6. Жди меня
13 сентября 2025 г., 19:49
Оглушительный визг, прорвавшийся сквозь динамики, действует на всех, как удар электрическим током. Паралич длится всего секунду, а затем инстинкт самосохранения и жгучее любопытство берут верх.
— Что это было?! — первым выкрикивает Суён, её глаза снова полны истеричного страха.
Хосок уже движется к двери, его лицо снова собрано, но в глазах — стальная решимость. На этот раз он не просто детектив, он — человек, контролирующий ситуацию, которая вот-вот уйдёт из-под контроля.
— Все за мной! Никто не отстаёт! — его команда не терпит возражений.
Он распахивает дверь и выходит в коридор. Остальные, как загипнотизированные, вываливаются вслед за ним, создавая давку в узком проходе. Шум карнавала снаружи кажется теперь приглушённым, заглушаемым громким биением их собственных сердец.
Они движутся на звук, который, кажется, донёсся из хвоста поезда. Чем ближе они подходят, тем отчётливей слышны приглушённые голоса, суета, чьи-то резкие команды.
Они выходят в тамбур между вагонами. Картина, которая предстаёт их глазам, заставляет их застыть на пороге.
На полу, прислонившись к стене, сидит та самая «сумасшедшая дамочка». Она уже не визжит, а тихо, безнадёжно рыдает, сжимая руками свою ногу. Сквозь её пальцы сочится алая кровь, пропитывая светлую ткань платья. Её лицо искажено болью и шоком.
Вокруг неё стоят два охранника поезда. Они бледны, но держатся уверенно. Один из них всё ещё сжимает в руке пистолет, из ствола которого поднимается лёгкая дымка.
— Что здесь произошло? — голос Хосока звучит резко, без прежней мягкости.
Охранник с пистолетом поворачивается к нему. Его лицо напряжено.
— Она набросилась на меня, господин детектив, — отчётливо, почти по-военному, рапортует он. — Пыталась выхватить оружие. Кричала что-то бессвязное про монстров и опасность. Пришлось применить крайние меры. Выстрел в ногу, чтобы обездвижить.
Тэхён смотрит на эту сцену с открытым ртом. Его собственные страхи и проблемы мгновенно блекнут перед лицом настоящей физической боли и жестокости. Он видит испуганное, страдающее лицо женщины, видит кровь, и его доброе, чувствительное сердце сжимается от ужаса и сострадания. Бездушность охранников, их спокойный тон... это кажется ему чудовищным.
— Вы... вы не могли просто её обезоружить? — его голос дрожит от возмущения и жалости.
Охранник холодно смотрит на него.
— Она была опасна и непредсказуема, сэр. Я действовал по инструкции.
Не слушая больше никого, даже Чонгука, который с "Стой, не отходи от меня" пытается схватить его за запястье, но терпит поражение. Тэхён делает шаг вперёд и опускается на колени перед женщиной. Он не думает о том, что она может быть опасна. Он видит лишь страдание.
— Вам... вам нужна помощь, — тихо говорит он, его руки бессильно замирают в воздухе, он боится сделать ей больнее.
Женщина поднимает на него заплаканные, полные боли глаза. Она что-то беззвучно шепчет, но разобрать невозможно.
Остальные наблюдают за этой сценой с разной степенью отстранённости. Суён брезгливо морщится, отворачиваясь от крови. Юнги изучает рану с холодным клиническим интересом. Чонгук стоит настороже, готовый в любой момент оттащить Тэхёна, если что-то пойдёт не так. Хосок наблюдает за всем, его мозг лихорадочно анализирует новое происшествие.
Именно в этот момент Суён, окидывая взглядом сцену, вдруг хмурится.
— А где... где Чимин? — её голос звучит странно потерянно.
Все, отвлечённые ранением женщины, вдруг замирают и оглядываются. Да. Помощник детектива. Тихий, незаметный Чимин. Его нигде нет.
— Он был с нами секунду назад! — говорит Юнги, и в его голосе впервые слышится неподдельное удивление.
Хосок резко выпрямляется.
— Искать! Немедленно! — приказывает он охранникам, но те колеблются, бросая взгляды на раненую женщину.
— Я... я проверю его купе! — вызывается Юнги и, не дожидаясь ответа, решительно направляется обратно по коридору.
Странно. Чего это вдруг холодный Юнги решил так яро помочь? Подозрение с себя снять? Или хотя бы смягчить?
Возвращение занимает всего пару минут. Когда Юнги появляется снова, в его руке он держит смятый пиджак. Тот самый, что был на Чимине. На светлой подкладке у ворота алеет большое, свежее пятно крови.
— Это было на полу, в его купе, — сообщает Юнги, и его голос снова бесстрастен, но глаза выдают живейший интерес. — Дверь была распахнута. Его нигде нет.
В воздухе повисает тяжёлое молчание. Исчезновение Хосока было тревожным. Исчезновение Чимина... оно пахнет чем-то совсем уж зловещим.
И тут Суён, бледнея ещё больше, если это возможно, издаёт тихий, сдавленный звук. Её взгляд прикован к пиджаку. Она тянется дрожащей рукой и отворачивает край подкладки. Оттуда, зажатый тканью, свисает небольшой, изящный клочок ткани. Алый. Тот самый алый, из которого сшито её платье.
— Это... это моё... — она шепчет, и её глаза округляются от чистого немого ужаса. — Он... он оторвал это... когда...
Она не договаривает, но всем всё становится ясно. Слишком ясно. Алый шёлк. Пятно крови на пиджаке её любовника. Его исчезновение. Картина вырисовывается сама собой — ссора, борьба, насилие. И эти мимолетные взгляды, прикосновения...
— Вы... вы изменяли мужу с моим помощником? — голос Хосока звучит громко и чётко. В нём нет осуждения, только констатация факта, который тут же становится достоянием всех.
Суён молчит, она просто смотрит на клочок своего платья, как загипнотизированная. Её тайна, которую она так яростно пыталась скрыть, вырвалась на свободу в самый неподходящий момент.
Подозрения, которые только что витали вокруг Юнги, теперь снова мечутся, как угорелые. Суён? Она могла поссориться с любовником, тот мог шантажировать её... Чимин? Он мог чего-то испугаться, попытаться сбежать... или его убрали, чтобы замять дело? Юнги? А не он ли подбросил эту улику, чтобы окончательно всех запутать?
Ни у кого нет алиби. Ни у кого нет твёрдой почвы под ногами. Все врут. Все что-то скрывают.
Тэхён медленно поднимается с колен. Он смотрит на окровавленный пиджак, на бледное лицо Суён, на холодное лицо Юнги. Его собственный страх достигает новой, невероятной высоты. Он чувствует, как почва уходит из-под ног. Этот поезд — сумасшедший дом на колёсах, где правда и ложь переплелись так тесно, что уже не отличить одно от другого.
Он инстинктивно отступает назад, пока его плечо не упирается в плечо Чонгука. Тот твёрдо, почти болезненно, сжимает его локоть, не давая ему упасть.
— Всё хорошо, — тихо, сквозь зубы, цедит Чонгук, его глаза мечутся, оценивая угрозы со всех сторон. — Я здесь.
Но его слова уже не так уверенны. Исчезновение Чимина, кровь, алый шёлк... это пахнет настоящей физической расправой. И это меняет всё. Теперь это не просто интеллектуальная детективная игра. Теперь это охота с кровью.
Хосок стоит посреди этого хаоса, и его лицо — маска концентрации. Он снова собирает нити, но видно, что и он ошеломлён этим новым кровавым поворотом.
— Обыскать весь поезд! — его голос гремит, заставляя вздрогнуть даже охранников. — Найдите Чимина! Живым или мёртвым! И никому не позволено покидать вагоны!
Его приказ повисает в воздухе, тяжёлый и безнадёжный. Поезд всё так же стоит на месте, в самой гущи ночи, а они заперты в стальной ловушке с убийцей, который, кажется, только начал свою кровавую работу.
Тэхён понимает, что его наивная надежда на справедливость и доброту разбивается о жестокую реальность, где у каждого свои грехи, и где следующий окровавленный пиджак может оказаться на плечах любого из них.
Sex Sax» — это легенда. Храм джаза. Место, о котором он может только мечтать. Он невольно кивает, его сердце начинает биться чаще.
— Я наблюдал за вами, — продолжает Креол, его взгляд скользит по Тэхёну, как по товару на аукционе. — У вас есть нечто… особенное. Сырое, неотшлифованное. То, что можно превратить в настоящий алмаз. Жаль видеть, как его топчут в грязи.
Он делает паузу, давая словам просочиться, достичь цели.
— Я могу предложить вам контракт. Выступление в моих клубах. Настоящая сцена. Настоящая публика, которая ценит джаз, а не… это, — он брезгливо обводит помещение взглядом. — Я сделаю из вас звезду. Покажу вас миру. Вы должны сиять, мой мальчик. Не прятаться здесь.
Тэхён слушает, и его душа поёт. Это всё, о чём он когда-либо мечтал. Избавиться от этой грязи, от этих похотливых взглядов. Петь. Просто петь для тех, кто понимает. Его глаза наполняются слезами благодарности и надежды. Он готов на всё. На абсолютно всё.
— Да… — выдыхает он, его голос дрожит. — О да! Я согласен!
Креол улыбается шире. Его глаза блестят.
— Прекрасно. У меня как раз с собой предварительный договор. Простая формальность, — он достаёт из внутреннего кармана пиджака несколько листов бумаги. — Подпишите здесь. А остальное обсудим завтра в моём офисе. Будет шампанское.
Тэхён почти не смотрит на бумагу. Мелкий шрифт, юридические термины — всё это плывёт перед его глазами. Он видит лишь обещание спасения. Обещание мечты. Он хватает ручку, которую ему протягивают, и с дрожащей от волнения рукой подписывает договор. Он продаёт душу, даже не прочитав то, что написано.
На следующий день всё происходит как в сказке. Роскошный офис. Искренние, на первый взгляд, комплименты. «Ты мой драгоценный камень». «Толпа тебя полюбит, я обещаю». «Я покажу тебе мир». Слова, сладкие, как яд. Он подписывает и основные документы, уже не думая ни о чём, опьянённый будущим.
А потом начинается ад.
Сначала — «репетиции» наедине. Слишком долгие. Слишком… личные. Похлопывания по плечу, которые задерживаются слишком долго. Взгляды, от которых становится не по себе. Потом — «деловые ужины», которые заканчиваются в личных апартаментах Креола. Первый раз, когда тот переступил грань, Тэхён попытался сопротивляться.
— Контракт, мой мальчик, — мягко сказал тогда Креол, поправляя манжеты после очередного перепиха. — В нём есть пункты о… лояльности. И о неразглашении. И, конечно, о материальной ответственности в случае срыва концертов. Ты же не хочешь всю жизнь расплачиваться за свой внезапный… уход? Или за то, что какие-то… компрометирующие фотографии увидят свет? Твой голос прекрасен, но скандал погубит тебя навсегда.
И он показал ему фотографии. И видео. Снятые скрытыми камерами в его же апартаментах.
Тэхён стоял тогда, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он был в ловушке. В позолоченной, роскошной, но абсолютной ловушке. Его мечта превратилась в кошмар. Его джаз стал треком его личного унижения. Он пел на лучших сценах, но после каждого выступления возвращался в свою клетку. Он не мог ни с кем встречаться, никуда ходить один. Он был вещью. Драгоценным камнем в коллекции сумасшедшего коллекционера.
Настоящее. Спальня Тэхёна.
Тэхён резко садится на кровати, его тело снова покрылось холодным потом. Он тяжело дышит, в горле стоит ком. Он смотрит на свои руки, которые только что держали воображаемую ручку, подписывающую его приговор.
Он был так глуп. Так наивен. Так отчаянно хотел верить в сказку, что отказался видеть правду. Он сам открыл дверь своему тюремщику и легковерно последовал за ним в ад.
Слёзы, наконец, приходят — тихие, горькие, беззвучные. Он плачет не только от страха за Чонгука, не от ужаса перед убийством. Он плачет по тому мальчику, которым он был когда-то. По той мечте, которую он так испачкал и растоптал. По той свободе, которой он никогда по-настоящему не знал.
Он закусывает кулак, пытаясь заглушить рыдания. Мигающий красный огонёк на его щиколотке кажется ему сейчас насмешкой. Его по-прежнему держат на привязи. Просто тюремщик сменился. Стены стали невидимыми, но от этого они не стали менее прочными.
И где-то там, в участке, сидит единственный человек, который пытался его от этих стен защитить. Ценой собственной свободы. Ценой всего.
Тэхён ложится на бок, подтягивает колени к груди и закрывает глаза, пытаясь поймать в памяти звук того шёпота: «Жди меня. Я вернусь».
Это обещание теперь — единственная ниточка, связывающая его с реальностью. Единственный лучик света в его личном, совершенно кромешном аду.
Тишина в квартире Тэхёна стала абсолютной, тяжёлой, как свинцовое одеяло. Он лежит, уставившись в потолок, и каждый мигающий импульс браслета на его щиколотке отмеряет секунды его заточения. Слёзы высохли, оставив после себя лишь солёную стянутость кожи и пустоту внутри. Он почти не дышит, затерявшись в лабиринте своих чёрных мыслей.
И вдруг — тихий, но отчётливый звук. Не скрип замка, а мягкий, почти неслышный щелчок, будто кто-то мастерски, без единого лишнего звука, вставил ключ и повернул его. Тэхён замирает, сердце замирает в груди, а затем начинает колотиться с бешеной силой. Это не Хосок. Не полиция. Они бы ломились, гремели.
Из прихожей доносятся шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые до боли. Шаги, которые он узнал бы среди тысяч.
Тэхён не дышит. Он не смеет верить. Он приподнимается на локте, вглядываясь в полумрак комнаты, освещённый лишь бледным светом уличного фонаря из окна.
В дверном проёме возникает силуэт. Высокий, мощный, с широкими плечами, которые кажутся ещё шире в тесном пространстве его скромной квартиры.
— Чонгук? — его собственный голос звучит хриплым, разбитым шёпотом, полным невероятной, болезненной надежды.
Силуэт делает шаг вперёд, и свет падает на его лицо. Это он. Его четкие черты, острые скулы, очевидная мышечная масса кажутся усталыми, осунувшимися, но в глазах горит знакомый твёрдый огонь. На нём тот же пиджак, что и в поезде, но галстук снят, воротник рубашки расстёгнут.
— Я же обещал, — его голос низкий, немного хриплый, будто от долгого молчания или крика.
***
Поиски длятся вечность. Они превращаются в кошмарный изматывающий марафон. Бесконечные коридоры, одинаковые купе, крики имени «Чимин», которые теряются в гудении колёс и возвращаются лишь эхом. Обыскивают каждый шкаф, каждую нишу, заглядывают под каждое сиденье. Поднимаются на крышу, рискуя сорваться под порывами ветра, — ничего. Спускаются в душные, пропахшие мазутом технические отсеки — лишь пыль и паутина. Чимина нет. Он будто испарился сквозь стальные стены поезда, оставив после себя лишь окровавленный пиджак и клочок алого шёлка — зловещие, но бесполезные улики. Ночь давно перевалила за полночь. Яркие огни карнавала за окнами сменились редкими сонными фонарями пригородных улиц. Силы на исходе у всех. Нервы оголены до предела. Истеричная решимость сменяется апатичной животной усталостью. Хосок, в конце концов, собирает всех в том самом общем вагоне. Его лицо кажется посеревшим от усталости, но глаза по-прежнему остры и внимательны. — Дальнейшие поиски безрезультатны, — его голос звучит хрипло, но твёрдо. — И опасны. Мы не можем продолжать заниматься этим посреди праздника. Из-за толпы снаружи, а также других пассажиров и экипажа, которые всё ещё в этом поезде. Это риcкованно. На данный момент у нас есть несколько лиц, причастность которых к смерти мистера Ли и исчезновению Чимина требует проверки. Остальное отходит на второй план. Расследование можно продолжить и возобновить завтра. Его взгляд скользит по ним, оценивая, взвешивая. — Госпожа Ли, господин Ким, — он обращается к ним. К Суён и Тэхёну. — Вы можете покинуть поезд. Но вы остаётесь под подпиской о невыезде. И… — он делает паузу, — …для вашей же безопасности и для чистоты расследования на вас будет надет электронный браслет. Он ограничит радиус вашего перемещения вашим местом жительства. Из-за его спины выходит один из охранников. В его руках — два невзрачных пластиковых браслета с маленьким мигающим светодиодом. Тэхён смотрит на браслет с немым ужасом. Это клеймо. Знак того, что он — подозреваемый, преступник, опасный элемент. Его губы начинают дрожать. Суён, напротив, принимает браслет с видом оскорблённой невинности, который мгновенно сменяется подобострастной благодарностью. — Спасибо, господин детектив! Я сделаю всё, чтобы помочь следствию! — она торопливо надевает браслет на щиколотку, будто это новомодное украшение, а не ошейник. Охранник подходит к Тэхёну. Тот инстинктивно отступает на шаг, натыкаясь на Чонгука. — Нет… — вырывается у него сдавленный шёпот. — Я не… я не хочу… — Это необходимо, — голос Хосока не терпит возражений. — Процедура. Чонгук молча кладёт руку на плечо Тэхёна, сжимая его. Его прикосновение твёрдое, якорное. Охранник, избегая взгляда, фиксирует браслет на тонкой щиколотке Тэхёна. Холодный пластик жжёт кожу, как самое, что ни на есть, настоящее клеймо. — А эти двое, — Хосок переводит взгляд на Чонгука и Юнги, — остаются. Их показания противоречивы, а улики требуют более детального изучения. Они проследуют со мной для дальнейшего допроса. Эти слова обрушиваются на Тэхёна как удар обухом по голове. Всё его хрупкое самообладание, державшееся на обещании Чонгука и его близости, рушится в одно мгновение. — Нет! — его крик — чистый, животный, полный отчаяния. Он бросается вперёд, цепляясь за рукав Чонгука. — Нет, вы не можете его забрать! Вы не понимаете! Это не он! Слёзы, которые он сдерживал всё это время, теперь текут ручьём, размывая остатки грима. Его тело сотрясают рыдания. — Пожалуйста… не забирайте его… — он умоляет, его голос срывается на детский беспомощный всхлип. Он обращается ко всем — к Хосоку, к охранникам, к безучастному миру за окном. — Он ни в чём не виноват… Чонгук не пытается его успокоить словами. Он просто разворачивает его к себе и крепко, почти до боли, обнимает. Он прижимает его голову к своему плечу, заглушая его содрогающиеся рыдания и громкие всхлипы своей грудью. Он наклоняется к самому его уху, и его шёпот тихий, горячий, предназначенный только для него одного, пробивается сквозь ткань пиджака и отчаяние: — Тихо, птичка. Тихо. Всё хорошо. Слушай меня. Только меня, хорошо? Забудь про всех остальных. Здесь только ты и я. А теперь слушай. Тэхён затихает, вслушиваясь в его голос, как в молитву. — Жди меня, — шепчет Чонгук, его губы касаются мочки уха Тэхёна. Тэхён ожидал другого. Он ожидал, что альфа скажет что-то вроде "Я сейчас отойду, объясню, какого вы придрались, и вернусь." Но явно не этого. Омега открывает рот, чтобы озвучить свой очевидный протест, но не успевает. Альфа его опережает: — Я знаю, знаю. Но я правда вернусь. Я обещаю. Что бы ни случилось, что бы они ни думали. Я всегда вернусь к тебе. Ты понял меня? Всегда. Не так... нет... Тэхён на это совершенно не согласен. Так дело не пойдет. Сейчас Чонгук посмотрит на него с азартом в глазах и посмеется, роняя: "Ты что, поверил? Ты же знаешь меня, я такое не оставлю бездейственно." Но этого не происходит. Вместо приятного воображаемого сценария альфа отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. И его взгляд не наполнен азартом. Он твёрдый, уверенный, полный такой непоколебимой силы, что у Тэхёна на мгновение перехватывает дыхание. В этом взгляде — обещание. Клятва, как их поцелуй раннее. То, что не могут нарушить никакие браслеты и допросы. Тэхён не хочет. Это неправильно. Чонгук этого не заслужил. Его альфа этого не заслужил. Но тем не менее, омега кивает, с трудом сглатывая ком в горле. Он больше не плачет. Он просто смотрит на него, впитывая в себя каждую черту его лица, как будто боится, что забудет. Хосок терпеливо ждёт, дав им эту минуту. Потом он кивает охранникам. — Господа. Охранники осторожно, но настойчиво берут Чонгука и Юнги под руки. Второй альфа идёт молча, с каменным, ничего не выражающим лицом. Чонгук же, перед тем как его выводят за дверь, оборачивается. Он не смотрит на Хосока, на Суён, на охранников. Он смотрит только на Тэхёна. И снова, беззвучно, одними губами, он формирует два слова: «Жди меня». Дверь вагона закрывается за ними. Стук колёс кажется теперь оглушительным. В вагоне остаются только Тэхён, Суён, кондуктор и пара охранников. Тэхён стоит неподвижно, глядя в пустоту там, где только что стоял Чонгук. На его щиколотке мерцает холодный огонёк электронного браслета. Он поднимает руку и прижимает пальцы к уху, туда, где всё ещё горят слова обещания.***
Тишина в его собственной квартире кажется ему громче, чем любой шум в том проклятом поезде. Он лежит на спине, уставившись в потолок, но видит не его, а отражение мерцающего уличного неона на глянцевой поверхности — такие же холодные и беспорядочные, как его мысли. Электронный браслет на щиколотке давит на кожу, каждое мигание крошечного красного светодиода отзывается в виске назойливым тревожным ритмом. Он ворочается, простыни путаются между ног, влажные от холодного пота. Запах стирального порошка, обычно такой успокаивающий, сейчас кажется ему чужим и тошнотворным. Он закрывает глаза, пытаясь загнать прочь образы этого дня — кровь, куклу, ярость Юнги, ледяной взгляд Хосока, и, наконец, боль его альфы. Но вместо этого его сознание, неподконтрольное и предательское, уносит его в другое время. В другое место. Туда, откуда начался весь этот кошмар. Два года назад. Клуб «Dirty Glancing». Воздух здесь густой, как сироп, и ядовитый. Он состоит из дешёвого табачного дыма, перегара, пота и отчаянной, напускной сексуальности. Стены, обитые потёршимся бархатом, поглощают свет тусклых красных ламп, создавая иллюзию интимности, которая на самом деле является лишь товаром. Со сцены доносится хриплый, надтреснутый голос певицы, пытающейся перекрыть гул пьяных голосов. Тэхён только что со сцены. Его тело дрожит от адреналина и глухой унизительной пустоты. Он спел. Он отдал им частичку своей души, своего таланта, а они… они аплодировали, свистели, закидывали его купюрами, смотря на него не как на артиста, а как на диковинную и красивую вещь. Его костюм — блестящий, слишком откровенный — кажется ему теперь грязным, липким. Он торопливо пробирается к своему столику за кулисами, стараясь не встречаться ни с чьими глазами. Именно в этот момент к нему подходит. Человек в идеально сидящем костюме, пахнущий дорогим парфюмом и деньгами. Его улыбка безупречна, но не добрая. Она оценивающая, владеющая. — Потрясающе, — говорит он, и его голос низкий, бархатный, проникающий прямо под кожу. — Просто потрясающе. Такой голос… такой талант… и пропадает здесь, в этой… помойке. Тэхён вздрагивает и пытается пройти мимо, но незнакомец мягко, но неумолимо преграждает ему путь. — Позвольте представиться. Ли Бёнджэ. Владелец нескольких джаз-клубов. В том числе, «Golden Sex». Ой, Sax. Вы слышали? Тэхён замирает. «Golden
