Ложный след на Марди Гра

      Тишина в общем вагоне оглушительна. Она давит сильнее, чем любой шум карнавала за окном. После того как Хосок «нашёл» кулон Юнги, воздух стал густым и тяжёлым, словно пропитанным свинцовой пылью. Подозрения висят между ними осязаемой пеленой, перемещаясь с Чонгука на загадочного вуду-мастера и обратно на истеричную Суён.       Тэхён сидит, вжавшись в угол дивана, и его взгляд прикован к Чонгуку. Он видит, как напряжены его плечи, как сжаты его челюсти. Он видит готовность принять удар. И этот вид заставляет его сердце сжиматься от леденящего ужаса. Он теряет его. Прямо сейчас, на его глазах, он теряет единственного человека, который имеет значение.       Его мысли уносят его прочь от этого кошмара. Прочь от давящих стен поезда, назад, в то место, где всё и началось. Где их тайна чуть не была раскрыта, посеяв семена сегодняшней трагедии.                               Клуб «Golden Sex Sax». Несколько месяцев назад.       Воздух здесь густой и сладкий, пропитанный дымом сигар, дорогими духами и запахом старого дерева. Низкий, бархатный голос певицы плывёт над головами гостей, переплетаясь с меланхоличным саксофоном. Всё тонет в полумраке, разорванном лишь пятнами света от ламп на столах, выхватывающих из темноты смеющиеся лица, блеск бокалов, белизну улыбок.       Тэхён только что со сцены. Адреналин ещё пульсирует в его висках, смешиваясь со сладковатым страхом. Он стоит у служебной двери, ведущей в подсобку, и его пальцы дрожат, когда он закуривает сигарету. Его золотистый костюм кажется здесь, в тени, слишком ярким, почти пошлым.       Из темноты появляется он. Чонгук. Он одет во всё чёрное, и его фигура кажется ещё более массивной и внушительной в этом полумраке. Он не смотрит на Тэхёна прямо, а проходит мимо, как будто направляясь к бару. Но их плечи почти касаются.       — Ты сегодня был великолепен, — его голос тихий, низкий, предназначенный только для одного уха. В нём нет той привычной жёсткости, только теплота и что-то неуловимо нежное.       Тэхён вздрагивает, будто от прикосновения. Он не смотрит на него, глядя в темноту зала.       — Он сегодня здесь. Смотрел, — его шёпот едва слышен.       — Я знаю, — так же тихо отвечает Чонгук. — Но он ушёл. В свой кабинет. У нас есть несколько минут.       Этот намёк, этот краденый миг — их единственное спасение. Чонгук чуть заметным движением головы указывает на узкую, тёмную лестницу, ведущую на антресоль, где хранятся старые декорации. Это их место. Их крошечная, душная, пахнущая пылью вселенная.       Они поднимаются, и тьма поглощает их. Здесь почти совсем не видно, только слабый свет снизу выхватывает контуры их лиц. Чонгук прижимает его к грубой кирпичной стене, и его руки, такие сильные, такие уверенные, лежат на его боках, не сжимая, а просто держа.       — Я не могу больше так, — выдыхает Тэхён, и его голос срывается. — Он везде. Он везде меня видит. Каждый взгляд, каждый шаг... Я задыхаюсь, Чонгук.       — Я знаю, — повторяет Чонгук, и его лоб касается лба Тэхёна. — Я знаю, птичка. Но мы придумаем что-нибудь. Я всё придумаю. Я обещаю.       Их губы встречаются в темноте. Это не нежный поцелуй. Это отчаянный, голодный, испуганный поцелуй двух людей, которые знают, что каждая секунда их близости может стать последней. В нём — вся боль их заточения, вся страсть, которую они вынуждены прятать, и та безумная надежда, что когда-нибудь это кончится.       Альфьи губы властно сминают омежьи, сперва цепляя верхнюю, затем плавно переходя на нижнюю.       И тут резкий луч света режет темноту, падая прямо на них.       — Ну-ну-ну, — раздаётся сладкий, ядовитый голос, от которого кровь стынет в жилах. — Что это у нас тут? Две мои любимые пешки играют в любовь без моего разрешения?       В проёме лестницы, освещённый сзади светом из зала, стоит Креол. Он улыбается, но его глаза холодны, как лёд. В руке он держит бокал с коньяком, покачивая им.       Тэхён отскакивает от Чонгука, как ошпаренный, прижимаясь к стене. Его сердце колотится так, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.       Чонгук, напротив, выпрямляется. Его лицо становится каменным, но в глазах загорается опасный, тлеющий огонь. Он медленно отступает на шаг, становясь между Тэхёном и Креолом.       — Ли, — произносит он голосом, лишённым всяких эмоций.       — Чонгук, — Креол даже не проявляет должного уважения, обращаясь по имени, и делает глоток. Его взгляд скользит по ним с откровенным презрением. — Я всегда знал, что у тебя дурной вкус в партнёрах, но чтобы настолько... Ты что, решил поиграть с моей личной собственностью?       — Он не собственность, — рычит Чонгук, и его кулаки сжимаются.       — О, ещё какая! — Креол смеётся, и этот звук режет слух. — У него контракт. У него обязательства. И у меня, кстати говоря, есть очень интересные фотографии и видео, которые могут разрушить карьеру... нет, всю жизнь этого милого мальчика. И твою репутацию, мой дорогой партнёр, заодно.       Он делает шаг вперёд, и его улыбка исчезает, сменяясь ледяной маской.       — Если я ещё раз увижу вас вместе, если услышу хоть один намёк на эту... болезнь, — он бросает взгляд на Тэхёна, полный отвращения, — я уничтожу вас обоих. Тэхён будет петь в самых грязных притонах, куда я его пристрою, а тебя, Чонгук, я разорю так, что ты будешь мыть полы в своих же офисах. Я сотру вас в порошок. Понятно?       Он не ждёт ответа. Разворачивается и уходит, оставив их в темноте, пропитанной страхом и унижением. Луч света гаснет.       Тэхён сползает по стене на пол, его тело трясёт крупной дрожью. Тихие, беззвучные рыдания сотрясают его.       Чонгук стоит над ним, неподвижный, как скала. Его тень накрывает Тэхёна целиком. В темноте слышно, как сжимаются его зубы.       — Я убью его за это, — он произносит это тихо, почти шёпотом, но слова звучат как клятва, высеченная в камне. — Я уничтожу его. Ради тебя. Ради нас.       Тэхён тогда принял это за блеф.                                     Настоящее. Вагон «Марди Гра Экспресс»       Воспоминание отступает, оставляя во рту вкус пепла и старого страха. Тэхён смотрит на Чонгука через вагон, и его сердце разрывается. Он видит того самого человека, который поклялся их защитить. Который принял на себя этот груз ненависти и теперь готов принять на себя и вину за убийство.       Он не выдерживает. Он поднимается и стремительно выходит в узкий коридор между вагонами, хватая ртом холодный ночной воздух. Через секунду за ним выходит Чонгук.       Дверь закрывается, оставляя их одних в оглушающем грохоте колёс и свисте ветра.       — Зачем? — выдыхает Тэхён, оборачиваясь к нему. Его глаза горят. — Зачем ты сказал им это? Про киллера? Ты же не делал этого!       — Сделал. Да и какая разница? — голос Чонгука усталый, сдавленный. — Они всё равно найдут виноватого. Пусть это буду я.       — Нет! — крик Тэхёна перекрывает шум поезда. — Нет! Я не позволю тебе! Ты не будешь за это платить!       — А кто? Ты? — в голосе Чонгука впервые прорывается горечь. — Ты, который дрожит от каждого взгляда? Который не выдержит и дня в тюрьме? Я должен был защитить тебя тогда, в том клубе. И я защищу сейчас. Это мой выбор.       — Это не защита! Это самоубийство! — Тэхён отчаянно трясёт головой, слёзы наконец катятся по его щекам, смешиваясь с поднявшейся пылью. — Ты бросишь меня здесь одного? С ними? С этим... этим детективом, который по ощущениям сам что-то замышляет? С Юнги, который выглядит так, будто знает всё на свете? Ты назвал это защитой?       Его голос срывается, и он замолкает, беззвучно плача, его плечи трясутся.       Чонгук смотрит на него, и вся его броня, вся его решимость даёт трещину. Он видит не того испуганного мальчика из клуба, а человека, который готов бороться за него. До конца.       — Я не хочу терять тебя, — тихо, сквозь шум колёс, произносит Тэхён. — Я скорее сам... сам признаюсь во всём. Чем позволю им забрать тебя.       Эти слова добивают Чонгука. Он делает шаг вперёд и резко, почти грубо, притягивает Тэхёна к себе. Тот не сопротивляется, он вжимается в его объятия, как в последнее убежище.       — Дурак, — хрипло шепчет Чонгук ему в волосы. — Моя любимая певчая птичка. Я же сказал. Я всё придумаю. Мы выберемся из этого.       — Как? — голос Тэхёна приглушён тканью его пиджака.       — Вместе, — твёрдо говорит Чонгук. Он отстраняется и смотрит ему прямо в глаза. Его пальцы нежно касаются его мокрого лица. — Я не отступлю. И ты не отступай. Мы будем держаться вместе. Что бы ни случилось. Что бы они там ни думали. Обещай мне.       Тэхён смотрит на него, на его твёрдый, решительный взгляд, и что-то внутри него успокаивается. Страх никуда не уходит, но его теперь затмевает что-то большее.       — Обещаю, — выдыхает он.       Чонгук целует Тэхёна отчаянно, пылко, всасывая нижнюю губу меж своих зубов.       Здесь, в грохочущем, несущемся в ночи переходе между вагонами, это не поцелуй отчаяния, как тогда в клубе. Это клятва. Обещание. Молчаливое соглашение стоять друг за друга до конца, против всех, против лжи, против самого неумолимого обвинения.       Они разъединяются, когда поезд входит в тоннель, и их на мгновение поглощает абсолютная темнота и оглушительный рёв. А когда свет возвращается, они всё ещё стоят, держась за руки, их лица бледны, но решительны.       Буря ещё не миновала. Подозрения всё ещё висят в воздухе. Но теперь у них есть это. Их тихий, украденный у судьбы союз. Их обещание.       Они возвращаются в вагон, плечом к плечу. И их взгляды, полные немого вызова, говорят остальным больше, чем любые слова. Игра изменилась. Теперь в ней есть двое, которые не намерены сдаваться.       Воздух в купе Креола спёртый и тяжёлый, пахнет смертью, дорогим табаком и слабым, но въедливым ароматом его духов. Тело уже унесли, но призрак убитого всё ещё витает здесь, незримо присутствуя в каждой детали роскошного, но мрачного интерьера. Красный бархат, тёмное дерево, блеск латуни — всё это теперь кажется частью декораций к спектаклю под названием «Убийство».       Хосок стоит у стола, на котором аккуратно разложены личные вещи покойного. Его движения точны, выверены, почти механистичны. Он снова держит в руках тот самый кожаный дневник с позолоченным обрезом.       — Мы что-то упустили, — произносит он, и его голос, ровный и безэмоциональный, режет тишину, как скальпель. — В спешке, под давлением обстоятельств... детали часто ускользают. Но дьявол, как известно, кроется в них.       Он медленно перелистывает страницы, его белые перчатки скользят по качественной бумаге. Все стоят полукругом, наблюдая за ним: Суён с её новым, лихорадочным блеском в глазах; Юнги с привычной маской холодного любопытства; Чимин, старающийся быть как можно незаметнее; и Чонгук с Тэхёном, плечом к плечу, как и договорились, но напряжение между ними ощутимое, живое.       — Мистер Ли и правда был... дотошным писателем, — продолжает Хосок. — Он фиксировал не только цифры и имена. Но и... чувства. Очень своеобразные чувства.       Его палец останавливается на одной из страниц. Он проводит по строчкам.       — Вот, к примеру, — он начинает читать вслух, и его голос приобретает лёгкий, почти театральный оттенок. — «Мой драгоценный камень сияет сегодня особенно ярко. Но его блеск манит не только меня. Чувствую, как чужой взгляд скользит по нему. Жадный. Опасный. Придётся крепче держать моё сокровище в руках».       Тэхён замирает. Кровь отливает от его лица, оставляя кожу мертвенно-бледной. Он чувствует, как по его спине пробегают ледяные мурашки. Эти слова... он слышал их. Шёпотом, на ухо, в те моменты, когда Креол был особенно доволен или, наоборот, раздражён. «Мой драгоценный камень». Это же он.       Хосок перелистывает страницу. Его взгляд скользит по присутствующим, будто оценивая реакцию.       — И ещё, — он снова читает, и теперь в его голосе проскальзывает нечто зловещее. — «Опасный любовник»... вот интересное словосочетание. «Опасный любовник продолжает кружить вокруг того, что ему не принадлежит. Его наглость не знает границ. Пора напомнить ему о его месте. И о том, что случится с теми, кто крадет мою собственность».       В воздухе повисает тяжёлое, гнетущее молчание. Все взгляды, как по команде, устремляются на Чонгука. Он стоит неподвижно, его лицо — непроницаемая каменная маска. Но Тэхён, стоящий так близко, чувствует, как напрягаются мышцы его руки. Как его дыхание становится чуть более прерывистым.       Суён издаёт тихий, торжествующий звук, похожий на всхлип.       — Ну конечно! — выдыхает она. — Он ревновал! Он всегда смотрел на Тэхёна как на свою вещь! А Чонгук... — её взгляд полон ненависти, — ...не смог смириться с этим! Убил из ревности!       — Это не ревность, — вдруг тихо, но чётко говорит Юнги. Все оборачиваются к нему. Он изучает ногти, не глядя ни на кого. — Это собственничество. Разница существенная. Ревнуют к тому, что может уйти. А собственность... её защищают от посягательств.       Его слова лишь усиливают напряжение. Они прямо указывают на Чонгука как на того самого «опасного любовника», посягнувшего на «собственность».       Хосок кивает, как будто Юнги лишь подтвердил его собственные мысли.       — Совершенно верно, — говорит он, закрывая дневник. — Картина начинает проясняться. У нас есть мотив. Сильный, примитивный, очень человеческий. — Он переводит взгляд на Тэхёна, и его выражение лица внезапно смягчается, становясь почти сочувствующим. — Господин Тэхён... мне искренне жаль. Похоже, вы оказались разменной монетой в чужой игре. Предметом спора. Причиной конфликта, который привёл к трагедии.       Его слова — мастерский психологический удар. Он не обвиняет Тэхёна. Он представляет его жертвой. Беспомощной, прекрасной вещью, из-за которой сошлись в схватке два хищника. И этим он одновременно и унижает его, и выводит из-под прямого подозрения, перекладывая весь груз вины на Чонгука.       Тэхён чувствует, как его тошнит от этой игры. Он не вещь. Он не «драгоценный камень». Он человек. Но его голос не слушается его. Он может только стоять и дрожать, чувствуя, как гнетущая тяжесть вины и страха давит на него с новой силой.       — И есть ещё кое-что, — Хосок снова обращается к дневнику, листая его ближе к концу. — Кажется, мистер Ли чувствовал исходящую угрозу. Вот... — он находит нужную страницу. — «Он смотрит на меня с ненавистью. Я вижу это в его глазах. Если со мной что-то случится... ищите его. Он следующий. Или тот, кого он защищает».       Он поднимает глаза и смотрит прямо на Чонгука.       — «Он следующий». Эти слова звучат как предсмертная записка. Или... пророчество, — он делает паузу, давая всем осознать тяжесть сказанного. — Мистер Чонгук, у меня к вам есть вопросы. Много вопросов.       Чонгук молчит. Он не отрицает, не оправдывается. Он просто стоит, вбирая в себя все эти взгляды — ненавидящие, подозрительные, испуганные. Он замыкается в себе, как устрица в раковине. Его стена становится ещё выше, ещё толще. Он готов принять всё. Любое обвинение. Лишь бы...       Его взгляд на мгновение касается Тэхёна. Лишь бы он был в безопасности.       Тэхён видит этот взгляд. И понимает. Понимает, что Чонгук готов стать козлом отпущения. Ради него. Его собственный страх отступает, сменяясь новой, всепоглощающей волной ужаса — не за себя, а за него. Он не может позволить этому случиться.       — Нет... — его голос — всего лишь хриплый шёпот, но в гробовой тишине его слышат все. — Это не так... всё не так...       Но его слова тонут в общем напряжении. Никто не слушает его. Все смотрят на Чонгука. На убийцу. На «опасного любовника», который, по логике Хосока, устранил соперника, чтобы завладеть своей драгоценностью.       Хосок смотрит на Чонгука с выражением холодной, профессиональной отстранённости.       — Мистер Чонгук, я вынужден попросить вас следовать за мной. Нам нужно обсудить всё это... подробнее.       Он делает шаг вперёд. Чимин невольно отступает, давая ему дорогу. Суён замирает, затаив дыхание, в её глазах — торжество и страх одновременно. Юнги слегка наклоняет голову, будто изучая новый интересный экспонат.       Оглушительный, леденящий душу женский визг, оборвавшийся мертвой тишиной, парализует всех в купе. На мгновение кажется, что время остановилось. Даже Хосок, всегда такой собранный, застывает с полуповёрнутым к двери корпусом, его рука, уже почти легшая на рукав Чонгука, замирает в воздухе. На его лице мелькает неподдельное, мгновенное замешательство — этот крик явно не входил в его планы.       — Это может принадлежать только монстру! Это опасно! — звучит тот самый женский голос, за которым тут же следуют возгласы, вроде:       — Уведите её! Как она сюда попала?       И в эту звенящую тишину, пока все ещё переваривают жуткий звук, и последующий разговор, вваливается запыхавшийся кондуктор. Его лицо цвета пепла, глаза выпучены от ужаса. В дрожащих руках он сжимает тряпичный свёрток.       — Что это было? — напрямую задает вопрос Хосок.       — Какая-то сумасшедшая дамочка... Не беспокойтесь, мы тут же устранили проблему.       Тэхён бросает дикий, наполненный страхом взгляд на кондуктора. Как это устранили?       Тот спешит добавить:       — Мы её увели...       Повисает пауза.       — Господин детектив! — наконец выдыхает посторонний мужчина, чуть не падая от страха и спешки. — Мы... мы обыскивали багаж... как вы приказывали... в багажном вагоне...       Он протягивает свёрток Хосоку. Тот, не сводя с него холодного, оценивающего взгляда, медленно разворачивает ткань.       И замирает.       В его белых перчатках лежит кукла. Тряпичная, грубо сшитая, с волосами из чёрной шерсти. В её грудь воткнута длинная, ржавая игла. Но самое жуткое — на месте лица приколота старая, потрёпанная фотография. На ней — Креол. Он смеётся, но его глаза на чёрно-белом снимке кажутся пустыми, мёртвыми.       Вуду-кукла.       Все взгляды, как по мановению волшебной палочки, отрываются от Чонгука и впиваются в Юнги. Даже Тэхён, ещё секунду назад готовый броситься на защиту, замирает, с ужасом глядя на зловещий предмет.       Юнги, до этого момента наблюдавший за происходящим с холодным, почти скучающим видом, меняется в лице. Его маска ледяного спокойствия трескается, обнажая сначала недоумение, а затем — нарастающую, дикую ярость. Его глаза сужаются до щелочек, губы искажаются в зверином оскале.       — Это... — его голос, обычно такой ровный и насмешливый, срывается на низкий, хриплый рык. — Это не моё! Подстава!       — Она была в вашем чемодане, господин Юнги! — визгливо, торопливо, оправдываясь, выпаливает кондуктор, пятясь от него. — В потайном отделении! Под футляром для масок!       — Врёшь! — рёв Юнги сотрясает стены вагона. Он делает яростный шаг вперёд, и его фигура вдруг кажется огромной, наполненной тёмной, первобытной силой. Все невольно отступают, даже Чонгук инстинктивно прикрывает собой Тэхёна. — Кто-то подбросил! Это ловушка!       — Очень удобное оправдание, — ядовито, едва слышно, шипит Суён, прячась за спину Чимина. Но Юнги слышит её.       Его ярость находит новый выход. Он резко поворачивается к ней, его палец с острым, идеально остриженным ногтем направлен на неё, как кинжал.       — Ты! — его крик полон такой ненависти, что у Суён перехватывает дыхание. — Это ты! Ты всё подстроила! Ты украла документы из сейфа, а теперь пытаешься всё свалить на меня! Ты влезла в мой багаж, подлая тварь!       — Я?! — истерика Суён мгновенно сменяет страх. Она выскакивает из-за Чимина, её лицо искажено гримасой гнева. — Да я в жизни не прикоснулась бы к этой мерзости! Это твои штучки, колдун! Ты весь вечер смотрел на него с ненавистью! Все видели!       — Молчи! — Юнги почти рычит, сжимая кулаки. Кажется, он вот-вот кинется на неё. — Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я не видел, как ты крутишься вокруг его сейфа? Как ты шепталась со своим мальчиком-помощником? Ты хотела его денег! Ты хотела избавиться от него!       — Это ложь! Я любила его! — визжит Суён, но в её глазах мелькает паника. Она бросает взгляд на Чимина, ища поддержки, но тот отводит глаза, его лицо зеленеет.       — Прекратите! Немедленно! — вдруг раздаётся резкий, властный голос.       Это Хосок. Он не кричит. Его голос подобен хлысту — он режет истерику и ярость, заставляя всех замолчать. Он стоит, держа в руках куклу, как символ внезапно обретённой власти над ситуацией. Его лицо выражает строгое, почти отеческое разочарование.       — Эти вопли ни к чему не приведут, — говорит он, его взгляд тяжёлым грузом ложится то на Юнги, то на Суён. — Мы не на базаре. Мы проводим расследование. Улики говорят сами за себя.       Он поднимает куклу, демонстрируя её всем.       — Этот предмет был найден среди вещей господина Юнги. Это факт. Объяснения господина Юнги... пока неубедительны, — его взгляд смягчается, когда он смотрит на разъярённого мужчину. — Я понимаю ваш гнев. Но криками и оскорблениями вы лишь усугубляете своё положение.       Затем он поворачивается к Суён.       — И ваши обвинения, госпожа Суён, столь же голословны. Пока нет доказательств вашей причастности к краже документов, — он делает паузу, давая своим словам просочиться в сознание. — Но теперь есть это, — он снова указывает на куклу. — И это меняет всё.       Он медленно обводит взглядом всех присутствующих, его фигура снова обретает ауру непогрешимого, разумного арбитра.       — Подозрения, безусловно, падают на вас, господин Юнги, — произносит он, и его голос звучит почти с сожалением. — Мотив пока не ясен, но эта улика... она слишком весома, чтобы её игнорировать. Я вынужден попросить вас оставаться под особым наблюдением.       Он не говорит «под арестом». Он говорит «под наблюдением». Сохраняя видимость справедливости.       — Что касается вас, господин Чонгук... — Хосок поворачивается к нему, и его выражение становится вновь непроницаемым. — Ваше дело тоже не закрыто. Признание, записанное в дневнике... оно никуда не делось. Но теперь у нас появился новый, очень серьёзный повод для размышлений.       Он искусно балансирует, не снимая подозрений полностью ни с кого, но смещая фокус на нового «главного» подозреваемого. Он снова всё контролирует.       Юнги стоит, тяжело дыша. Ярость с него сдулась, сменившись ледяной, молчаливой ненавистью. Он смотрит на Хосока, на Суён, на всех по очереди, и в его взгляде читается понимание, что он попал в искусно расставленную ловушку. Но он стискивает зубы и молчит. Любое слово теперь будет использовано против него.       Суён, довольная тем, что подозрения ушли от неё, снова принимает вид оскорблённой невинности, поправляя платок.       Чимин выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание. Он украдкой ощупывает карман с телефоном.       Чонгук и Тэхён стоят рядом. Ужас от зловещей куклы медленно сменяется у них новой тревогой. Ловушка захлопнулась, но сейчас не над ними. Над Юнги. И это так же страшно. Потому что они понимают — это неправильно. Это слишком удобно. Ощущение — словно настоящий убийца всё ещё здесь. И он только что сделал свой следующий ход.       Но кто..? Кто же..? Всё-таки нет других игроков, и это один из них? Все врут друг другу? Или же..?       Атмосфера в вагоне накалена до предела. Воздух гудит от непроизнесённых обвинений, страха и взаимной ненависти. И в центре этого шторма стоит Хосок — спокойный, собранный, «разумный и справедливый» детектив, в руках у которого теперь есть новая, очень убедительная игрушка для его игры.       Чонгук медленно, очень медленно поворачивается, готовый идти за детективом. Его спина прямая, плечи расправлены. Он исполняет свою роль до конца.       И в этот момент Тэхён, движимый внезапным слепым порывом, делает шаг вперёд, чтобы броситься между ними, чтобы крикнуть правду, любую правду, лишь бы остановить это.       Но его опережает другой звук.       Из динамика вагона раздаётся оглушительно громкий, пронзительный женский визг. Он длится несколько секунд, полных абсолютного ужаса, а затем обрывается мертвой тишиной.       Все замирают на месте, парализованные. Это был не звук карнавала. Это был крик отчаяния и смертельного страха. И донёсся он явно изнутри поезда.       Хосок резко оборачивается, его идеальный контроль на мгновение даёт трещину, и на его лице появляется неподдельное изумление.       Игра только что сделала новый непредвиденный виток. И на этот раз инициатива явно ускользает из рук детектива.