаве, который откроется первого марта и продлиться три дня. Организаторы звали и Матвея, и его учителя, полностью оплачивая и проезд, и проживание, и даже особый гонорар Фройляйн Шварцгард, но не это было решающим, когда она дала добро и стала снова с Матвеем вспоминать еще недавно знаемые им назубок все шопеновские ноктюрны. Натали Шварцгард поставила условие перед Матвеем: это будет последнее его выступление в качестве исполнителя, точка в его карьере пианиста, далее он занимается исключительно развитием своего композиторского дарования. Фройляйн Шварцгард никогда не хвалила Матюшу, скорее наоборот и он даже шутил дома: если его не ругают в классе, то считай что хвалят. Поэтому такая категоричность немного обескуражила сначала Матюшу, но потом он понял, что вот это и есть так необходимая ему со стороны преподавательницы похвала, одобрение и признание его, как композитора. Поэтому он сейчас тщательно готовился к фестивалю, на котором должен был выступить в первый же день, на открытии, как единственный студент, да еще и первокурсник, как бы на разогреве у остальных музыкантов. Выступление должно происходить сразу после торжественного открытия фестиваля на свежем воздухе, в королевском парке Лазенки у знаменитого памятника Шопену, и Матвея волновало это необычное место, открытое пространство, он никогда еще так не играл, волновала публика, которая неизменно будет ходить туда-сюда вокруг пруда, на котором отдельным островком и будет сцена с роялем, к которому будут подключена стереосистема, увеличивающая звук концертного рояля. Эта необычность аудитории - и как пространства, и как слушателей, а также еще весенняя свежесть парка скорей настораживали Матвея, чем, как обычно, не трогала. Было принято решение - сразить всех виртуозностью и почти предельной для человеческих возможностей скоростью исполнения, так чтобы всем музыкантам, а особенно - полякам, у которых в стране настоящий культ Шопена, самые привычные ноктюрны не показались знакомыми и обыденными, как повседневная фоновая музыка. Над этим и работали все каникулы и весь февраль Матвей и Шварцгард, так что когда пришло время собираться на фестиваль, Матвей отметил, что так и не погрустил, как планировал, в День всех влюбленных - не погрустил о прошедшей и так ранившей его любви, о потерянном друге, навсегда потерянном доверии к альфам. Ну, и слава богу. В Варшаве их встретила помощница организаторов, привезла в отель, заселила в разные, но на одном этаже номера, дала распечатанные программки и буклеты фестиваля, а также отдельно - план сбора участников, репетиций и всех мероприятий, которые состояли не только из исполнительной части, но включали в себя еще и обзорные экскурсии, банкеты, время и зоны общения. Вечером Матвей и Фройляйн встретились после ужина в конференц-зале отеля где был рояль, еще раз отрепетировали то, что завтра надо будет играть Матвею. – Ларский, - фройляйн Шварцгард обращалась к Матвею исключительно так, - завтра не тяни, пожалуйста, вышел, сел, сыграл программу, встал, поклонился и ушел. Я уже знаю, что ты у нас любитель не соблюдать договоренности, но здесь люди хотят слышать любимого им Шопена, четко, быстро и виртуозно сыгранного. Так что, побереги нас всех. И еще раз - это точка в твоей исполнительской карьере. Либо переводись от меня на фортепианное отделение - тебя там будут облизывать, холить и лелеять. Весна в том году в Варшаве началась по расписанию - уже с самого утра было солнечно, старинный парк был еще голым, но в кронах деревьев переливисто щебетали тысячи птиц, а на черной земле газонов, там где по ней не ползли ковром темно зеленые завивающиеся ветви плюща, уже торчали разноцветные, как карамель, крокусы. Матюша переоделся в павильоне, куда заходили и другие участники и организаторы фестиваля, вышел показаться придирчивой Фройляйн Шварцгард. Можно подумать, что Матвей мог выглядеть иначе? У него один смокинг, в котором он и выступает, и на приемы с семьей ходит, так что все сейчас на нем как всегда, но женщина почему-то недовольно осмотрела не только фигуру парня, но и особенно его лицо. – Ох, не нравишься ты мне сегодня, Ларский, - задумчиво заключила она. Как это обычно бывает, перед выступлением вышли организаторы и главные учредители фестиваля на сцену, которая действительно была как островок на круглом пруду перед огромной статуей Шопена, которого Матюша всегда представлял себе иначе: тут он был каким-то слишком простым, куда-то в сторону смотрящим да и большую часть скульптуры занимала, так называемая стилизованная мазовецкая ива, а не композитор. Матвей стоял уже наготове, ощущая во всем теле приятное спокойствие и легкость. Жаль даже было, что придется расстаться с этими такими необычными ощущениями, если действительно больше не играть чужих произведений на концертах и вот таких фестивалях. Зал, после ухода важных людей со сцены, разразился аплодисментами, но когда, через несколько секунд было объявлено выступление Матвея Ларского, зрители уже не смогли повторить прежней овации и Матюша вышел под жиденькие хлопочки. Он сел за рояль, с которым познакомился пару часов назад на репетиции. Все вокруг в человеческом мире притихло, но не так чтобы очень - Матюша понял, что люди затихли, ожидая начала музыки, после чего снова начнут ходить и перешептываться. И вот это такая формальная минута тишины, во время которой стало хорошо слышно, как поют в кронах деревьев птицы, как шумят сами эти деревья, как проезжают рядом с парком машины и автобусы по асфальтированной дороге, вот эта самая минута тишины, которую Матвей провел тоже в тишине вместе со всеми этими людьми, предлагая им послушать не себя и свое исполнение известного тут всем Шопена, эта пауза, естественно, напугавшая и Фройляйн, и организаторов, наконец привела в полное включение Матвея в свою реальность, от которой он этот почти год был отгорожен, только поглощая внешние звуки в мире. Как будто какая-то сложная загадка вдруг разрешилась самым простым и неожиданным способом - надо просто дальше жить. Через несколько секунд он, развернувшись от зала, который беспардонно до этого разглядывал, взмахнул кистями рук над клавишами и сыграл, как и уговаривались, виртуозно и очень шибко всю подготовленную программу, чем сорвал продолжительные овации слушателей и даже кто-то из организаторов фестиваля выскочил к нему и стал жать руки в своих, и подвел к микрофону, и представил еще раз, и одарили гигантским букетом и какой-то сумочкой с подарками от всех спонсоров и устроителей, но все это было уже не так важно. Через пару часов после этого, уже на обеде в заказанном для всех участников фестиваля ресторане, Мэтью открыл Инстаграм и на странице Джулиана, на которую заходил все эти девять месяцев почти каждый день, но ничего не писал и ничего не лайкал, он увидел фотографию счастливого, но измученного друга в какой-то розовой в цветочек больничной рубашке с маленьким новорожденным, закутанным в пеленку ребеночком на руках. Было написано, что родилась девочка и то, как нереально рад всему случившемуся с ним Джулиан. Матвей прямо там же, в ресторане, за столом среди других людей и рядом с Фройляйн впервые за все это время написал в комментариях под этой фотографией: “Поздравляю вас всех! Будьте счастливы и здоровы!” Через три дня, пережив забытую, но полностью запланированную течку в номере гостиницы в Варшаве, Матвей вместе с Фройляйн Шварцгард вернулись в Гамбург, встретивший их весенним солнышком, что было редко для этого места в это время. Фройляйн попросила не сразу, на следующий день вернуться к учебе, но через день. И у Матвея понеслись новые, теперь только композиторские будни, вперемежку с уже устоявшимся учебным расписанием - ему дали задание написать несколько ноктюрнов самостоятельно, а он ведь как сдал сессию так ничего своего, так густо им написанного за последние полгода, и не оттачивал, теперь пора было заняться этим. Поэтому когда как-то вечером, когда Матвей вернулся с занятий и получил от ожидающих его папы и мамы большой и плотный почтовый конверт, он даже не сразу понял - что это?.. Это было письмо, высланное Герром Г.В.Шеллингом из Милана, обратный адрес был тут же, его вечером принес на дом курьер международной доставки. Матвей не раскрыл письмо ни в этот вечер, ни в последующие несколько вечеров, что всегда возвращался теперь домой. Письмо лежало у него в комнате и почему-то не манило и не пугало. Все уже произошло. Что могло быть в этом письме такого, что могло бы изменить уже случившееся? Потом Матюша написал Мелани и попросил ее, если у нее будет свободен какой-то из ближайших вечеров, либо приехать к ним, либо пригласить его, Матюшу к себе. Написал днем во время учебы, а уже вечером Мелани была у них дома с самым мелким, неугомонным Себастьяном, которого после совместного ужина сдала родителям, а сама вместе с Матюшей поднялась к нему наверх, в комнату. Там Мэтью вручил ей письмо, сказал, что не хочет читать его, но вдруг там что-то важное не только для него одного, но и для них всех и попросил Мелани открыть и прочитать самой. Мелани, не спуская недовольного взгляда с Матвея, аккуратно вскрыла письмо - там оказалось очень много листов А4 с каким-то договором, а также два рукописных листочка. Мелани прочла про себя то, что было написано от руки, потом полистала копию договора, потом снова уставилась на Матюшу. – Мотя, - строго сказала она, - это совсем не страшная информация, но ты должен знать, что тут. Информация, если ты ее не узнаешь, ничем тебе или нам не грозит. Но это касается тебя и твоего выбора. – Хорошо, - согласился Матвей, - давай, как-нибудь прочитаю. – Зачем тянуть? Прочитай сейчас и прими решение. Матвей недовольно взглянул на сестру. Решение! А если он не хочет ничего решать? Раз в какой-то момент всё решили без него инстинкты других людей, альфы и омеги, то какая разница теперь, какое он примет решение? Но Мелани смотрела строго, даже требовательно. Матвей взял всю пачку бумаги, сразу нашел в ней два письма. От Анри и от Джуля. "Матвей, здравствуй. Мой Мэтью. Мой мальчик. Моё солнышко. Могу ли я так называть тебя ещё, имею ли на это право? Я знаю, что причинил тебе боль. Знаю, что виноват перед тобой. Знаю, что последствия моего проступка необратимы. Знаю, что мне нет прощения. Мне его не заслужить у тебя. Но я попробую. Посылаю тебе копию договора, который я заключил с Джулианом Капуа. О моей ответственности перед ним, об обеспечении мной его жизни и содержании ребенка, рожденного им от меня. На протяжении ближайших восемнадцати лет я буду содержать их обоих, участвовать по своему усмотрению в воспитании дочери, Генриетты Джулианны Капуа, отцовство я признал. Далее, после достижения восемнадцатилетия девочки я буду волен обеспечивать её или отказаться от этого, но точно не буду содержать её родителя, Джулиана Капуа. В их содержание входят алименты в сумме, установленной мной, оплата страховок, жилья, обучения, отдыха и положена сумма на непредвиденные расходы, связанные со здоровьем кого-то из них. Также в договоре прописано, что если родитель дочери будет плохо исполнять свои обязанности или передаст ребенка другим лицам, то я вправе забрать свою дочь и заниматься воспитанием самостоятельно, лишив родителя ребёнка содержания и страховки. Для меня важно, чтобы ты знал, что мы не жили и не живём вместе с Джулианом, что ни разу после того случая не были близки, что я не участвую в жизни твоего бывшего друга как его партнёр. У нас были исключительно деловые отношения в рамках заключенного до рождения ребёнка договора, закончившегося благополучными родами и установлением моего отцовства экспертизой ДНК, и далее это будут отношения, полностью прописанные и регламентированные новым договором. Я рассказываю тебе это всё ради того, чтобы убедить тебя: у меня не было и нет никаких чувств или интереса к другому омеге, к твоему другу, к Джулиану. Только взятые на себя добровольно обязательства из-за случайно тогда произошедшего. Я понимаю, что мне нет прощения от тебя. Но если ты, Мэтью, сможешь дать мне хотя бы шанс, хотя бы надежду на то, что разрешишь снова приблизиться к тебе, то я буду счастлив и приложу максимум усилий для того, чтобы новые события и впечатления перекрыли у тебя ту боль, что я причинил тебе. Для меня будет сигналом твоей благосклонности и разрешением мне двигаться к тебе хотя бы снятие блокировки меня в соцсетях и мессенджерах. Хотя бы разрешение писать тебе, видеть тебя, знать от тебя о происходящем в твоей жизни. Если можешь впустить меня в твою жизнь снова, если сможешь забыть и простить одноразовую измену, то - прости. Моё единственное желание сейчас - быть с тобой, заботиться о тебе, участвовать в твоей жизни как твой партнёр, как любящий тебя человек, как близкий тебе. Мэтью, подумай, как много ещё может быть у нас с тобой хорошего, как долго и счастливо мы можем прожить с тобой эту жизнь. Дай мне шанс. Ты можешь, я хочу верить в это. Забудь, поверь и прости, открой мне дверь к себе и разреши быть с тобой на любых твоих условиях. Я буду рад любому твоему ответу, Мэтью. С уважением, Генрих Вальтер Шеллинг, твой Анри" “Мэт, привет. Знаю, что ты считаешь меня сволочью. Наверное, так и есть. Я не хотел тогда этого секса. Это течка моя. И гон Генри. Это было случайностью. И беременность тоже. Никто из нас этого не хотел и не ждал. Но так вышло. Если бы не беременность, то я скрыл бы случившееся, чтобы не расстраивать тебя. Знаю, что правильно было бы избавиться от этой беременности. Но это было бы правильно для тебя и для Генри. А не для меня. Это моё здоровье и моя психика бы пострадали тогда. Я просто выбрал себя. Я никогда ничего не просил у Генри. И в тот день я пришел к нему лишь для того, чтобы сказать ему, что он натворил. Он сам предложил мне уехать в Милан, сам нашел мне агента, сам придумал всю эту историю с публичностью моей беременности и раскрутки меня через это. И после родов, когда подтвердилось отцовство Генри, он сам со своими юристами составил договор. Думаю, что его щедрость и благородство это демонстрация тебе. Он хочет чтобы ты видел, какой он хороший и вернулся к нему. Генри не говорил мне этого, но мне так кажется. Я вижу со своего другого аккаунта, который ты не заблокировал, что у тебя всё хорошо. Надеюсь, те альфы, с которыми ты гуляешь, дают тебе то, что нужно. Но если ты когда-нибудь захочешь вернуться к Генри, то знай: меня и моей девочки рядом с ним нет. Место вакантно. Будь счастлив, Мэт. Чао, бамбино!” Матвей пролистал и пачку договора, ничего не читая, только посмотрела дату - 7 марта текущего года и подписи - Г.В.Шеллинга и Д.Капуа. Они, Матвей и Мелани долго сидели в сумерках в комнате, не зажигая света - только над письменным столом горела школьная лампа. Потом Матвей встал и пошатался по комнате, походил туда-сюда, и в конце концов замер перед окном с видом на крыши ночного города. Мелани подошла к нему, обняла без спросу сзади. – Матюш, - шепотом начала она. - Это было случайностью. – Знаю, - тихо, но твердо прервал ее Матвей. – Если бы ты мог, если бы ты захотел, ты… - Мелани почувствовала, что сначала надо дать какой-то воздух, какую-то подводку, но не могла найти слов, потому что хотелось, чтобы Матвей наконец встряхнулся и просто прекратил весь этот бред. - Ты можешь закончить все это. Просто простив их. Простив и вернувшись к Генриху. Я знаю - ты можешь. Они стояли в обнимку, долго-долго, так долго, что над ними могло бы вырасти дерево, стояли и не шевелились. – Нет, - почему-то совсем тихо, мягко, не резко, едва качнув головой, так и не отвернувшись от окна, в котором теперь отражались еще и они, стоящие тесно прижавшись друг к другу, ответил Матюша. - Уже думал об этом. Не могу. Анри. Генрих. Герр Шеллинг. Генрих Вальтер Шеллинг. Ты будешь искать меня во многих. Но останешься тем, о ком буду молчать громче всех.