Клетка из золота

Утро, наконец-то подарившее солнце, встретило его теплым светом и ароматом сырой травы. Стоило Пабло переступить порог особняка, как свежий воздух ударил в легкие, почти ошеломляя — настолько давно он не чувствовал настоящего ветра на коже. Он замер, прикрыв глаза, и сделал глубокий вдох. Словно впервые за долгое время дышал по-настоящему. Мир снаружи был таким же, как прежде — иным казался только он сам. Наклонившись, он завязал шнурки на кроссовках, и внезапно, в самой обыденной детали, память предательски защемила сердце. Раньше он постоянно ходил с развязанными — неумелый, упрямый, маленький. Пока однажды не Педри, измученный его постоянными падениями, не научил его, сдерживая раздражение. «Вот, просто возьми и потяни сюда… нет, не так, Гави!» И всё же научил. С тех пор он никогда не ходил с развязанными. Он опустил голову, чтобы скрыть подступившие слезы, но не дал им упасть. Просто смахнул их, как пыль. И побежал. Он бежал, впитывая каждое движение. Сначала тяжело, тело еще не привыкло, сердце бешено колотилось, а грудь сжималась, но с каждым кругом становилось легче. Он бежал, чтобы почувствовать себя собой. Но и не только. Он бежал, наблюдая. Запоминал, сколько камер, где стоят охранники, какой из них кажется более рассеянным. Если шанс когда-нибудь появится — он будет готов. Через десять кругов он остановился. Влажная от пота майка прилипла к спине, дыхание сбилось, а лицо раскраснелось. Но он смотрел в зеркало, стоя уже в комнате, и впервые за долгое время улыбался себе. Даже в этом теле, ослабленном и чужом — он узнавал себя. Он принял душ, сменил одежду и вскоре охранники отвели его на террасу. Ни одного слова, ни одного взгляда — только сопровождение, точное и выверенное, как у заключённого. Там, на террасе, за столом с белоснежной скатертью и аккуратно разложенными приборами, сидел человек. Спиной — но Пабло знал этот силуэт. Только не всё было… точно. Что-то вызывало сомнение. — Спасибо, за то, что разрешил бегать, — тихо сказал он, подходя ближе. Но когда мужчина поднялся и обернулся, Пабло застыл. Это не был Джуд. Похожий. Чрезмерно. Та же осанка, та же густая чёрная линия волос, даже улыбка почти совпадала. Только глаза — другие. Мягче. Тот протянул руку и с лёгкой полуулыбкой произнёс: — Ты, должно быть, Пабло. Меня зовут Джоб. Я — младший брат Джуда. Он говорил спокойно, без нажима, без угрозы. Обычный голос — почти обычный человек. Пабло неловко пожал протянутую руку — прикосновение было сухим, но искренним. После недель, проведённых в изоляции, сам факт чужого присутствия с открытым лицом вызывал внутренний протест. Но в то же время — обострённое любопытство. Дверь снова отворилась, и теперь вошёл Джуд. Его взгляд молниеносно вцепился в их сцепленные руки. Челюсть чуть напряглась, брови сошлись, как всегда, когда он был недоволен. — Разве я не говорил тебе, чтобы ты не прикасался к нему? — холодно бросил он брату, в голосе звенело раздражение. — Господи, ты что, даже ко мне будешь ревновать? — усмехнулся Джоб, усаживаясь обратно и кидая в рот панкейк. Джуд ничего не ответил, просто сел и начал есть, будто ничего не случилось. Пабло молча опустился на своё место, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он поймал себя на том, что ест осторожно, будто его действия могут быть неверно истолкованы. Разговор братьев тем временем продолжался — сухо, по-деловому, почти на другом языке: — Семья Бернардо выходит за рамки, — бросил Джуд, наполняя стакан апельсиновым соком для Пабло. — Говорят, они объединились с семьей Кабрера. Сможешь найти что-нибудь? — Дай мне время до обеда, — ответил Джоб, не поднимая взгляда от телефона. Пабло жевал, не вникая в детали. Он не знал, кто такие Кабрера, и не понимал, почему о них говорят на завтрак. Но он понял главное — вокруг Джуда что-то надвигается. Что-то, что может заставить всю эту выстроенную им «клетку» дрогнуть. После завтрака, в котором, несмотря на солнечный свет и панкейки с апельсиновым соком, витало ощущение опасного равновесия, Гави сопроводили обратно в его комнату. Всё по-прежнему — охранники, короткое молчание, звяк замка, одиночество. А в это время, за другой дверью, на другом этаже, в другом, куда более властном и тяжёлом мире, Джуд Беллингем направлялся в свой кабинет, тот самый, где стены словно впитывали напряжение дел, и каждая папка на столе могла изменить ход чего-то гораздо большего, чем жизнь одного человека. Он работал — методично, сосредоточенно, отмечая красными линиями цифры и имена в документах, когда в дверь, почти лениво, постучали. Не дожидаясь ответа, Джоб вошёл, небрежно опускаясь в кресло напротив стола, будто пришёл не на совещание, а просто убить время в компании старшего брата. — Ну? — коротко бросил Джуд, не отрывая взгляда от бумаг. — Что удалось нарыть? — Да, всё оказалось проще, чем я ожидал, — с ленцой отозвался Джоб, положив на стол тонкую, аккуратно оформленную папку. — Я даже удивился, насколько они беспечны. Джуд открыл досье, и первое, что он увидел — фотография. Молодой парень, с едва пробившейся щетиной, упрямыми скулами и настороженным взглядом. Казалось, он ещё не понимал, что эта фотография уже положила конец его спокойствию. — Самый младший сын Диего Бернардо, — начал Джоб с мрачным удовлетворением. — Внебрачный. Мать — модель, без особого статуса. Сам парень — Матео. Девятнадцать лет. Учится в Оксфорде. Не охраняется. Живёт почти что открыто. Джуд провёл взглядом по строкам, задержался на графе с расписанием, привычками, расписанием занятий. Он почти слышал, как щёлкает механизм, замыкаясь. Это было оружие. И он собирался использовать его. — Ты знаешь, что делать, — негромко сказал он, не поднимая глаз. — Он должен быть здесь до завтрашнего утра. Джоб кивнул, в его движении сквозила насмешка, но за нею — железная решимость. — Как скажешь, сэр, — отозвался он нарочито серьёзным, почти театральным тоном, словно всё происходящее — не что иное, как очередной акт старой, кровавой пьесы. Он вышел так же, как и вошёл — бесшумно, как тень. А Джуд остался один, глядя на фотографию юноши, который ещё не знал, что уже стал разменной монетой в игре, где на кону стояло нечто большее, чем его судьба.