Ложный след на Марди Гра

      Колёса, уже успевшие стать надоедливым саундтреком к их кошмару, внезапно меняют ритм. Шипит тормозной механизм, вагоны с лязгом и скрежетом дёргаются, качаются и, наконец, замирают. Тишина, наступившая после монотонного грохота, оказывается оглушительной.       Все в салоне замирают, будто их током ударило. Напряжение, и без того достигшее предела, взметывается до небес.       — Почему мы остановились? — первым нарушает молчание Чимин, его голос звучит неестественно громко. — Мы же должны идти без остановок до утра...       Чонгук инстинктивно шагает ближе к Тэхёну, его взгляд метнулся к запертой двери. Внезапная остановка в глуши ломает и без того шаткий порядок, который до этого пытался навести Хосок.       Из кабины машиниста донёсся приглушённый, но отчётливый звук — металлический лязг, будто упал большой гаечный ключ, а потом — приглушённый стон. Но в вагоне, полном парализованных страхом людей, на этот звук не обратили внимания, списав его на скрип тормозов.       В этот момент из торцевой части вагона, прямо рядом с ними, раздаётся шум — торопливые шаги, сдавленное дыхание. И тут же — отчаянный, царапающий металл скрежет. Кто-то изнутри пытается силой открыть заблокированную запасную дверь!       — Это она! — шипит Чонгук, узнав мелькнувшую в узком окне двери искажённую паникой гримасу. — Суён!       Она, прятавшаяся всё это время в техническом помещении, пользуется остановкой и суматохой, чтобы попытаться сбежать. На удивление, дверь всё же открывается, запуская лёгкий ветерок внутрь. Она рвётся прочь, спускается с подножки на насыпь и растворяется в темноте.       Ей эта вся история и даром не сдалась. Все эти игры в детективов, подозрения, истерики — какой во всём этом смысл? Она всего лишь хотела сгрести с этого бабла и смыться. В общем-то, этим она сейчас и занимается. А Чимин поймёт. Она ему потом напишет. Они всё обсудят.       Её побег — это не бегство преступницы. Это бегство человека, наконец-то вырвавшегося из золотой клетки, в которую она сама же когда-то и залетела. Её брак с Бёнджэ с самого начала был сделкой. Красивая, молодая девушка из хорошей, но обедневшей семьи и влиятельный, богатый бизнесмен. Никакой любви там и в помине не было. Была взаимная выгода, холодный расчёт и тихая, обоюдная ненависть, прикрытая дорогими улыбками для общества.       Она никогда его не любила. Поэтому и изменяла с Чимином, которого полюбила по-настоящему. Его искренняя, почти щенячья преданность, его нервная улыбка — это было тем, чего ей так не хватало в ледяном, расчётливом мире её мужа. Чимин был её глотком свежего воздуха, её личным бунтом против всего этого циничного маскарада.       Именно поэтому её протест в поезде, её истерики — всё это было искренним и оправданным. Она действительно не была виновна в убийстве. Она попала под горячую руку, оказалась в эпицентре чужой драмы. А раз уж так всё удачно сложилось... почему бы не воспользоваться моментом? Не свалить с деньгами, которые по праву должны были достаться ей, и начать наконец ту жизнь, о которой она мечтала? С Чимином. Где-то далеко отсюда.       Суён всегда знала, что муж ей изменяет. Своими «игрушками» — молодыми, красивыми, талантливыми мальчиками, которых он ломал и выбрасывал за ненадобностью. Раньше «любимой игрушкой» был тот хрупкий паренёк с грустными глазами... как его там... Она уже и имя забыла. А сейчас вот был Тэхён.       Но ей, если честно, было всегда абсолютно плевать. Абсолютно. Её не мучила ревность, не глодала обида. Её брак её в принципе устраивал. Муж её особо не трогал, у неё были деньги, власть, влияние в определённых кругах. И главное — была полная свобода. И любовник. Она знала, что Креол травит жизнь Тэхёну, ломает его, держит в страхе. Но это вызывало в ней лишь лёгкую брезгливость, как от просмотра пошлого фильма. Не её проблемы. Не её цирк, не её обезьяны.       Её мир вращался вокруг Чимина. Их тайных встреч, их смеха, их планов. Всё остальное было просто декорациями. И сейчас, она чувствовала не страх разоблачения, а предвкушение. Предвкушение того, как она найдёт Чимина, обнимет его и скажет: «Всё, дорогой. Мы свободны. И мы богаты».       — Чёрт! — тем временем ругается Чонгук, делая невольный шаг к выходу.       — Сидеть! — жёстко останавливает его Юнги, даже не поворачиваясь. — Ваша рыцарская доблесть подождёт. Или вы хотите последовать за ней и стать мишенью? Детектив велел не выходить. Значит, сидим.       Воздух в вагоне сгущается до состояния густого сиропа, пропитанного страхом, ложью и потом. Бегство Суён стало последней каплей. Каждый вдох даётся Тэхёну с неимоверным трудом. Стены, обитые бархатом, словно сходятся, давят на виски, а приглушённый гул голосов и скрип кожи о кожу превращаются в оглушительный грохот внутри его черепа. Ему кажется, что узкий высокий воротник его золотистого костюма вот-вот превратится в удавку. Свет ламп, отражённый в тысячах пайеток, режет глаза, превращаясь в слепящие болиды.       — Не могу... — вырывается у него сдавленный, хриплый шёпот, больше похожий на стон. Он хватается за грудь, пальцы впиваются в блёстки, пытаясь разорвать невидимую преграду, перекрывающую кислород. — Воздуха... Мне нечем дышать...              Чонгук реагирует мгновенно. Его собственные нервы натянуты до предела, но вид Тэхёна, бледного, задыхающегося, заставляет всё отступить на второй план.       — Выйдем, — коротко бросает он, даже не глядя на Юнги и Чимина, чьи взгляды мгновенно прилипают к ним. Его рука ложится на спину Тэхёна, твёрдо и властно выводит его из вагона, прочь от давящей тесноты и подозрительных взглядов.       Дверь захлопывается, оставляя внутри гробовое молчание. Юнги медленно улыбается, следя за ними взглядом.       — Бегство, — произносит он с лёгкостью, разглядывая свои ногти. — или попытка сговора? Интересно, на что они сейчас решатся.       Чимин ничего не отвечает, лишь сглатывает ком в горле, чувствуя, как ловушка захлопывается всё туже.       Тишина в вагоне становится густой, липкой, её прерывает только тяжёлое дыхание Чимина. Он нервно перебирает край своего жилета, его взгляд бегает от запертой двери к невозмутимому Юнги.       — И что же сейчас получается? — наконец срывается у Чимина, его голос звучит глухо и устало, будто выдавленное из себя признание. — Они сбежали. Детектив пропал. Мы заперты здесь... с тобой.       Он не скрывает больше своего страха. Подозрение висит в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком, затрудняя дыхание.       Юнги не шевелится, лишь медленно, как хищник, поднимает глаза. В его взгляде нет ни злобы, ни страха — лишь холодное, акулье любопытство, от которого у Чимина по спине бегут мурашки.       — О, — растягивает он, и его губы искривляются в усмешке. — И в кого же ты сейчас играешь, малыш? В напуганного кролика? Или в пророка, который наконец-то увидел свет?       Он откидывается на спинку сиденья, и его пальцы начинают медленно выстукивать замысловатый, почти гипнотический ритм по полированной деревянной столешнице. Стук колес вторит ему, создавая тревожную, навязчивую мелодию.       — Не бойся меня, — тихо говорит Юнги, и его голос кажется неестественно громким в тишине. — Бойся того, кто заставил тебя бояться. Того, кто шепчет тебе на ухо, кого подозревать. Того, кто знает все твои секреты и играет на них, как на струнах.       Он делает паузу, наслаждаясь эффектом. Его глаза сужаются.       — Это мог быть я. Вполне. Или Чонгук со своим внезапным рыцарством. Или твой пропавший детектив, который, кто знает, может, сейчас приставляет нож к горлу какой-нибудь глупой горничной. А может, это ты, милый мальчик? Может, ты так искусно притворяешься, что сам уже поверил в свою невинность?       При упоминании Хосока Чимин вздрагивает, будто его ошпарили. Растерянность на его лице мгновенно сменяется вспышкой глухой, праведной ярости.       — Молчи! — его голос впервые звучит твёрдо, перекрывая тихий шёпот Юнги. Он выпрямляется, сжимая кулаки так, что кости белеют. — Не смей говорить о нём в таком тоне. Господин Хосок... он профессионал. Он ищет правду, пока ты сидишь и строишь из себя пророка. Он рискует жизнью, в отличие от некоторых!       Юнги усмехается, но в его глазах нет веселья, лишь лёд и тень.       — Как угодно. Но помни: самый опасный палач — это тот, чьё лицо скрыто маской добродетели. А маскарад только начинается.       Его слова висят в спёртом воздухе вагона, ядовитые и многогранные, как хаотичный калейдоскоп. Они не указывают на одного, они указывают на всех сразу. Чимин отворачивается, его мозг лихорадочно пытается найти хоть какую-то опору в этом рушащемся мире, но находит только новые трещины и новые страхи. Но одна мысль остаётся якорной, незыблемой, единственной тёплой точкой в наступающем холоде: он верит своему детективу. Это единственное, что не подлежит сомнению.       Снаружи ночной воздух бьёт в лицо как спасительная волна. Он густой, влажный, напоённый ароматами реки Миссисипи, жареных орехов пекан, сладкой пудры и чего-то ещё — пьянящего, запретного, что всегда витает в Новом Орлеане. Они оказываются на почти пустой боковой улочке, примыкающей к застывшему на путях «Марди Гра Экспресс». Поезд стоит, огромный, тёмный и зловещий, словно выпотрошенный кит, в то время как в двух кварталах от него бушует жизнь.       Оттуда, с главных улиц, доносится оглушительный гам карнавала. Ритм зажигательного зайдеко, смех, крики, музыка десятков уличных оркестров сливаются в один непрерывный, сумасшедший гул. Вспышки разноцветных огней, силуэты танцоров в перьях и блёстках отражаются в ночном небе, подсвечивая их уединённый, тёмный уголок калейдоскопом чужих красок. Они в эпицентре праздника, но отделены от него невидимой стеной. Двое испуганных, затравленных людей в роскошных, но помятых карнавальных костюмах, выброшенные на обочину всеобщего веселья.       Тэхён прислоняется к прохладной кирпичной стене какого-то старого склада, жадно глотая ртом влажный воздух. Дрожь понемногу отступает, сменяясь ледяной тяжестью в животе. Он закрывает глаза, пытаясь заглушить шум в голове.       Чонгук стоит рядом, молчаливый и напряжённый, как часовой. Его тёмный силуэт резко выделяется на фоне праздничного зарева. Он смотрит не на Тэхёна, а куда-то в темноту, в сторону шумящего карнавала, но видит, наверное, совсем другое.       — Спасибо, — тихо выдыхает Тэхён, наконец открывая глаза. Его голос всё ещё дрожит. — Я... я не знаю, что на меня нашло.       — Истерика, — глухо отвечает Чонгук, не поворачивая головы. — После всего этого — это нормально.       Он замолкает, и тишина между ними снова становится тягучей, напряжённой, но теперь по другой причине.       Из тени соседнего подъезда доносится приглушённый звук — чьё-то быстрое, неровное дыхание. Чонгук резко оборачивается, заслоняя Тэхёна своим телом, его рука инстинктивно тянется к скрытой кобуре под пиджаком.       — Кто здесь? — его голос груб и опасен. Тишина. Затем — шорох, и на свет из темноты выползает кот, мелькает серой тенью и исчезает за углом. Чонгук медленно выдыхает, но напряжение в его плечах не спадает. Он понимает: эта остановка, эта тишина — идеальная западня. И они в ней уже находятся.              — Я должен тебе кое-что сказать, Тэ, — вдруг произносит Чонгук, и его голос приобретает странную, неестественную ровность, будто он заранее отрепетировал эти слова. — Пока есть время. Пока мы одни.       Тэхён смотрит на него, и предчувствие беды, острее и холоднее любого страха, снова сжимает ему горло.       Чонгук поворачивается к нему. Его лицо в тенях кажется высеченным из камня — жёстким, решительным и бесконечно уставшим.       — На самом деле... был... наёмник. Киллер, — он делает паузу, вынуждая себя выговорить это слово. — Это я. Я его наниматель.       Воздух перестаёт существовать. Шум карнавала отступает, превращаясь в глухой, бессмысленный гул где-то на краю сознания. Тэхён смотрит на него, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Его мозг отказывается воспринимать смысл сказанного.       — Я подослал его к мистеру Ли, — продолжает Чонгук, и его слова падают, как тяжёлые камни, в звенящую тишину. — Да, сначала... сначала это было про бизнес. Он душил меня, Тэ. Перекрывал весь кислород. Контракты, поставки, клиенты... Всё уходило к нему. Я должен был что-то делать, — он замирает, глядя куда-то мимо Тэхёна, в своё прошлое. — Но потом... потом появился ты. И всё стало ещё хуже. И ещё... сложнее.       Он наконец смотрит прямо на Тэхёна, и в его глазах, обычно таких уверенных и жёстких, плескается настоящая, неприкрытая боль.       — Он шантажировал тебя. Держал тебя на привязи. И я знал... я знал, что рано или поздно он использует тебя, чтобы добить и меня. Нашу тайну... он бы её раскрыл, Тэ. С удовольствием. И растоптал бы нас обоих. Ради забавы.       Его голос срывается, становится тише, грубее.       — Я не мог этого допустить. Я должен был защитить тебя. Защитить нас. Даже если это означало... это. Я сделал это ради тебя. В первую очередь ради тебя.       Он умолкает, давая своим словам повиснуть в воздухе — страшным, чудовищным, необратимым признанием.       Тэхён стоит, парализованный. Мир переворачивается с ног на голову. Чонгук. Его Чонгук. Его тихая гавань, его единственная опора в этом аду... Он отдал приказ на убийство. Ради него. Ради их любви, которая теперь навсегда залита кровью.       Он хочет что-то сказать, что-то крикнуть, но из горла вырывается лишь сдавленный, безумный звук, не то смех, не то рыдание.       И в этот самый миг из тёмного прохода между складами выныривает фигура. Суён. Её роскошное платье порвано и испачкано, причёска растрёпана, но глаза горят лихорадочным, торжествующим огнём. Она слышала всё. Каждое слово.       — Так-так-так! — её голос, пронзительный и истеричный, разрезает ночную тишину, как нож. — Вот оно что! Признался! Альфа-рыцарь оказался заказным убийцей!       Она не ждёт, не пытается ничего выяснить. Она разворачивается и бежит обратно к поезду, к свету, к людям, её крики носятся по пустынной улочке, сливаясь с шумом карнавала:       — Все сюда! Сюда! Он признался! Чонгук всё рассказал! Это он убийца! Он нанял киллера!       Чонгук бросается за ней, но уже поздно. Дверь вагона распахивается, и на пороге, озарённые светом изнутри, появляются Юнги и Чимин. За ними виднеется испуганное лицо кондуктора. Суён, задыхаясь, тычет пальцем в сторону Чонгука:       — Он! Это он! Я всё слышала! Он подослал убийцу к моему мужу! Признался своему мальчику-любовнику!       Все взгляды устремляются на Чонгука. Подозрение, ужас, недоверие — всё смешивается в них в одну ядовитую смесь. Ловушка, которую он сам же и расставил, захлопывается вокруг него.       Но самым страшным становится взгляд Тэхёна. Он смотрит на Чонгука, и в его глазах читается не осуждение, не ужас, а полная, абсолютная, всепоглощающая растерянность. Его губы беззвучно шевелятся:       «Нет...» — шепчут они беззвучно. — «Нет, это не может быть правдой...»       Потому что в его кармане лежит маленький пузырёк с остатками белого порошка. Потому что он помнит, как дрожала его рука, когда он подмешивал этот порошок в вино Креолу. Потому что он абсолютно, на все сто процентов уверен, что это он, Тэхён, отправил ненавистного креола на тот свет ядом. Он сделал это в приступе слепой ярости и отчаяния, решая, что иного выхода нет.       И теперь признание Чонгука рушит всё. Ломает хрупкую картину мира, которую он пытается собрать воедино. Если киллер подослан Чонгуком... то что тогда сделал он? Зачем он отравил уже мёртвого человека? Или... или Креол был мёртв уже тогда? Его мозг отказывается это понимать.       — Я... — пытается сказать Тэхён, обращаясь ко всем, но его голос тихий, потерянный. — Я не понимаю...       Он смотрит на Чонгука, ища в его глазах ответа, какого-то знака, но видит лишь ту же самую ошеломлённую решимость, ту же готовность принять вину.       — Я сделал это, — твёрдо, перекрывая его, заявляет Чонгук, глядя в глаза Юнги. — Я нанял убийцу. Всё остальное не имеет значения.       Но его взгляд, брошенный на Тэхёна, говорит о другом. Он видит смятение омеги, его ужас, и понимает — происходит что-то непонятное. Что-то, что ломает его собственный, отчаянный план по спасению того, кто для него дороже всего.       Они стоят друг напротив друга — альфа, взявший на себя чужую вину, и омега, совершивший преступление, которое, возможно, и не было нужно. И оба абсолютно уверены в своей собственной вине. Запутавшиеся в паутине лжи, манипуляций и собственных страхов, они оказываются в самом центре лабиринта, из которого, кажется, нет выхода.       А рядом с ними, на фоне безумного, весёлого карнавала, торжествующе рыдает Суён, тыча в них пальцем, как самая настоящая актриса. А Юнги наблюдает за всей этой сценой с холодным, аналитическим интересом охотника, который наконец-то видит, как звери сами загоняют себя в клетку.       И где-то в тени, невидимый и неслышимый, настоящий убийца, должно быть, улыбается. Его план работает безупречно. Или нет? Или это всё же кто-то из них? Чонгук? Тэхён? Юнги? Суён? Кто же..?       Шум карнавала кажется сейчас насмешкой. Витиеватые железные балконы, подсвеченные неоновым светом, гирлянды, мерцающие в ночи — всё это превращается в дешёвую декорацию к их личной трагедии. Воздух гудит от музыки, но здесь, у чёрного бока поезда, царит ледяная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Суён.       — Всё кончено, — выдыхает она, вытирая несуществующие слёзы изящным движением. — Пойманы с поличным. Теперь-то вы все мне верите?       Её взгляд липко и торжествующе скользит по лицам Чимина и Юнги, ища поддержки. Но Чимин отводит глаза, а Юнги лишь поднимает бровь, его лицо — маска вежливого любопытства.       И тут из темноты, из открытой двери вагона, появляется он.       Хосок.       Он выходит на перрон неспешной, уверенной походкой. На нём всё тот же безупречный костюм, лишь на лбу поблёскивает лёгкая испарина. В руках он держит фонарик и увесистую папку. Он выглядит так, будто не пропадал на полчаса в тёмных лабиринтах вентиляции, а просто вышел на минутку проверить документы.       — Что здесь происходит? — его голос звучит ровно, профессионально, без намёка на волнение. Он окидывает взглядом группу: плачущую Суён, бледного Чимина, холодного Юнги, Чонгука, что стоит, сжав кулаки, и Тэхёна, который смотрит на него с немым воплем в глазах.       Однако все крайне удивлены, нет, шокированы внезапному появлению детектива. Разве тот не исчез бесследно? Разве его не "убрали"?       — Господин детектив! Где вы пропадали?! — Суён бросается к нему, хватая за рукав.       — Проверял кое-что.       Странно. Им сказали, что Хосок будто испарился в воздухе... Додумать мысль не дают ни одному из присутствующих, ведь Суён не унимается:       — Он признался! Чонгук! Он нанял убийцу! Я всё слышала!       Хосок внимательно смотрит на Чонгука, но не выражает ни удивления, ни гнева. Он просто кивает, как будто принимает к сведению очередной факт.       — Это очень серьёзное заявление, — произносит он. — И оно будет учтено. Но сейчас у меня есть кое-что поважнее. Проследуйте за мной, все.       Его тон не терпит возражений. Он разворачивается и уходит внутрь поезда. Остальные, ошеломлённые его внезапным появлением и ледяным спокойствием, молча следуют за ним.       Он ведёт их обратно в купе жертвы. Дверь распахнута настежь. Внутри царит беспорядок — ящики выдвинуты, содержимое разбросано. Но главное — в углу комнаты стоит небольшой, но массивный сейф. Его дверца приоткрыта. Видны следы грубого взлома — царапины вокруг замка, согнутый металл.       — Я проверил систему вентиляции, — невозмутимо говорит Хосок, как будто объясняя своё отсутствие. — И наткнулся на это. Кто-то побывал здесь до нас.       Суён замирает на пороге. Её лицо, ещё секунду назад сиявшее торжеством, резко белеет. Все её актёрские навыки мгновенно испаряются, сменяясь настоящим, животным ужасом.       — Нет... — вырывается у неё сдавленный шёпот. Она отталкивает Чимина и бросается к сейфу, судорожно роясь внутри. — Нет, нет, нет! Где? Где они?!       Пока Суён в истерике, Чимин невольно отступает назад, натыкаясь на массивный комод. Его локоть задевает небольшую фарфоровую статуэтку. Фигурка падает и разбивается о пол с оглушительным треском в напряжённой тишине.       Все вздрагивают и оборачиваются на звук.       — Простите! Я... я нечаянно, — бормочет Чимин, его лицо заливается краской. Он опускается на колени, пытаясь собрать осколки дрожащими пальцами.       Юнги смотрит на него с холодным любопытством.       — Нервы, малыш? — тихо шипит он. — Или совесть? Может, ты искал что-то своё, пока все смотрели на сейф?       Чимин резко поднимает голову, в его глазах вспыхивает испуг и ярость.       — Нет! Это был несчастный случай!       — Конечно, конечно, — тянет Юнги, разглядывая осколки. — Сколько ещё таких "несчастных случаев" должно произойти, пока мы все не перережем друг другу глотки?       Хосок поворачивается к ним, его лицо выражает лёгкое раздражение.       — Хватит. Оставьте это. Это не имеет значения.       Но семя сомнения уже брошено. Взгляд Суён с ненавистью переходит от Чонгука к Чимину. Юнги удовлетворённо откидывается на спинку кресла. Чимин, бледный, отходит к стене, сжимая порезанный осколком палец. Круг подозрений снова замкнулся, став ещё теснее и опаснее.       Суён вытаскивает пачки денег, какие-то контракты, бросает их на пол. Её движения становятся всё более истеричными.       — Что пропало, госпожа Суён? — спокойно спрашивает Хосок, наблюдая за ней.       — Документы! — она почти кричит, поворачивая к нему искажённое паникой лицо. — Личные бумаги! Конверт с... с интимными фотографиями! Их нет!       Она замолкает, осознав, что сказала слишком много. Её взгляд бешено мечется по комнате, останавливаясь на каждом из присутствующих. Кто-то украл её козырь. Кто-то забрал её гарантии безопасности. Теперь она уязвима. Теперь и на неё может упасть подозрение.       Чимин, стоящий в дверях, нервно переминается с ноги на ногу. Его рука непроизвольно тянется к карману, где лежит его телефон. Он сжимает его так, что костяшки белеют. Он явно что-то знает. Что-то скрывает. Возможно, он помогал ей взломать сейф ранее? Или видел, как это сделал кто-то другой? Его молчание становится громким, как крик.       Хосок не комментирует её истерику. Вместо этого он подходит к телу Креола, всё ещё лежащему на кровати. Он делает вид, что внимательно осматривает пол вокруг.       — Странно, — произносит он вслух, как бы размышляя. — При первом осмотре я чего-то не заметил...       Он наклоняется, его тело заслоняет небольшой участок ковра. Раздаётся лёгкий шуршащий звук — будто что-то достают из кармана. Когда он выпрямляется, в его руке в белой перчатке поблёскивает на свету небольшой предмет.       Это кулон. Необычный, явно ручной работы, из тёмного дерева и блестящего металла, на кожаном шнурке. Он знаком нескольким людям в комнате.       Хосок медленно поворачивается и смотрит прямо на Юнги.       — Это ваш, не так ли? — его голос звучит тихо, но каждый слышит эти слова с идеальной чёткостью. — Я видел подобный на вас. Уникальная работа. Вуду.       На секунду в воздухе повисает такая густая тишина, что слышно, как в соседнем вагоне скрипит полка. Юнги не двигается, но его глаза медленно, как у хищника, сужаются. В них нет страха — лишь чистая, незамутнённая ярость и понимание того, что его подставили. Его пальцы слегка подрагивают, будто он мысленно перебирает заклинания, способные разорвать этого самодовольного детектива на части.       — Интересная безделушка, — наконец произносит он, и его голос низкий, вибрирующий, как струна перед разрывом. — Но на мне не было этого сегодня. Кто-то явно хочет сделать моё пребывание здесь... незабываемым.       Все взгляды мгновенно устремляются на Юнги. Тот стоит неподвижно. Его холодная маска наконец даёт трещину. Лёгкое недоумение, быстро сменившееся пониманием, мелькает в его глазах. Он молчит. Что он может сказать? Отрицать очевидное?       — Он был под телом, — продолжает Хосок, кладя кулон в прозрачный пакет. — Кто-то, должно быть, выронил его во время... ну, вы понимаете. Или подбросил.       Подозрение, тяжёлое и неумолимое, теперь висит в воздухе, смещая фокус с Чонгука и Суён. Взгляды, полные вопроса, прикованы к Юнги. Зачем вуду-мастеру убивать Креола? Какой у него мотив? Пока не ясно. Но улика — вещественная, зримая, — теперь лежит в руках детектива.       Круг сужается. Теперь он замкнут на трёх: Чонгук, с его «признанием» в найме киллера. Суён, с её истерикой вокруг пропавшего компромата. И Юнги, с его зловещим кулоном, найденным у тела.       Хосок стоит в центре комнаты, спокойный, собранный, почти невозмутимый. Он мастерски направляет подозрения, как дирижёр — оркестр. Он только что «вернулся» и сразу же «нашёл» ключевую улику. Улику, которую он, конечно же, подбросил сам.       — Кажется, — произносит он, и его голос звучит как приговор, — у нас появилось новое направление для расследования. И несколько очень интересных вопросов ко всем вам.       Его взгляд скользит по Юнги, потом по Суён, потом по Чонгуку.       — Прошу всех вернуться в общий вагон. Нам предстоит долгий и очень подробный разговор.       Он выходит первым, уверенный в себе. Остальные следуют за ним, как загипнотизированные. Тэхён идёт, почти не сознавая, где он. Его мир рухнул, а на его обломках детектив выстраивает новую, ещё более страшную реальность. Чонгук пытается поймать его взгляд, но Тэхён смотрит прямо перед собой, в спину Хосока.       А где-то на периферии, в тени своего молчания, стоит Чимин. Его пальцы всё так же судорожно сжимают телефон в кармане. Он что-то знает. Он видел что-то. И его молчание — это бомба, тикающая в самом сердце этого хаоса. Но пока все смотрят на Юнги, на кулон, на крупные фигуры, никто не замечает тихого помощника, который может быть ключом ко всей этой игре.       Поезд по-прежнему молчит. Но теперь его тишина — это затаившееся дыхание перед новой бурей.       Расследование продвигается слишком быстро. Слишком легко. И это не могут не заметить буквально все, находящиеся в столь поздний час в этом проклятом поезде. Даже недалёкая Суён.       Что-то не так. Хотя, что может быть "так", если речь идёт об убийстве человека?