Клетка из золота

Дни сливались в однообразную вереницу экранов, игр и книг. Поначалу Пабло обрадовался телевизору и Плейстейшену — он играл в FIFA, смотрел старые матчи, зависал в меню Netflix, пролистывал детективы, фантастику, даже что-то из классики. Но как быстро всё это потеряло вкус. Радость оказалась иллюзией — вроде свободы, но с золотыми наручниками. Шторы, закрытые наглухо, окна, не открывающиеся вовсе. Чужой воздух, чужие стены. Он чувствовал, как разум его, будто клетка, становится теснее. Поздним вечером, сидя на подоконнике, он снова смотрел в холодное, безжизненное небо. Там, за высокими заборами, была жизнь. Его друзья. Его обычные, нормальные дни. Дворы Барселоны, жаркое солнце, вода из пистолетов, смех. Сейчас — только тишина, пропитанная чужим контролем. Вдруг — звук. Тихий, но чёткий. Щелчок замка. Он обернулся. Джуд. Неожиданный, как удар. Статный, высокий, молчаливый — и сегодня с каким-то новым напряжением в лице. Взгляд острый, губы сжаты. Пабло вскочил на ноги, сердце резко забилось. Неужели что-то случилось? Или… что-то будет? Джуд ничего не сказал. Просто сел на край кровати и медленно, без слов, жестом показал — подойди. Пабло не двинулся с места. Он сжал зубы. Он не был игрушкой. Не был чьим-то питомцем. В нём закипала злость, хоть и сдерживаемая страхом. — Пабло. Не испытывай меня. Подойди. — голос был спокойным, но за ним чувствовалась угроза. Глубокая, почти сдерживаемая ярость. Пабло, сжав кулаки, шагнул вперёд. Он не хотел. Но пошёл. Потому что не знал, чем обернётся неповиновение. Джуд резко потянул его, усадил к себе на колени, обхватил руками и уткнулся лицом в шею. Словно кто-то выдернул у Пабло воздух из груди. Он замер, как статуя. Сердце в груди било тревогу, руки повисли беспомощно, кожа словно обожглась от чужого дыхания. — Что… ты делаешь… — начал он. — Молчи, — прервал Джуд тихо, резко. И в этом слове не было ласки. Не было утешения. Только приказ. Как будто Пабло — не человек. А антидот от тревоги. Лекарство. Джуд обнимал его — крепко, почти судорожно. Его дыхание становилось тише. Молчание — глухое, липкое, пугающее. Пабло не знал, что делать. Ни один мускул не шевелился. Он чувствовал себя как будто застывшим в чужом сне, откуда нельзя вырваться. А потом Джуд отстранился. Резко. Молча. Поднялся, пригладил рукав — и вышел. Просто вышел, не глядя. Как будто ничего не произошло. Пабло остался один. Он так и не двинулся. Сердце всё ещё грохотало. Кожа горела от ощущения чужого тела.

***

Англия. Стоурбридж. Тусклое утро стелилось над старыми улицами, будто само не решаясь окончательно проснуться. Черная машина медленно остановилась перед запущенным, но все ещё величественным особняком, чьи тени времени оставались глубоко вписанными в потрескавшиеся стены и пыльные окна. Джуд вышел, не спеша закрывая дверцу, и, бросив взгляд по сторонам, неожиданно заметил припаркованную чуть дальше машину. Легкий вздох — почти раздражённый — сорвался с его губ, прежде чем он распахнул старую дверь, шагнув в гулкую тишину дома, который пах влажной древесиной, воском и временем. — Джуд! Мой милый, ты тоже здесь! — из-за кухни, с привычной суетливостью, вышла пожилая женщина, вытирая руки о кухонное полотенце, как будто и не прошло столько лет. — Тётя Грейс, — с лёгкой, редкой улыбкой он обнял её, ощущая, как в груди странно кольнуло, — а где дядя Джордж? — Как всегда, в саду. Вечно среди своих деревьев. — Она махнула рукой с усталой добротой. — Вы с Джобом могли бы хотя бы предупредить заранее. Я бы испекла ваше любимое печенье… — Вот теперь я точно сожалею, что не предупредил, — протянул Джуд с притворной серьёзностью, наблюдая, как тётя Грейс качает головой, бормоча себе под нос, и уходит обратно на кухню. В гостиной было всё так же: те же старые кресла, шторы с немного выцветшим узором, и на журнальном столике — рамка с семейной фотографией. Джуд осторожно взял её в руки. Он, Джоб, их отец… и мать. Та, что исчезла однажды, оставив в доме пустоту, с которой не справлялись ни время, ни взросление. За его спиной кто-то откашлялся — сдержанно, почти смущённо. Джоб, одетый в простую куртку, не спеша опустился рядом, бросив на диван налитое красное яблоко. — Тётя Грейс выгнала меня из кухни. Сказала, что я мешаю ей создавать магию, — пробормотал он, взъерошивая волосы. — Но я успел схватить это. — Он демонстративно откусил кусок, глядя в сторону. — Как в детстве. На лице Джуда мелькнула улыбка — тихая, почти невесомая, но всё же настоящая. Они посмеялись — не громко, но искренне — и смех прозвучал странно чуждо в этих стенах, слишком долго не знавших ничего, кроме тишины. — Я хотел извиниться, — сказал Джоб спустя минуту молчания, нервно потирая ладонь о колено. — Я перегнул. Просто… Я не хочу, чтобы с тобой снова случилось то, что случилось с Лукасом. Джуд молчал, сжав челюсти. Глаза его были направлены на фотографию, но взгляд будто скользил сквозь стекло в другое время. — Ты же понимаешь, — продолжил Джоб тише, — что такими методами ты никого не сделаешь своим. Они могут улыбаться, могут соглашаться… но если внутри них живёт страх — ты не получишь ни верности, ни чувства. — Лукас предал меня, — наконец отозвался Джуд, его голос был спокойным, но в нём дрожала сталь. — И получил по заслугам. Я не собираюсь повторять ошибки. Он был слишком свободен. А теперь — никто, кроме меня, не приблизится к Пабло. Ни охранники, ни прислуга. Никто. — И ты правда думаешь, что изоляция сделает его твоим? — Я не думаю. Я знаю. Я владею. А не пытаюсь влюбить его в себя. — Ты говоришь это так, будто человек — вещь. — Для меня он — моя вещь. — Джуд сказал это тихо, глядя брату прямо в глаза, без следа сомнений. — И мне не нужно, чтобы он любил. Мне нужно, чтобы он принадлежал. Джоб, казалось, хотел возразить, но лишь выдохнул, опуская взгляд. — И всё же… как его зовут? — почти шёпотом спросил он. — Пабло. Испанец. Маленький, колючий, яркий. Ты бы видел, как он смотрит, когда я подхожу слишком близко — будто выбирает, врезать мне или убежать — Дерзкий, значит, — пробормотал Джоб. — Тогда понятно, почему ты до сих пор не заскучал. — Когда-нибудь я вас познакомлю, если он адаптируется. Где-то с кухни тётя Грейс позвала их по имени, её голос был всё тем же — твёрдым, но добрым. Джуд и Джоб переглянулись, и, не сговариваясь, почти одновременно бросились с места, посмеиваясь и толкаясь локтями. Как раньше. Как будто ничего не изменилось. Как будто они — всё ещё те самые мальчики, которым мама когда-то обещала испечь двойную порцию печенья.