Ложный след на Марди Гра

      Тэхён не помнит, как оказался на ногах. Он просто кидается вперёд, через всю комнату, и сталкивается с его грудью, впиваясь пальцами в ткань пиджака, вдыхая его запах, — дорогой одеколон, смешанный теперь с запахом металла, пота и чего-то чужого, казённого. Он дрожит, как в лихорадке, не в силах вымолвить ни слова.       Чонгук молча обнимает его, его большие, сильные руки смыкаются на его спине, прижимая к себе так крепко, что у Тэхёна на мгновение перехватывает дыхание. Он чувствует каждую мышцу его тела, каждое биение его сердца сквозь ткань.       — Как? — наконец выдыхает Тэхён, уткнувшись лицом в его шею. — Они же… они арестовали тебя…       — Деньги решают всё, птичка, — тихо, прямо ему в ухо, говорит Чонгук. В его голосе нет торжества, лишь усталая, горькая уверенность. — Связи. Адвокаты. Не всё так быстро и просто, как кажется этому детективу. Они могут держать меня какое-то время, но не навсегда. Не без неопровержимых доказательств. А их нет.       Он медленно отстраняется, держа Тэхёна за плечи, и смотрит ему в лицо. Его пальцы со всей нежностью проводят по его мокрым от слёз щекам.       — Я не мог оставить тебя здесь одного. Не с этим… — его взгляд скользит вниз — на мерцающий браслет на его щиколотке, и в его глазах вспыхивает тёмный, опасный огонь. Он ненавидит это. Ненавидит, что его снова ограничили, посадили в клетку.       Тэхён смотрит на него, и его переполняют противоречивые чувства — дикое, всепоглощающее облегчение, что он здесь, и новый, острый страх — за него.       — Но они узнают! Они увидят, что ты сбежал! — его голос дрожит.       — Я не сбежал. Меня отпустили. Пока что. Под залог. Официально. Но они не знают, что я здесь, — Чонгук улыбается короткой, безрадостной улыбкой. — У меня есть немного времени. Совсем немного.       Он ведёт его, не отпуская, к кровати. Они садятся на край, и Тэхён снова прижимается к нему, как репейник, боясь, что если он отпустит, тот исчезнет, растворится в ночи.       — Я так боялся, — шепчет Тэхён, его слова приглушаются тканью его рубашки. — Я думал… я думал, они тебя…       — Тихо, — Чонгук гладит его по волосам, его движения удивительно нежные для таких крепких, мощных рук. — Всё хорошо. Я с тобой. Сейчас мы вместе.       Они сидят так несколько минут в тишине, прислушиваясь к биению сердец друг друга. Страх постепенно отступает, сменяясь другой, более глубокой и трепетной эмоцией. Осознанием этой хрупкой, украденной у судьбы близости.       — Чонгук… — тихо начинает Тэхён.       — Мм?       — Я… я не знаю, что делать. Я не знаю, кто это сделал. Я не знаю, кому верить. Я боюсь.       Чонгук тяжело вздыхает. Его грудь поднимается и опускается под щекой Тэхёна.       — Я знаю. Я… Я думал, что это был я. Но я ли?       Повисает пауза.       — Блять… чего бы оно мне не стоило, я найду того, кто это сделал. Кто посмел разрушить наши жизни. Обещаю.       Он замолкает, и в тишине комнаты слышно лишь их дыхание. Потом Чонгук медленно отодвигается и смотрит на него. Его взгляд становится мягким, почти просящим.       — Спой мне, — говорит он тихо. — Пожалуйста. Спой что-нибудь. Только для меня. Я так долго этого ждал. Слышать тебя без всей этой… мишуры. Без этих глаз. Просто тебя.       Тэхён замирает. Петь? Сейчас? Когда внутри всё разрывается на части? Но в глазах Чонгука он видит не просто просьбу. Он видит потребность. Потребность в чём-то настоящем, чистом, в этом море лжи и ужаса.       Тэхён медленно кивает, откашливается, сглатывает ком в горле. Он закрывает глаза, пытаясь отыскать внутри себя тот самый голос, который принадлежал только ему, а не мистеру Ли, не публике, не его тюремщикам.       И он начинает петь. Тихо, сначала неуверенно, почти шёпотом. Простую, старую блюзовую мелодию. Без слов. Только звук. Его голос, чистый и бархатный, без всякой аффектации, наполняет маленькую комнату. В нём — вся его боль, его страх, его тоска и… его надежда.       Чонгук слушает, не двигаясь, его глаза прикрыты. Его лицо, обычно такое суровое, сейчас расслаблено, на нём читается безграничное облегчение и что-то похожее на благоговение.       Когда последняя нота затихает, он открывает глаза. В них стоит влага. Медленно, словно боясь спугнуть хрупкое мгновение, он притягивает Тэхёна к себе и мягко укладывает его на кровать, на себя, так, что голова омеги покоится на его широкой, могучей груди. Тэхён инстинктивно прижимается к нему, его тонкое тело идеально повторяет изгибы мощного тела альфы.       — Моя певчая птичка, — глухо шепчет Чонгук, его губы касаются волос Тэхёна. — Моя прекрасная, храбрая птичка.       Его большая рука ложится на поясницу Тэхёна, прижимая его ещё ближе. Тэхён издаёт беззвучный вздох и чувственно выгибается, его бёдра прижимаются к бедру Чонгука, а его мягкая, округлая пятая точка кверху принимает соблазнительный, беззащитный изгиб в тесных шёлковых брюках. Это не осознанный жест, а чистое, животное проявление доверия и потребности в близости, в защите.       Чонгук замирает на секунду, его дыхание сбивается. Он чувствует каждую линию этого хрупкого тела, доверительно отдавшегося ему. Его рука на пояснице Тэхёна слегка сжимается, нежно, но властно, прижимая его ещё настойчивее к себе, стирая последние остатки расстояния между ними.       У альфы перехватывает дыхание. Он ощущает, как Тэхён выгибается в его объятиях. Его собственное тело мгновенно и мощно реагирует на эту беззащитную податливость. Он чувствует, как по тонкой спине омеги под его ладонью пробегает мелкая, частая дрожь — не от страха, а от предвкушения, от нарастающего внутри напряжения.       Он не двигается несколько долгих, тягучих секунд, просто дышит. Он дышит в такт ему, чувствуя, как грудная клетка Тэхёна поднимается и опускается под его собственной. Он позволяет желанию нарастать, как медленной, тяжёлой волне, смывающей все остальные мысли. Его губы продолжают мягко, почти невесомо, касаться виска Тэхёна, его волос, скользят к шее, и он вдыхает, глубоко и полно, его запах.       Запах Тэхёна — сладковатый, тёплый, сложный, с явными нотами дорогого выдержанного джина. Уникальный, опьяняющий аромат его омеги. Для Чонгука этот запах — как наркотик. Он означает дом, желание, собственничество чистейшей воды. Он зарывается носом в его шею, погружаясь в него с низким, удовлетворённым стоном.       Тэхён, в свою очередь, чувствует этот знакомый, дурманящий аромат, свой аромат, и… внутренне сжимается. Его собственный запах — джин — он ненавидит. Он напоминает ему о липком воздухе тех грязных клубов, о похотливых взглядах, о сладких, ядовитых речах мистера Ли. «Ты пахнешь дорогим алкоголем, мой мальчик, — говорил он, — как соблазнительный грех». Этот запах напоминает ему о его наивности, о той роковой ошибке — подписать контракт, не читая, довериться красивому слову. Он напоминает ему, какой ценой он расплачивался все эти годы. Он зажмуривается, пытаясь отогнать воспоминания, и глубже вжимается в Чонгука, в его запах — свежий, терпкий, спелый гранат, с лёгкой горчинкой кожи и дорогого мыла. Этот запах — его настоящее спасение. Его антидот. Он носом втягивает его, как утопающий — воздух, пытаясь им заткнуть все дыры в своей израненной душе.       Чонгук медленно, давая Тэхёну каждый шанс отстраниться, остановить его, меняет положение руки. Его большая тёплая ладонь скользит от поясницы вниз, плавно, тяжело, владеюще, по самой выпуклой и соблазнительной части его тела. По ягодицам. Он не спешит, ощущая под тонкой, почти невесомой тканью шелковых брюк всю её упругость, мягкость и идеальную форму. Его пальцы слегка вжимаются в плоть, утверждая, обладая.       Тэхён реагирует тихим прерывистым мычанием, которое застревает у него в горле. Его тело само собой, без малейшего участия разума, вжимается в это прикосновение, выгибаясь ещё больше, предлагая себя. Это ответная животная реакция его тела, кричащего «да», «больше», «я твоё». Он снова глубоко вдыхает свежий гранатовый запах альфы, пытаясь утонуть в нём, сжечь им память о джине.       — Я не хочу думать... — тихо, почти шепотом, уткнувшись лицом в его шею, начинает Тэхён. Его голос срывается, и он делает крошечную паузу, чтобы собраться, — ни о чем. Только о тебе. Сегодня. Прямо сейчас... Пожалуйста, Чонгук...       Он трётся лицом о его кожу, льнет как котёнок, ища утешения и подтверждения, что он здесь, что он реальный. Его голос дрожит от искренности и глубочайшей потребности забыться, стереть сегодняшний ужас, завтрашний страх, вчерашние ошибки.       — Мы не знаем, что будет завтра... — его шёпот становится ещё тише, ещё уязвимее. — Я не хочу жалеть, что мы упустили сегодня. Я не хочу ещё одного сожаления.       Чонгук слышит эту боль за словами. Он слышит отчаяние. И его собственное сердце сжимается. Он издаёт низкий, горловой рык — звук, полный борьбы между желанием и заботой.       — Я не хотел... — его голос хриплый, он говорит прямо в его кожу. — Ты пережил такой ужас... ты должен отдыхать, приходить в себя, а не... — его протест слабый, формальный, лишённый всякой убедительности, потому что всё его тело, каждый мускул, кричит о другом. Потому что его рука до сих пор лежит чуть ниже его поясницы, ласково сжимая нежную кожу.       Тэхён приподнимается на локте. В полумраке комнаты его глаза кажутся огромными, бездонными, полными не детской мольбы, а серьёзной, взрослой решимости человека, который знает цену своим желаниям и готов за них бороться. Он смотрит Чонгуку прямо в глаза, ища в них ответ.       И не найдя сопротивления, а лишь такую же жажду и внутреннюю борьбу, он сам наклоняется и захватывает его губы в свой плен.       Это не нежный исследующий поцелуй. Это жадный, голодный, отчаянный поцелуй. В нём — все непроизнесённые страхи, все обещания, вся та боль, которую они носят в себе. Тэхён впивается в его губы, как в якорь спасения, его язык настойчиво требует ответа.       Этот поцелуй — последняя капля, которая переполняет чашу терпения Чонгука. Его и так хрупкий контроль ломается с громким внутренним треском. Он глухо, по-звериному рычит прямо в его губы — звук, от которого по спине Тэхёна бегут мурашки, — и мощным, но точным движением переворачивает его на спину, накрывая своим телом, всей своей тяжестью и жаром.       У Чонгука есть кинк. Фетиш. И это — шея Тэхёна. Длинная, изящная, уязвимая. Та самая шея, что так прекрасно вытягивается, когда он поёт. Место, где под тонкой, почти прозрачной кожей пульсирует венка, где сконцентрировался тот самый опьяняющий, сладковато-джиновый аромат его омеги, который сводит Чонгука с ума.       Он отрывается от его губ, и его губы немедленно приникают к его шее. Он тратит на неё долгие минуты, словно пытаясь запечатлеть каждую её молекулу. Он покрывает её жадными, влажными, открытыми поцелуями, оставляя на коже тёмно-розовые следы, которые завтра придётся прятать под высоким воротником. Он кусает её — не больно, не чтобы сделать больно, а с лёгким животным давлением, достаточно, чтобы пометить своё, оставляя на память крошечные алые отметины своей собственности. Он лижет её, проводя шершавым языком по всей её длине, от ключицы до линии роста волос, ощущая её солёный вкус и вдыхая свой самый любимый в мире запах.       Для него это не просто прелюдия. Это как акт абсолютного обладания и глубочайшего поклонения одновременно. Он помечает её как свою территорию, свою самую ценную собственность, и в то же время поклоняется ей, как чему-то невероятно хрупкому и прекрасному.       Тэхён закидывает голову назад, подставляя шею ещё больше, полностью отдаваясь этому обладанию. Он тихо стонет, мычит, издаёт сдавленные, беспомощные звуки от каждого прикосновения губ и зубов. Его тело выгибается на кровати, грудь подаётся вперёд, а бёдра непроизвольно дёргаются, ища трения. Он потерян в этом море ощущений, где боль от укусов смешивается с невыносимым удовольствием, а чувство принадлежности кому-то стирает всю грязь прошлого.       Пока Чонгук полностью поглощён его шеей, Тэхён, почти в бреду, ищет свою отдушину, свой якорь. Его руки скользят вверх, по могучей спине альфы, и находят одну его руку. Его фетиш. Большая, сильная, с проступающими под кожей шрамами и выпуклыми мощными венами, рука Чонгука. Руки, которые могут сокрушать врагов, ломать кости, но с ним всегда были такими нежными. Руки, которые были его единственной защитой в этом аду.       Он с усилием отрывает её от своей кожи и прижимает тыльной стороной к своей пылающей щеке, зажмуриваясь. Кожа на руках Чонгука шершавая, мозолистая, настоящая. Затем он переворачивает её и прижимает к своим губам. Он целует его ладонь — место, где читается судьба, — с почти религиозным трепетом. Затем его губы перемещаются к суставам пальцев, к каждому пальцу, которые он засасывает по очереди, словно пытаясь вкусить ту силу, что в них заключена.       Не отпуская его руку, он начинает водить ею по своему телу. Он заставляет эти пальцы провести по своей щеке, по внутренней стороне предплечья, по своей грудной клетке, сквозь тонкую ткань блузки. Он словно умоляет эти руки, просит их касаться его везде, защищать, обладать им полностью, заставить его забыть о том, что другие руки когда-то касались его с жестокостью и собственничеством.       Эта безмолвная просьба добирается до сознания Чонгука. Он снова поднимается над ним, его дыхание сбивчиво, глаза затемнены желанием. Его взгляд тяжёлый, влажный, полный голода.       — Хочу видеть тебя, — его голос — низкое, хриплое рычание. — Всего.       Его пальцы находят край его блузки. Он медленно, с наслаждением, поднимает её вверх, обнажая сначала плоский, напряжённый живот, затем грудную клетку, соски, уже твёрдые и набухшие от возбуждения. Каждый новый участок обнажённой кожи он встречает поцелуем, лаской языком, лёгким покусыванием. Он снимает вещь полностью и отбрасывает её в темноту комнаты.       Его руки опускаются к его шелковым брюкам. Он расстёгивает пуговицу, медленно, мучительно медленно, отпуская молнию. Затем властным движением он стягивает их вместе с трусами вниз, обнажая его полностью.       Воздух мгновенно наполняется густым, сладким, мускусным ароматом. Природная смазка омеги уже обильно увлажнила его трусики, и теперь её запах, смешавшись с его уникальным джиновым ароматом, бьёт в нос Чонгука, опьяняя его, окончательно снося башню. Он замирает, глядя на него, на его полное беспомощное возбуждение, на блестящую влажную кожу его внутренней поверхности бёдер и стоящий колом аккуратный член.       Его собственное тело отвечает яростной, болезненной пульсацией. Его член, уже давно твёрдый и требующий разрядки, больно упирается в тесную ширинку его собственных классических брюк, напоминая о своём существовании. Да, не прося, а именно требуя освобождения и своего права на владение. Чонгук издаёт сдавленный стон, сжимая зубы. Он ещё теснее, ещё более властно прижимается к Тэхёну, давая тому почувствовать всю силу своего желания и возбуждения через слои ткани.       — Перевернись, — приказ звучит низко, хрипло, но без возможности ослушаться. Голос Чонгука густой от желания.       Он помогает ему перевернуться на живот, и Тэхён послушно ложится, его спина, тонкая и изящная, выгибается под ладонью альфы. Чонгук замирает на мгновение, любуясь открывшейся картиной. Его (второй) фетиш на омежью задницу, на эту идеальную, округлую, соблазнительную часть тела, проявляется сейчас в полную силу. Он смотрит, как свет выхватывает из полумрака плавные изгибы, мягкую карамель кожи.       — Выше, — снова командует он, и его руки берут Тэхёна за бёдра, властно приподнимая его. Он ловко подкладывает подушку под его живот, заставляя его принять ту самую позу, которую тот инстинктивно принял ранее — задом кверху, беспомощно и соблазнительно открытым. — Вот так. Идеально.       Его большие руки ложатся на округлости ягодиц. Он сначала просто мнёт их, с наслаждением ощущая под пальцами упругость и мягкость, проводит пальцами по тонкой талии, по мягким бокам, сжимает, заставляет плоть проступать между пальцев. Он наслаждается видом, своей властью, его податливостью.       Тэхён лежит, зарывшись лицом в подушку, его уши и шея пылают. Он слышит его тяжёлое дыхание, чувствует на себе его голодный взгляд. Ему стыдно, невероятно стыдно от этой позы, от этой демонстрации, но волна возбуждения, которая накатывает с каждой секундой, затмевает всё. Он начинает непроизвольно мелко дрожать, издавая тихие, плаксивые звуки.       — Чего ты скулишь, а? — голос Чонгука звучит над ним, он наклоняется ближе, его горячее дыхание обжигает влажную кожу. — Тебе же нравится, когда я на тебя так смотрю…       Тэхён не отвечает, лишь глубже зарывается лицом в подушку и бессознательно, совсем чуть-чуть, виляет бёдрами, предлагая себя ещё отчаяннее. Этот крошечный непроизвольный жест заставляет Чонгука усомниться в своем стальном терпении. Он низко смеётся, довольный, и его руки раздвигают его ягодицы, обнажая самое сокровенное.       — Боже, какой же ты красивый тут... — его голос становится почти благоговейным. — Весь мокрый для меня. Весь мой.       И он приступает к делу.       Первое прикосновение языка — широкого, плоского, обжигающе горячего, заставляет Тэхёна взвыть в подушку, его тело дёргается от неожиданности и шока. Чонгук не спешит. Он работает медленно, страстно, без тени стеснения. Он вкушает его, как изысканное блюдо, наслаждаясь каждым моментом. Его язык скользит по всей сжавшейся дырочке, лижет, ласкает, ощущая уникальный сладковато-мускусный вкус своей омеги, смешанный с его природной смазкой.       — Чонгук... ах... п-постой... — Тэхён пытается протестовать, но его голос — это жалкий, разбитый стон, полный противоположного смысла.       — Доверься мне, — лепечет Чонгук прямо в его плоть, и его язык становится более настойчивым. Он обводит широкие смазанные круги вокруг самого чувствительного места — сфинктера, дразня, не давая того, чего тот так ждёт. Он то замедляется, заставляя того извиваться от нетерпения, то ускоряется, вызывая взрыв новых стонов.       — Пожалуйста... — Тэхён уже не стесняется, он плачет от наслаждения, его пальцы впиваются в простыни. — Пожалуйста, прямо... прямо там...       — Где, птичка? — Чонгук поднимает голову, его подбородок и щёки уже блестят от их смешанных жидкостей. — Скажи мне. Скажи, куда тебе так сильно хочется.       — В-внутрь... — выдыхает Тэхён, совсем потеряв стыд. — Языком... внутрь, прошу...       С удовлетворённым рыком Чонгук выполняет его просьбу. Его язык становится твёрдым и острым, и он медленно проникает внутрь, раздвигая податливые влажные мышцы.       Тэхён кричит. Это чистый животный звук, который рвётся из самой глубины его души. Его тело бьётся в экстазе, он полностью теряет контроль, чувствуя, как этот жгучий сильный язык заполняет его, движется внутри него, выписывая круги, находя точки, о существовании которых он сам не подозревал.       Чонгук кайфует. Его лицо всё в смазке и слюне, он дышит как загнанный зверь, но не останавливается ни на секунду. Звуки, которые издаёт Тэхён, хныканье, его вкус, его абсолютная отдача — это лучший наркотик в мире.       — Да... вот так... принимай, — он хрипит между толчками своего языка. — Я тебя так люблю, так люблю…       Его слова, грубые и нежные одновременно, пробиваются сквозь туман наслаждения, окутавший сознание Тэхёна. Они достигают самой глубины его души, заставляя его сердце сжаться от переполняющего чувства. Сквозь частые, прерывистые стоны, сквозь хныканье и сдавленные рыдания удовольствия, он выдавливает из себя ответ, вкладывая в него всю свою боль, всю надежду, всю свою жизнь:       — И я тебя! — его голос срывается на высокую, визгливую ноту, когда язык альфы касается особенно чувствительного места, но он заставляет себя продолжать, цепляясь за сознание. — Больше всего на свете... люблю... ах!.. Люблю...       Эти слова, вырванные у него волной удовольствия, звучат как самая искренняя клятва. Чонгук слышит их, и его яростные ласки на мгновение становятся ещё нежнее, почти благодарными, прежде чем снова набрать интенсивность.       Чавканье заполняет спальню, смешанное с гортанными рыками и разрушенными всхлипами.       Но всему приходит конец. Внезапно Чонгук останавливается. Он отрывается от него с громким мокрым чмоканьем, его тяжелое дыхание заполняет тишину комнаты.       Тэхён издаёт разочарованный, дрожащий выдох, его всё тело содрогается от немой дрожи, от внезапной пустоты и незавершённости. Он хочет протестовать, хочет умолять его продолжить, но слова застревают в его горле, превращаясь в жалобный и недоуменный стон. Он беспомощно ёрзает бёдрами, пытаясь вернуть хоть какое-то трение, его дырочка рефлекторно сжимается вхолостую, требуя заполнения.       — Тише, птичка, — его голос хриплый, но твёрдый. — Всё только начинается.       И прежде чем Тэхён успевает что-либо понять, он чувствует новое прикосновение. Не влажный жар языка, а прохладу воздуха и затем — твёрдое, уверенное прикосновение подушечек пальцев. Больших, умелых, знающих своё дело, пальцев Чонгука.       Один длинный, указательный палец, смазанный его же собственной смазкой и слюной альфы, легко, почти без сопротивления, скользит внутрь него. Природная смазка омеги сделала своё дело — он податлив, влажен и готов, его тело жаждет этого больше, чем чего-либо ещё.       — Вот так... — бормочет Чонгук, наблюдая, как его палец исчезает в глубине его тела. — Такой открытый для меня.       Он начинает двигать пальцем, сначала медленно, позволяя тому привыкнуть к новым ощущениям. Но очень скоро его движения становятся увереннее, целеустремлённее. Он ищет. Его палец скользит по внутренним стенкам, исследуя каждую складку, каждый сантиметр. Он использует его же смазку, размазывая её, играя с ней, с лёгкостью вводя второй палец. Тэхён стонет, уже не в состоянии сдерживаться, его звуки становятся громче, отчаяннее.       И тогда Чонгук находит то, что искал.       Он нажимает.       Тэхён замирает на мгновение, его глаза широко распахиваются, полные немого изумления и шока от абсолютно нового сокрушительного ощущения. Внутри него, в самом тайном месте, будто вспыхивает маленькая яркая звезда. Волна чистого нефильтрованного удовольствия, настолько интенсивного, что оно граничит с болью, прокатывается по всему его телу, от кончиков пальцев ног до корней волос.       — А-а-ах! — его крик разрывает тишину комнаты — громкий, пронзительный. Его спина выгибается неестественной дугой, будто его бьёт током, его пальцы судорожно впиваются в простыни, вжимаясь в них.       Чонгук не останавливается. Он снова нажимает на тот самый комочек нервов, уже целенаправленно, с лёгким крутящим движением, наблюдая, как тело под ним бьётся в экстазе.       Тэхён запрокидывает голову назад, его шея вытягивается, рот открыт в беззвучном крике. Он не может выдержать этого — это слишком. Он с силой закусывает свою опухшую нижнюю губу, пытаясь заглушить новые вопли, и снова с рыданием падает лицом в подушку, зарываясь в неё, чтобы подавить звуки. Но это бесполезно. Глухие, отчаянные, непрекращающиеся стоны вырываются из его груди, в такт каждому движению пальцев Чонгука.       Его дырочка, та самая, что только что так жалобно сжималась в пустоте, теперь судорожно, почти болезненно сжимается вокруг пальцев Чонгука. Но это не сопротивление. Это немая, отчаянная просьба. Мольба. Мольба о большем. О том, чтобы эти пальцы были толще, длиннее, чтобы они были заменены чем-то гораздо более внушающим, что сможет заполнить эту пустоту и достичь той самой точки, что срывает тормоза. Каждое сжатие, каждое подрагивание его внутренних мышц кричит одно и то же: «Пожалуйста. Нужно больше. Нужно всё».       И Чонгук даёт ему это «больше и всё».       С низким сдавленным стоном он вынимает свои мокрые пальцы. Тэхён издаёт жалобный протестующий звук от внезапной пустоты, но ему некогда скучать. Он слышит за спиной резкие торопливые движения. Шуршание ткани. Глухое ругательство. Он оборачивается и видит Чонгука, его лицо искажено гримасой нетерпения, расстёгивает свою ширинку, с силой стягивает вниз брюки вместе с чёрными боксерами, освобождая наконец своё напряжение.       Его член — твёрдый, почти пугающий в своих полноте, размере и готовности — упруго выскальзывает наружу. На кончике головки уже блестит выступившая предэякулятная жидкость. Чонгук с хриплым пыхтением, как заправский паровоз, набирающий обороты, проводит по нему своей огромной жилистой ладонью несколько раз, смазывая его по всей длине, смешивая собственную влагу с его смазкой. Его движения резкие, немного неуклюжие от нахлынувшего желания.       — Готовься, птичка, — его голос — сплошная хриплая вибрация. — Принимай.       Он нависает над ним снова, его руки хватают Тэхёна за бёдра, приподнимая его ещё выше, делая ещё беспомощнее. Он направляет свою сочащуюся головку к его подготовленному влажному входу. Головка упирается в мышечное кольцо, которое судорожно сжимается и тут же расслабляется, приглашая, умоляя.       И он входит. Не резко, не грубо. А медленно. Невыносимо медленно и тягуче. Он входит в него, как в расплавленное масло, но с непреодолимой силой, заполняя его, растягивая, заставляя каждый миллиметр его внутреннего пространства осознать и принять новый невероятный объём. Это болезненно-приятное огненное чувство заполненности, которого он так жаждал.       Тэхён замирает, его глаза закатываются под веки. Он издаёт не стон, а длинный, сдавленный, мычащий звук, полный переполняющих чувств: боли, облегчения, наслаждения, полного подчинения. Его пальцы снова впиваются в простыни, его тело напрягается до предела, пытаясь адаптироваться к этому вторжению.       Чонгук замирает, полностью погрузившись в него, его лоб падает на спину Тэхёна, он тяжело и прерывисто дышит, сдерживая себя, давая тому привыкнуть.       — Боже... ты... — он хрипит, его голос полон благоговейного ужаса и восторга.       И затем он начинает двигаться.       Он не просто долбит его, он влюбляется в него каждым движением. Прижимаясь к нему всей грудью, его потная, мощная грудь прилипает к его горячей спине. Одна его большая шершавая ладонь ложится на горло Тэхёна — не сдавливая, не перекрывая дыхание, а просто лежит там, тяжёлая и владеющая, большой палец отводит его голову в сторону, обнажая шею для поцелуев. Другая его рука сжимает его пышное бедро, притягивая его ещё ближе с каждым толчком, контролируя глубину и угол.       Тэхён активно двигается навстречу ему, отталкиваясь от кровати, встречая каждый его толчок ответным движением бёдер, полностью отдаваясь, доверяя, отдавая ему весь контроль.       — Малыш… мой самый любимый, самый сладкий… — загнанно лепечет альфа между сбившимися вздохами.       Комната наполняется множеством звуков: громкое, хриплое дыхание Чонгука, влажные звуки их соединённых тел, шлепки кожи о кожу, приглушённые, но отчаянные стоны Тэхёна, которые он пытается заткнуть, кусая подушку.       Чонгук наклоняется ближе к его уху, его губы касаются раковины, и он начинает шептать. Его слова — смесь грязных, животных стонов и нежнейших, самых сокровенных признаний.       — Ты... ты так прекрасен... так сдавливаешь меня... — он вгоняет в него себя особенно глубоко, заставляя Тэхёна взвыть. — Всё моё. Слышишь? Весь ты... только мой. И я никому... ни-ко-му... тебя не отдам... Никогда.       Его слова становятся сигналом. Его бедра, до этого двигавшиеся с глубокой, почти медитативной тягой, начинают ускоряться. Ритм меняется. Он становится более резким, более требовательным. Каждый толчок теперь достигает самой глубины, каждый выход — лишь для того, чтобы с новой силой врезаться в него.       Тэхён тонет в этом море ощущений. Его сознание уплывает, оставляя лишь животное базовое восприятие удовольствия, которое бьёт по нему волна за волной. Он уже не стонет, а плаксиво хнычет, его звуки — это сплошной прерывистый поток отчаяния и блаженства. Его ногти впиваются в простыни, его тело покрывается испариной.       — Быстрее... — его голосок — жалкий, разбитый шёпот, едва слышный между его же собственными рыданиями. — Пожалуйста, Чонгук... ещё... ещё быстрее...       Это всё, что нужно Чонгуку. С низким победным рыком он выходит из него почти полностью, заставляя Тэхёна взвыть от потери, и мощным движением переворачивает его на спину. Он хочет видеть его лицо. Он хочет видеть, как омега теряет рассудок.       Тэхён лежит на спине, его глаза блестят от слёз, его губы опухшие и разомлевшие. Его худые изящные ноги Чонгук без особого труда закидывает себе на мощные широкие плечи, открывая его полностью для себя, для своего взгляда и для своего члена. И без промедления, одним точным, мощным движением, он снова входит в него, до самых потяжелевших яиц, создавая громкий шлепок таза об ягодицы.       Тэхён снова вскрикивает, его голос срывается. Эта позиция совершенно другая. Член вгоняется внутрь ещё глубже. Более унизительная и более возбуждающая одновременно.       Чонгук наклоняется над ним. Его грудь касается его груди. И его рот находит его левый сосок.       Он не просто целует его. Он покрывает его жадными влажными поцелуями, затем зажимает порозовевшую, набухшую до твёрдой бусины плоть между губами, и начинает сосать, сильно и жадно, с громкими мокрыми чмоками. Тэхён вздрагивает всем телом, новый шквал ощущений обрушивается на него. Его сосок — невероятно чувствительный — становится эпицентром нового витка удовольствия.       Но Чонгук не останавливается на этом. Он оттягивает сосок и слегка покусывает его, заставляя Тэхёна взвыть от щекотливой боли, смешанной с наслаждением. Затем он захватывает его зубами, не больно, но достаточно ощутимо, и слегка оттягивает, играя с ним, дразня.       Он переходит к другому соску, уделяя ему такое же пристальное, почти одержимое внимание, пока Тэхён беспомощно бьётся под ним, его стоны становятся всё громче, всё менее связными.       А тем временем его бёдра не останавливаются ни на секунду. Он вдалбливается в него, каждый толчок точь-в-точь попадает по той самой точке, по простате, которую он так мастерски нашёл пальцами ранее.       Вот он — кульминационный удар. Самый точный, самый глубокий.       Тэхён замирает. Его глаза закатываются так, что видны только белки, его рот беззвучно открывается в немом крике. Его брови сводятся вместе домиком от нахлынувшего, совершенно непереносимого удовольствия, и по его лицу ручьём текут слёзы. Громкое, надрывное всхлипывание вырывается из его груди — звук абсолютной потери контроля, абсолютной капитуляции перед наслаждением.       Чонгук видит это. Чувствует, как его тело начинает сжиматься вокруг него с невероятной судорожной силой, готовое вот-вот взорваться. И это сводит его с ума, становится последней каплей.       Он с силой вгоняет в него себя в последний раз, до самого основания, и замирает, впиваясь зубами в его шею. В ту самую пульсирующую венку. Он кусает сильно, по-звериному, помечая его в момент пика удовольствия, впиваясь в плоть, чувствуя её вкус на языке. Но недостаточно сильно, чтобы оставить настоящую метку. Это одновременно инстинктивный жест альфы и проявление глубочайшей дикой связи.       Этот укус, эта боль, смешанная с невероятным удовольствием, становятся триггером для Тэхёна. Его тело взрывается изнутри. Волна оргазма накрывает его с такой силой, что у него темнеет в глазах. Он брызгами кончает между их тел, молча, содрогаясь в немом крике, его внутренности судорожно и ритмично сжимаются вокруг члена Чонгука.       Это сжатие, это горячее пульсирование добивает Чонгука. С низким, протяжным стоном, который больше похож на рык, он быстро выходит и изливается на плоский живот омеги, покрывая нежную кожу белесыми густыми разводами, его собственное тело бьётся в конвульсиях наслаждения.       Их крики, стоны и рыки заглушаются кожей, поцелуями в шею и в спутанные волосы. Они замирают, сплетённые в один потный, дрожащий, перепачканный клубок, дыша друг в друга, пока волны удовольствия медленно отступают, оставляя после себя лишь тяжёлую довольную усталость и абсолютную безмолвную близость.       Всё тело Чонгука обмякло, стало тяжёлым и расслабленным, но он не отпускает его сразу. Он тяжело дышит, его грудь поднимается и опускается под грудью Тэхёна, как наковальня. Всей своей мощной потной тяжестью он прижимает его к промокшему матрасу, словно пытаясь вдавить его в саму кровать, сделать его своей неотъемлемой частью, спрятать от всего мира.       Его губы, ещё секунду назад кусающие и жадные, теперь становятся мягкими и ленивыми. Он продолжает покрывать ими его плечи, его лопатки, его грудь, на которую он теперь облокотился. Эти поцелуи уже не несут в себе страсти, лишь бесконечную, усталую нежность, благодарность и немое обладание. Он целует следы от своих зубов на его шее, словно пытаясь залечить их, сгладить проявленную дикость.       Он чувствует, как Тэхён под ним полностью обмяк, превратился в тряпичную куклу, и только лёгкая, едва заметная дрожь, время от времени пробегает по его измученному наслаждением телу.       Только тогда Чонгук с неохотой отстраняется, и Тэхён издаёт тихий, сонный, почти детский вздох — смесь облегчения и сожаления от потери тепла.       Не давая тому остыть или почувствовать себя покинутым, Чонгук переворачивается на спину и сразу же властным движением притягивает Тэхёна к себе спереди. Он укладывает его на себя, как одеяло, чтобы тот мог раскинуться всей своей хрупкостью на его широкой груди. Голова Тэхёна сама собой находит удобную ложбинку под его ключицей.       Они лежат, сплетённые воедино. Их кожа липкая от пота, смазки и других жидкостей, но никому из них нет до этого дела. Их дыхание постепенно выравнивается, синхронизируется, становясь глубоким и медленным. В комнате пахнет сексом, дорогим джином и свежим гранатом — их смешанный, теперь уже неразделимый аромат.       Чонгук не перестаёт его трогать. Его большая ладонь медленно, гипнотически гладит его по волосам, смахивая влажные пряди со лба. Затем его пальцы спускаются на спину, скользят по позвоночнику, рисуют бессмысленные круги на его пояснице. Каждое прикосновение говорит без слов: «Ты здесь. Ты со мной. Ты в безопасности».       Он наклоняется и губами касается его макушки, вдыхая его запах, теперь уже чистый, без примеси страха и боли.       — Спи, детка, — его голос низкий, хриплый от напряжения, но невероятно мягкий. — Я никуда не уйду. До утра я здесь.       Эти слова становятся последним щитом, который рушит все оставшиеся барьеры. Тэхён не отвечает. Он уже на грани. Он лишь издаёт тихое довольное урчание, похожее на мурлыканье котёнка, и его пальцы слабо сжимают кожу на боку Чонгука.       Его дыхание становится совсем ровным и глубоким. Веки смыкаются. Сознание, наконец-то, отпускает все тревоги, все страхи перед завтрашним днём, все воспоминания о прошлом. Он засыпает. Крепко, глубоко, как не спал много дней. Под тяжестью и теплом своего альфы, под мерный стук его сердца у своего уха он чувствует себя в полной, абсолютной безопасности. Впервые за долгое-долгое время.       Мигающий красный огонёк на его щиколотке продолжает отсчитывать секунды его несвободы. Но сейчас он кажется всего лишь далёкой неважной букашкой, светящейся в темноте. Он ничего не может сделать с тем ощущением безопасности, что этой ночью дал ему Чонгук.